Танцуя с чудовищем

Когда облака будут сгущаться, А грозы начнут свирепствовать Ты все равно будешь в безопасности В моих объятиях. ___________________________ Plumb - In my arms       На следующее утро пациенты встречают Эрена в столовой под улюлюканье и бурные аплодисменты. Клару же вызывают к главврачу на «ковер». — У тебя совсем мозгов нет, девка? — рычит на нее начальник.       По фамилии Клару редко здесь называют: с такой фамилией почетный командир. А еще у дьявола, с острова этого проклятого, такое же имя, которым он поделился и с ней.       Кларе откровенно хреново. Ее с самого утра тошнит. И тело все отзывается болью при каждом неловком движении.       Клара вздыхает сипло, ладонью трет шею, где алеет оставленный Эреном след. От криков голова начинает болеть сильнее, а в редкие паузы звенит так противно внутри, что, кажется, еще вот-вот — и голова попросту лопнет! — Мало того, что командира Йегера развлекаешь, так решила еще и солдатню утешить? А если об этом узнают марлийцы? Ты подумала, что тогда будет?       Клара смотрит на врача с печалью и болью. Солнце, светящее чуть наискось в окно, заставляет слезиться глаза.       Не жалеет, не думает. Раскаянье к ней еще не пришло; ошибок своих осознать не успела. Пока только боль в теле одна уживается, выпихивая за пределы все, что лишние страдания приносило: мысли, чувства, стыд, страхи… Клара о воде думает, о том, что могла бы за раз целое ведро вылакать. Думает о мягкой подушке: как было бы приятно устроиться на ней головой!       Но ее ругают, как провинившуюся девчонку, от души поносят, всерьез думая, что ей не все равно.       Перед всеми заискивать, улыбаться, изображая последнюю дуру, ей все еще необходимо; терпеть на пределе всех своих внутренних резервов. Любых человеческих сил...       Так надо. Потерпи еще чуть-чуть. Потом это все тебе воздастся…       Кларе, если честно, уже надоело играть в эту игру. — Извиняюсь, конечно, но как они это узнают? Вы им скажете? А нахрена? Пациенты? Так мы же в дурдоме. Мало ли, что этим психам привидеться может.       Врач головой качает с неодобрением: что с этой пропащей говорить? — Да и какое этим чинушкам дело, с кем я развлекаюсь? Командир, солдат… им же без разницы. Для них мы все дьяволы, и пока в своем дерьме медленно запекаемся — им до наших копошений и дела нет. — Твое счастье, что вчера марлийцев не было на территории, — пробормотал себе в усы разозленный вконец главврач. — Вот видите! — обрадовалась Клара, что опасность прошла мимо нее стороной. — Не обольщайся, девчонка. Добропорядочным элдийцам ни к чему проблемы, так что эту историю я как-нибудь замну. Но Зику Йегеру обязательно скажу, чтобы он тебя забрал — пусть что хочет там с тобой делает.       Клара бы поспорила, напомнила бы, что не Зик решил ее в психушке оставить, а так решила верхушка Марли. Но да, будет очень скверно, если о вчерашнем узнает кто-то, кому знать это было ни к чему.       Нет, больше никогда, ни за что она ничего пить и курить не будет, что ей сомнительные личности предлагают. И Эрену не позволит предаваться непозволительной праздности. Страдает — вот пусть во всей полноте ощущений прочувствует последствия своего идиотского плана.       Клара из кабинета выходит, в развалку медленно по залитому солнцем коридору бредет.       Обычно все тучи да тучи, а солнце появлялось только к вечеру, окрашивая небо в кровавый закат. Или же просто Клара ничего не замечала? В глаза бросались вот такие близкие ее внутреннему миру мелочи. Все, что могло иметь определение «кровавый» она замечала быстро; подмечало сознание, выискивая скрытый, мистический смысл.       А вот жизнь проходила мимо. Клара жить совсем не успевала. Все нервы — словно канаты натянутые, ведь под ногами тонкая паутинка, по которой она шла в неудобных туфлях без страховки. А там, под каблуками, зияла бескрайняя пропасть. Упадет — уже не взлетит.       Какое тут солнце, боже. Какая еще, к черту, жизнь?       Она идет в сестринскую, чуть ли не наощупь из-за слез, стоящих в глазах, и, держась за стены, из последних сил подходит к шкафам. Оттуда — шприц и обезболивающее; закатать рукав и в вену себе вогнать иголку. Почти хорошо попала, но завтра все равно будет болеть рука. Ну, и да ладно — просто досадный пустяк.       И вдруг дверь открывается; Клара морщится от скрипа ржавых петель: кого еще сюда черт принес...       Клара нахмурилась, окинув «коллегу» пасмурным, тяжелым взглядом. Видеть ее — особенно ее — выше Клариных сил. Кларе в принципе никого сейчас видеть не хочется, слышать голос, вести разговор. — Избавь меня, пожалуйста, от своих ядовитых комментариев. И без тебя тошно. — Клара действует на опережение — как есть, что тошнит от всего она говорит. Вздохнув, проходит к дивану и успевает заметить, как маленький рот Илмы расползается в мерзкой улыбке. — Не сомневаюсь, — с неприкрытым довольством тонко улыбается Илма. — Но то, что ты сделала — даже для тебя перебор.       Клара недовольно языком цокает, закрывает глаза, устраивая затылок на мягкой диванной спинке. — Ага. Я и не отрицаю.       Илма на миг недовольно поджимает губы. Сговорчивая сегодня стерва — портит все желание в ее сторону острить. Но Илма так просто не сдается. — Вчера ты развлекалась с… — как там его? — Крюгером, а сегодня найдешь на ночь кого-то еще? А что же будет, когда командир Йегер обо всем узнает?       Клара морщится от неприятного, слишком громкого голоса. В голове пульсирует боль магнитудными толчками. Боже, Илма, просто помолчи! — А тебе какое дело? С кем захочу, с тем и пересплю. Я свободная женщина, и сама решаю, как мне жить! — Да вот из-за таких вот свободных женщин, добропорядочным элдийкам прохода и не дают!       Клара в ответ лишь скалится в улыбке, открывает глаза и на Илму с прищуром глядит. — Тебя просто никто не трахает, вот ты и завидуешь всем, у кого хоть какая-то личная жизнь есть.       Илма кулаки сжимает с силой. Про таких говорят — старая дева. Она все себя для сказочного принца бережет. Двадцать четыре — это уже много, чтобы в подобные бредни продолжать верить.       Сказки — для детей существуют, чтобы верили они в лучший, волшебный мир, а, вырастая, во всем этом разочаровывались. Но своим детям они те же истории рассказывать будут, надеясь и веря, что в жизни им повезет.       Клара в сказки давно уж не верит. С наивностью она рассталась еще, кажется, в той, другой своей жизни. Когда вокруг совсем нет никакого счастья, и дни наполнены лишь одной кромешной тьмой, перестаешь на кого-то надеяться, верить забываешь, что все непременно будет хорошо…       Хотя, нет — верит в одну еще сказку — про Ад Данте. И все гадает, на какой же круг ее закинут. Крещеная — первый вылетает. Похоть? давно уже нет. Кроме Эрена никого в ее новой жизни и не было. Чревоугодие, жадность, гнев, насилие — тоже все мимо. Клара на восьмой круг ставит или на самый страшный — на девятый. Она ведь всех предала: товарищей-сослуживцев, страну, которую мечтала назвать своим домом, капитана Леви — единственного, кто к ней по-человечески отнесся; Райнера, Габи… Эрена… всех.       Инстинкт срабатывает молниеносно — Клара успевает руку Илмы в нескольких сантиметрах от своего лица перехватить; сощурилась угрожающе, с холодом в ее напуганное лицо вгляделась. Жалкая глупышка. Такая же, как в этом проклятом гетто, в принципе, все. Промытые мозги счастья не добавляют. В уютной клетушке нравится тут всем жить. Наивные, маленькие людишки. Должно быть Эрена неимоверно фактом своего существования раздражали.       Клару тоже эта безвольность бесила; злило, что мнение у них тут было одно на всех. А те, кто хлебнул горький вкус вожделенной свободы сейчас загибаются под гнетом преступных мыслей и воспоминаний, где творили лишь одно они зло. — Задела за живое? Прости. Не специально. — Сука, — шипит Илма. Гнев ее почти материальный; в серых, водянистых глазах пляшет страшный огонь. Клара ее запястье стискивает сильнее, и Илма издает болезненный вздох. — Думаешь, тебе это сойдет с рук? Ты здесь круглосуточно под наблюдением. Мы все, добропорядочные элдийцы, о тебе докладывать должны. Ты под командира легла — молодец какая — нашла покровителя, но ты правда думаешь, что после того, как ты окончательно себя запятнала, он с тобой возиться станет?       Клара морщится, словно от зубной боли; громкий чужой голос противно звенит в голове. Она Илмину руку от себя, будто брезгливо, отшвыривает. С дивана встает нехотя, окидывает Илму холодным взглядом, губы в раздражении кривит. — Занимайся своими делами, а в мои нос не суй.       Она быстрым шагом, преисполненным достоинства, из сестринской выходит, проходит пару коридоров и только там устало приваливается к стене.       Все это показное, фальшивое — ненавистно. Тяжело. Так тяжело играть наспех сочиненную для себя партию. Внутри мертва, а на лице надо изображать подобие жизни. Не получается. Даже люди посторонние замечают, что игра ее из рук вон плоха. Заканчивать со всем этим поскорее надо.       Пару недель всего лишь. Клара, пожалуйста, еще немного потерпи…

***

— Доволен? — она у Эрена спрашивает с тихим возмущением, когда к вечеру, более или менее в себя придя, выходит во двор.       С больной головы обычно принято выливать на здоровую. В их же случае — все одно — с больной на больную. В одном котелке уже столько времени варятся; все у них поровну меж ними поделено: и тяготы, и горести, и безумства все. Радости только, общего счастья поделить все никак не получается. Держат, в кулачках сжимают свое, эфемерное, боясь выпустить из рук, кому-то еще показать. Да так сжимали в страхе сильно, страшась потерять, что в итоге раздавили свое выдуманное счастье, и теперь в расщелинках на ладони одна только серая пыль.       Эрен лишь взгляд поднимает, не утруждая себя никакими приветствиями: взгляд у него такой же неживой как и всегда. Но Клара знает, чувствует, что он точно так же, как и она, был с самого утра разбит. И так же, как и ей, ему было плохо. Хуже, если говорить начистоту. Кларе не понять никогда, что значит каждый день в этой адской боли жить. Она Эрена жалела, жалела, да дожалелась до того, что все что осталось — сесть с ним рядом и самой начать с ума сходить.       Они не на сказочном курорте, не на увеселительном мероприятии — на кону их жизни и судьбы тех, кто мечется дома в неведении об их судьбе. — Если скажу, что да, ты от меня отстанешь? — Мерзавец, — почти ласково пропела Клара. — Все сказала? — без всякого интереса он уточняет.       Между ними снова проведена черта, но почему-то сейчас она ощущается как никогда тонкой перегородкой из прогнившей почти полностью тряпки. Только руку протяни, отодвинь эту — не стену — занавесь в сторону, и снова окажешься в иллюзии, что будет все хорошо.       Но Кларе спешить с самообманом не хочется. Слишком много было всего, за что до сих пор сердце болело, и душа по ночам мироточила. Сделать этот последний шаг Эрену навстречу — значит окончательно пропасть.       Ничего не будет, как прежде. Помни об этом. И сделай от этой внезапно возникшей занавеси, обманчиво тонкой, пару шагов назад — тебе же самой так будет легче. — Нет. Я пришла сообщить, что меня увольняют. Так что я собираю вещички и съезжаю к Браунам.       Эрен тут же голову вскидывает, смотрит на нее, прищурившись — не к добру. — Клара… — произносит он с явной угрозой. — Тебе напомнить, ради чего мы здесь? Прекрати быть такой легкомысленной! Возьми себя уже в руки и не создавай лишних проблем.       В его глазах не читается ревности. Нет и обиды, не чувствуется желания рядом с собой удержать. Клара — лишь винтик, часть его грандиозного плана. Пусть важная деталь, но, увы, в его глазах совсем незначительная — замена найдется, не найдется, уже и не важно. Она уже исполнила все, что ей было отведено.       Но он боится, всерьез опасается, что если Клара уйдет сейчас, хоть на миг из поля его зрения скроется, то похерит все, над чем работали они так долго.       Клара его не винит за этот страх. Ведь ей страшно было тоже. Когда все почти закончилось, когда скоро будет объявлена война — для нее все только-только начнется.       Она думала, размышляла все время о том, как не погибнуть, вернувшись домой, как спастись от трибунала, какие слова найти, чтобы хоть немного обелить свое имя.       Не находила. Не знала, как избежать наказания. И Эрен ей в этом помогать совсем не хотел. У него свои были заботы — куда ему, до мелочности страхов его почти бывшей жены. — Ах, ну простите, — упирает она руки в бока сварливо. — Это же я заправская алкота. А ты святой и безгрешный прямо со всех сторон!       Клара злится, но голос не повышает, оставляя тон на уровне раздраженного шепота. Чего ожидала она, придя сюда: понимания, поддержки, доброго слова? Ничего не изменилось за одну единственную ночь. Ничего, как раньше, уже никогда не будет: разве ты, Клара, еще не усвоила этот урок?       Нет, больше не любовь. Никогда не любовь. Претензии и раздражение, годами копившееся к друг другу — рецепт чистой ненависти без добавления соли. Да и соли уже никакой нет: слез не осталось ни у одного из них. Теперь только вперед — идти по трупам, самолично убиенным; смотреть с уверенностью на кровавый закат (быть может последний, что они оба увидят в жизни), отринув все, что раньше громко именовалось принципами. Все это глупости, все это, как говорится, от лукавого — и от него же уверенность, что все твои преступления кем-то свыше будут прощены.       Эрен вздыхает лишь на ее слова устало, откидывается на лавку спиной. Злиться, испытывать раздражение никаких сил не осталось. В конце концов, и Клара тоже устала. Это она у всех врагов и друзей на виду, она основной удар на себя принимает. Снова врет окружающим. И себе врет во всем, что уже никаких чувств ни к чему не испытывает. Храбрится, в улыбке скалится, пряча за обманом свою трусость, демонстрирует миру, что и она может быть сильна. А ее только тронь, кольни, и она тут же прахом рассыплется.       Не элдийка. Не станет ему правой рукой. Зик был уверен в этом — после Эрена рассказа — все один к одному сошлось.       Эрен же думал, что раз появилась Клара в их мире за стенами, значит, могла быть… Нет. Наверное, все же нет.       Он сжимает костыль рукой. — Ты многое делаешь, я знаю. И не представляю, где бы был сейчас и что делал, если бы не ты. Знай, я благодарен.       Клара замерла в растерянности; злиться как-то расхотелось тут же. Впервые он заметил, увидел, что она делала для него. И это отчего-то трогало сердце, теребило что-то там внутри, что, как думала Клара, уже давным-давно разложилось. А-н нет, еще, видимо, было там что-то еще живо…       Не обманись, не верь этим льстивым речам, не попадай в эту ловушку снова. Все слова про любовь остались там, где на форме у вас были две скрещенных шпаги. — Ладно-ладно. Забыли. — Спешит Клара прервать этот неловкий для них обоих разговор.       Она садится рядом на лавку, откидываясь на нее точно так же спиной. Под воротничком у нее косынка повязана, и Клара машинально ткань пальцами трет. Чешется от грубой ткани раздраженная кожа, и пульсирует до сих пор в тех местах. Вчера все это нравилось очень, а сегодня неприятно и слишком мерзко от самой себя.       Расскаяние пришло; неужели?.. — И вообще ты виноват, что у меня все болит. Голова — особенно. Мне же выслушивать все претензии приходится. Ох черт, еще и от братца твоего достанется. Но и тебе, кстати, тоже… — Переживу как-нибудь, — равнодушно Эрен отзывается. Да, ему нагоняй от старшего брата, что тявканье Моськи слону. Он Зика и за брата совсем не считает, но так же как и Клара, блестяще играет свою роль.       Зик доверяет ему целиком и полностью. Верил и Кларе, пока Эрен не появился в гетто. А теперь, очевидно, они в сговоре думают, как по-тихому избавиться от нее.       Это то, что с недавних пор Клару стало сильнее всего беспокоить. Эрен ее убьет. Или Зик велит это сделать кому-то еще.       Как там Илма сказала: все за ней следят, а значит все, если с их совестью правильно сторговаться, выполнят все в лучшем виде, потом не найти никаких концов. — А я? Я переживу? — задает свой главный вопрос Клара. Эрен поворачивается к ней лицом, с прищуром, со странной смесью удивления и тревоги смотрит.       Молчит, не давая никакого ответа. Он услышал и понял ее главный страх. Две недели — а что будет после? Эрен знал, что никто его не убьет. Он — Координата — путь к элдийской свободе. А Клара никто. После гетто ее будет ждать трибунал, а там и эшафот.       И почему-то сердце предательски сжалось от мысли, что у них осталось всего лишь пара недель. Он не сможет сказать никому: «Не убивайте. Оставьте Кларе жизнь». Поймут, догадаются, что она все еще что-то да значит в его жизни, и не постесняются использовать при случае против него.       Но что тогда с ней было делать...?       А у Клары тяжело вдруг стало в груди. Она против воли ссутулится, по старой привычке кусает губу. Она тоже поняла все без пустых объяснений. Ей не поможет никто.       Она одна.       И вдруг чувствует к своему лицу мягкое прикосновение. Столь непривычное, забытое за давностью лет. Так к ней давно позабытый мальчишка прикасался: робко, будто бы с трепетом, с неуверенностью, но искренне, с любовью, что аж сердце в ответ трепетало в груди. И сейчас трепещет, но уже не от радости. От чего...?       Когда она Эрену в глаза смотрит, то кажется, будто видит отражение тех прошедших лет. На нее прежний Эрен как-будто бы смотрит. Тот мальчишка, что от чистого сердца клялся уничтожить все в этом мире зло.       Клара тогда ему верила отчего-то; хотела поверить, что чудо и в этом мире может быть. Так, может, вот оно, долгожданное чудо — в этом безмолвии и полного боли взгляде ответ, что любовь все же может существовать в этом страшном мире. Что ее удалось сохранить, пронести через жизнь несмотря ни на что...       В глубине своего сердца, там, к чему Эрен запретил себе обращаться, вопреки всему он Клару все же любил и не желал для нее смерти.       Но молчание затянулось уже слишком, и что-то ответить, что-то обязательно уже надо сказать. Ведь Кларин вопрос требовал хоть какого-то, даже наспех придуманного пояснения.       Вот только ответ Клара так и не получает... — Господин Крюгер, — вдруг зовет Эрена чей-то голос так раздражающе звонкий. Клара выпрямляется, выглядывая из-за Эренова плеча. У Фалько с лица сразу улыбка спадает, когда он видит Клару. — О, привет, Кандидат! — улыбается она вполне добродушно. В миг собрать себя по кусочкам — высшее искусство. В так неожиданно появившемся Фалько Клара вдруг видит свой шанс. Может, и правда, к Браунам? Райнеру красивую сказку рассказать, упасть в ноги, клянясь в любви до гроба, и молить ее куда-нибудь (куда угодно) поскорей увезти. Но Эрен ни о чем догадаться не должен. Пока он рядом, нужно играть лучше, чем когда-либо в своей жизни. — Как дела? Габи меня еще не простила?       Фалько хмурится, но отрицательно мотает головой. А потом заявляет со всем ему присущем простодушием: — Она думает, что вы здесь, чтобы помочь Эрену Йегеру. А он ведь хочет уничтожить наш мир!       Эрен, сидящий рядом, внутренне напрягается. У него нет Клариной бестактности, его иногда волнуют чужие случайные оговорки и замечания, а подозрения множатся и тревожат, поэтому с трудом удается сохранить выбранную на сегодня маску на лице. И, конечно же, врать, как умела это делать Клара, он никогда не умел, хотя не раз пробовал. Но, видимо, к этому просто должен быть врожденный талант.       Эрен косится на Клару, ловя ее эмоции, но взгляд ни на чем сфокусироваться из-за боли не может: глаза слезятся, размазывается ее силуэт. Зато смех ее ударяется болью о черепную коробку, и ни на что уже смотреть у него просто нет сил. — О, ну разумеется — воду в колодцах отравить он меня сюда отправил, в темной подворотне капитанов Марли поджидать, — Клара смеется своей шутке, но уже гораздо тише. — Скажи Габи, чтобы не парилась. Именно потому, что я люблю этот мир, я и здесь — помочь, чем могу, победить всех на свете демонов. Героем быть хочу, а меня в дурке закрыли. Видишь, какая ирония судьбы складывается? Эй, Крюгер, — легонько пихает она Эрена в бок локтем, — ну скажи, что смешно!       Наверное, Кларе после вчерашнего надо было правильные выводы сделать: понять, осознать, что у Эрена есть пределы терпения. А еще действительно вспомнить, наконец, зачем, для чего они играют чуждые им роли.       И Клара все нужные выводы для себя сделала. Как тогда, после кадетки сбежать отчаянно хочется. Да только некуда. Весь мир — ее тюрьма.       Весь мир ее — это Эрен. В его руках ее жизнь, благополучие, судьба. — Обхохочешься, — говорит Эрен без тени веселья. — Ой… а этот шарфик… Это же вам замкомандира Браун подарил? — удивленно спрашивает Фалько. — Мы вместе выбирали, но я не знал, для кого.       Клара до косынки на шее снова дотрагивается. Улыбается, не заметив даже, как рот сам с собой растянулся в слабой, но впервые столь искренней эмоции. И, конечно, не обращая никакого внимания, каким раздражением ее Эрен одарил. — Правда? У тебя хороший вкус.       Клара встает с лавки, поднимает руки вверх, за ними к солнцу тянется. Жаль, что крыльев за спиной у нее нет: так бы к облакам взлетела, словно Икар, чтобы в солнечном свете сгореть в мгновение. Свободной, счастливой умереть.       Без всякого страха.       Пора. Кажется, что все на этом.       Она оборачивается, и пару секунд смотрит на Эрена. Некогда зеленые глаза кажутся сейчас темными такими, но совсем не страшными. Не чудовище на нее смотрит, а простой человек. Дорогой и любимый по-прежнему, и Клара знает, признает к своему неудовольствию, что никогда не сможет его бросить.       Она пожертвовала для него всем. И пожертвует еще стольким же. Это ее расплата за ошибки. Он — ее неправильный выбор.       И снова, как уже было однажды, перед ней дилемма встает: на что сделать ставку? в чью пользу сделать свой выбор? Эрен или Райнер?       Нет, вопрос не так надо ставить: рядом с кем бы она могла умереть. За чьи идеалы будет не так обидно платить столь непомерную цену.       Ответов у нее так и нет. — Ладно, пойду я, не буду смущать своим присутствием. И, Крюгер, не задерживайся. Тебе скоро на процедуры.       Клара уходит, приказывая не оглядываться назад. Сегодня она не морфий ему вколет, а введет какой-нибудь безобидный витамин. Пусть эффект плацебо сработает. Аминь.