Танцуя с чудовищем

      Клара в дом Браунов возвратилась ночью и увидела, что уже везде давно погашен свет.       Она на пороге в задумчивости стояла, думая, куда лучше идти: сделать последние пару шагов, чтобы толкнуть дверь, которую на ночь здесь не запирали — не хотелось; не хотелось возвращаться туда, где на тебя у хозяев так много обид. Но никуда не пойти она не имела права: в гетто был комендантский час и, если кого-то дружинники в неположенное время на улицах видели, потом этот кто-то не появлялся на них больше никогда.       Клару привезли сюда так поздно по распоряжению Тайбера. Раз она согласилась быть диковиной зверушкой на их лицедейском балу, то ей полагался блестящий костюмчик и красивый, украшенный фамильными вензелями «героев» поводок.       Личная швея семьи ее с ног до головы измерила, выслушала все пожелания насчет завтрашнего наряда, лишь немного изменившись в лице. Здесь такое не носят? Ну что ж… Почему-то швея рассказывать, как здесь принято одеваться на подобные мероприятия, не торопилась. Видимо, Тайбер на этот счет успел распоряжения дать. А потому оставалось надеяться только на собственное чувство прекрасного и память о том, как в ее мире одевались в начале тридцатых годов. Клара изобразила на бумаге то, каким ей виделся будущий наряд: простое черное платье — совсем ничего сложного, по бокам — два ровных шва, рукава должны немного прикрывать плечи, зона декольте лишь обозначена слегка. Ничего вульгарного, нарочито кричащего — привлекать к себе лишнее внимание Кларе совсем не хотелось. В идеале она надеялась слиться с толпой, отсидевшись в каком-нибудь неприметном уголке. Конечно… Кто бы ей еще это позволил… У нее нет никакой альтернативы, никаких правильных вариантов, что завтра, что сейчас, а потому, преодолев чувство внутреннего протеста, Клара все же заходит в дом.       Ей не нужно вовсе света, чтобы уверенно пройти по небольшому коридору, разглядеть впереди уголок стола и не внушающую никакого доверия, массивную, на неустойчивых ножках, тронутую ржавчиной плиту.       Ей нужно всего-то завернуть за угол, чтобы дойти до своего старенького, на продавленных пружинах диванчика.       Путь этот знакомый, вызубренный — очень простой. Ее ненадежный, но так по-уютному темный уголок фальшивым спокойствием и уединенностью манил. Несколько дней — и вдруг он стал ей будто родной. Будто вот с этой развалюхи она ребенком без всякой охоты вставала, быстро впихивала в себя бутерброд и бежала, опаздывая, в школу, потом приходила, кидала портфель, устраивая поудобнее уставшие за целый день беготни маленькие ножки.       Нет, это всего лишь иллюзия, в которую так легко поверить. Ее детство было совсем другим: без нищеты, без лишений и всяких сопутствующих трудностей.       Итак, завтра. А что будет потом? Клара до сих пор не знала, что ждало ее в непонятном после. В своем будущем она не видела больше ничего. Там была кромешная чернота и неопределенность. От ее решений больше не зависело ничего.       Ведь Эрен ее так подло не бросит… Не бросит же? Она все это время полезна ему была… Он ведь не может оказаться настолько неблагодарным, и капля признательности должна быть и у него…       Клара головой качает, гоня прочь ненужные сейчас сомнения. Ей надо выспаться. Ей все еще нужны силы.       Она делает шаг, заворачивая из коридора за угол, и останавливается, совсем не ожидая обнаружить того, кого никогда к себе не звала.       Клара на пороге замирает, с подозрением глядя на Райнера.       Он сидит, весь сгорбившись, опираясь локтями на колени, низко голову опустив, будто спит. Или просто тяжесть всех его мыслей на плечи давит, заставляя согнуться чуть ли не пополам.       Но он слышит, как под ее ногами скрипнула половица, и тут же вскидывает голову, уставившись на нее во все глаза. — Клара… — говорит, вместо: «Здравствуй, где ты, черт подери, была…». По крайней мере Клара думала, что собирался сказать он именно это. Будь она на его месте, то точно задала бы этот вопрос. Не потому что волнуется — боже, что за глупость! — а потому что за побег пришли бы спрашивать с нее.       Клара вздыхает, устало оперевшись плечом о дверной косяк. Комнатушка маленькая — еще меньше той кладовки в штабе. Нет двери и в малюсеньком закутке стоит лишь этот один топчан. — Не помню, чтобы я тебя к себе в постель звала… — ляпает что-то, дабы сгладить неловкость.       Райнер потупляет взгляд, но даже не поднимается и ничего не произносит.       Клара внимательно следит, не понимая, что с ним такое. Почему здесь сидит и ее дожидается, словно верный сторожевой пес. Почему во взгляде промелькнуло волнение…       Почему, почему, почему…       Много вопросов, но таких бесполезных. Когда по ощущениям жизнь подходит к концу, многое вдруг становится совершенно неважным. Сидит здесь, ну что ж… И пусть. А если говорить он с ней ни о чем не собирался и ждал ее сам не зная зачем, Клара выпытывать никаких подробностей не станет.       Она проходит к дивану, садится рядом на самый край. И точно так же в пространство уставляется, не видя, впрочем, в темноте ничего перед собой.       Молчание повисает, немного давящее. Главный враг — темнота. В ней всегда обитает слишком много правды, и людей, как правило, она с удовольствием подбивает на честность. А Кларе честность Райнера совсем не нужна.       Клара устала и просто хочет, чтобы еще один день поскорее закончился. Ей хочется к тому, с кем она может действительно по душам поговорить.       Куда-то туда, например, где над головой, в черном небе видны совсем другие, незнакомые с детства созвездия. Но на худой конец — давным-давно отремонтированный кабинет с претензией на помпезность сойдет, тот, где стоит нелепый заварочный чайничек и две чашки, одна — с отколотым кусочком на ребристом боку, а на столике — недоигранная шахматная партия. Клара всегда не любила эту игру. Хозяин этого кабинета снисходительно ждет, когда она сделает ход, следит за ней, наблюдает, а думает в этот момент о чем-то своем.       Да… именно там оказаться сейчас и хочется. Рядом с другим — своим главным врагом.       Зик бы выслушал. Зик бы все понял. А еще дал бы дельный совет. Но Клара, разумеется, сделала бы все по-своему. Кто в здравом уме будет прислушиваться к тому, что советует тебе враг?       Но сейчас для нее было главным не устное руководство к действию, не ласковый пинок в нужном направлении — Кларе просто необходимо выговориться; ей нужно осознание, что за спиной есть кто-то, кому волей-неволей завтра придется прикрывать ее возможные косяки.       Но от Вилли Тайбера с его непонятными планами Зик, увы, ее не спасет. Ведь Клара даже встретиться с ним не успеет и не сможет ему ничего передать. Завтра на закате за ней приедет экипаж с готовым платьем. А до того момента ей запрещено из дома Браунов даже на порог выходить. И Райнера к Зику она тоже не сможет отправить, наверняка кто-то остался за домом следить, а потому о подозрительных шевелениях Вилли сразу доложат. Что будет тогда, Кларе даже думать не хочется. — Что бы он ни предлагал тебе — не соглашайся, — серьезно говорит ей Райнер.       Клара на него косится и в ответ качает печально головой. — Не то что бы у меня есть большой выбор… — За тебя отвечает командир Зик, — напоминает Райнер сурово. Он Йегером его не зовет: слишком плохие с этой фамилией у него ассоциации. Клара понимает. Когда ее зовут «Йегер», ей не нравится тоже. Она больше не чувствует причастной себя и, честно сказать, разделять бремя этого имени с Эреном не хочет.       Но правда сурова, и она такова — всю ее жизнь, проведенную в этом мире, до конца ее дней ей суждено носить его имя. Так что выбора нет — Эрен должен во чтобы то ни стало победить, тогда это имя станет для Клары наивысшей защитой. А не смертельным приговором, как сейчас. — На самом деле — нет. За меня поручился ты, а значит именно ты несешь всю ответственность, — тихо напоминает Клара. Голос ее бесцветен, с легкой, усталой хрипотцой.       Райнер хмурится сильно. Даже так, освещенный лишь тусклой луной, Клара может разглядеть его недоверие. Нет, не к новости, а то, что она так легко это произносит. Признается — будет сказать вернее. Что здесь она неспроста.       Да Райнер и сам это уже понимает: догадался, как только увидел ее в тот самый день. Но он отворачивается, тихо, сквозь зубы из легких выпуская весь воздух.       Ответственность за нее? Хорошо. Райнер отвечать за все Кларины поступки согласен. Каковой бы ни была цена… — Ты снова это делаешь… — говорит Клара с упреком. — Что делаю? — теряется от ее строгости Райнер. — Думаешь. — Прости? — Райнер к ней от неожиданного заявления тут же поворачивается. Клара к нему рукою тянется и вдруг дает легкий, почти неощутимый тычок указательным пальцем прямо в лоб. — Много думать — плохо, особенно когда можешь додуматься до всякого такого. — До чего же именно? — Это ты мне скажи, почему тебя депрессия и суицидальные мысли кушают? Ты же за правое дело воевал, за свою страну, которая никогда не скажет тебе спасибо. Так что не жалей, не вспоминай. Найди в себе для этого мужество. Не обесценивай своего «подвига» и просто живи. Жить — это иногда самое трудное. Особенно когда так недолго осталось. — А ты, Клара, ты живешь? — усмехается Райнер мрачно, видя в ней вдруг то же, что зиждется и у него внутри. — Живу. Ну, по крайней мере, я так думаю. Вот, скоро поеду на бал. А ты, моя милая тыква, меня туда отвезешь, а потом, так уж и быть, повышу тебя до принца. — Тыква? — совсем хмурится Райнер, за ее мыслью сегодня уследить особенно трудно. Он понимает, что, должно быть, визит к Тайберам был непростой. А за столько лет он уже понял, что говорить всякие глупости для Клары — просто способ защиты. И если ей это сейчас так необходимо, то пусть говорит что угодно. Даже если Райнер ее совсем не поймет.       Клара тихо смеется в ответ. Конечно, он ее не понял…       Она придвигается близко-близко, обхватывает его руку своей и голову к нему на плечо укладывает.       В этом есть что-то доверительное. Чувствуется душевная близость, угадывается тепло.       Клара тоже устала думать, устала злиться на целый мир и о чем-то несбыточном все время сожалеть. Сейчас — она так хочет; сейчас для нее это жизненно важно, ей это нужно. А все душевные терзания можно оставить и на потом. — О, это очень хорошая сказка. Хочешь, расскажу?       Райнер и правда хотел бы согласиться, но все же у него получается вычленить главное из ее слов. — Вилли Тайбер хочет, чтобы ты пошла с ним на завтрашний прием? — Этот фазан хочет, чтобы я там появилась, улыбалась и играла роль послушной куклы. Я сторговалась, что пойду туда с тобой. Так что завтра не забудь погладить парадную форму и начистить до блеска сапоги. Тебе тоже предстоит, как и мне, светить своей фальшиво улыбчивой физиономией на потеху сильным мира сего. — Что значит со мной? — не понимает ее Райнер. Вернее, не так — он понимает смысл произнесенных слов, но конечной цели не видит. Он приглашен туда, как и все носители титанов, где каждый желающий будет спрашивать его о годах среди островных дьяволов и той самой операции. Командование уже провело инструктаж, что он должен говорить и кому и поскольку разрешено с ним разговаривать.       Но Клара…       Если они появятся вместе… Какое же сообщение этим жестом Вилли Тайбер хочет отправить миру? Или это просто способ держать Клару до завтра все время на виду? Но что она может сделать? Почему ей настолько не доверяют? Они проверяли: он, Пик и даже Порко — Клара прибыла на материк в одиночестве, у нее за спиной никто не стоял. Они прочесали весь город и гетто сверху донизу. Никого подозрительного не нашлось. — Это значит, что мы придем туда вместе и я буду находиться рядом с тобой весь вечер. Станцуем пару танцев, я кокетливо посмеюсь от какой-нибудь твоей совершенно несмешной шутки, время от времени буду посылать тебя за шампанским… Ну или не знаю, как у вас тут принято. Мы, островные дьяволы, народ дикий, неотесанный, сам знаешь. — Не говори так.       И есть что-то в его голосе, в этом сурово звучащем тоне. Клара возразить что-то собиралась, но лишь захлопывает рот и пальцами чужой рукав сжимает сильнее.       Играть свою утомительную роль ей больше не хочется. Ей хочется как раньше — в детстве — уткнуться в плечо отцу и расплакаться от обиды, рассказать, как эти глупые мальчишки не взяли ее в команду играть с мячом. — Ты же девочка, солнце, — утешил бы ее папа, гладя по голове своей такой большой рукой.       Что бы сказал ее старик, узнав, что его любимая дочка в армии служит? Сражается, рискуя жизнью на передовой; со смертью играет, словно от скуки, а теперь и вовсе «играет с мальчишками» в такие игры, в которые не играть лучше никому.       Клара жмурится с силой, ощущая, как слезы невыносимо щиплют глаза. Но ни единой слезинке пролиться она не позволит. Не сейчас. Не здесь. Не с этими людьми… — Эх, Райнер. Мой милый, хороший друг… — со вздохом тянет она. — Я же серьезно. Меня загнали в угол, не оставили никакого выбора. Могли бы нацепить поводок и как того леопарда втащили бы в зал на потеху публике. А ведь мы оба знаем, что они вполне могут так сделать. Мы же для них не люди, не живые. В их глазах мы дьяволы, что-то даже хуже животных… Так что прошу: помоги мне. Будь там со мной и защити от всех. Ты же это можешь, правда?       Клара голову поднимает с его плеча, не отпуская такой сильной, надежной руки. В темноте черты лица теряются, а еще плывут из-за слез, стоящих в глазницах. Райнер видит ее лучше. И, конечно, блеск ее глаз слишком явно выделяется для него в этих обманчиво-уютных сумерках. Но он это за страх, за отчаянье перед трудностями принимает.       Кивает: хорошо, пойдем туда вместе. Если от этого тебе будет спокойнее.       Раньше Райнер думал, что при получении заветной повязки почетного гражданина все трудности как по волшебству в небытие уйдут. Но на самом деле он хоть теперь считается тоже в какой-то степени «павлином», а на деле — все та же курица. Ничем не лучше тех, кто носит на плече серую звезду. Просто его выгуливают на потеху публике, разрешают говорить, поддерживать разговор. В этом нет чести; презрение прячется за фальшивым уважением — в улыбке, в сладких речах. Лишь глаза никогда не врут. Но Райнер предпочитает людям в них не смотреть.       Вот только с Кларой это почему-то не работает. У нее глаза тоже никогда не врут. Когда-то давно Райнер прочел в них отчаянье. В закатном солнце, когда ее взгляд полыхал огнем, а он уносился прочь на ее УПМ с ее горе-спасителем. Этот взгляд отравлял ему жизнь на протяжении пяти лет, являясь под утро в самых страшных кошмарах.       А сейчас Кларины глаза, словно бездна, темны, и так же, как бездна, пусты — в них не осталось никакой воли к жизни.       Что же произошло с ней за пять этих лет? Почему из «спасителя» Эрен превратился в главного злодея? И о чем еще Клара упорно молчит?       Ложь настолько идеальной не бывает, а значит Клара говорит правду: она сбежала от прошлого, она здесь одна, и никто ее не поддерживает.       Впрочем, ему ли упрекать ее в чем-то? Он ведь тоже о многом с ней не говорит. Да и не хочет, положа руку на сердце. Шиганшина изменила не только ее — их всех.       Ты права, что боишься, Клара. Теперь, понимая всю эту правду жизни, Райнер боится и сам. — Прости, что не смог поехать с тобой к Тайберам, — говорит он тихо, с сожалением смотря на Клару.       Клара явно его не понимает, наклоняет чуть голову в сторону так, что светлая прядка падает на лоб, задевает ресницы. Она сдувает ее почти машинально, в итоге, кажется, совсем и не заметив от нее никаких неудобств. — Тебя ведь не было дома. Да и что я, в первый раз в такой ситуации? Когда меня к Эрвину Смиту притащили… — тушуется, неловко отведя взгляд. — Тогда, в общем, было намного страшнее. — Его больше нет, — напоминает Райнер эту горькую правду. — Он больше не сможет тебе ничего сделать. — Он сделал достаточно, чтобы разрушить мою жизнь, — напоминает Клара, поджав на миг губы. — Сейчас бы служила себе в Стохессе… Может, дослужилась бы до места в столичной Полиции. Но я оказалась в этой проклятой Разведке… Да чего уж говорить. Все это уже прошлое. Только последствия приходится расхлебывать до сих пор.       Клара руку его отпускает, забирается с ногами на диван. Вернее, диваном это назвать сложно — так, приставленный к стене какой-то старый топчан.       Лопатки холод стены ощущают, и ее неестественная ровность удобнее устроиться не позволяет. Клара колени к груди притягивает, кладет на них руки, а сверху — подбородок.       Тишина окутывает комнату. Неестественная, зловещая тишина.

***

      Все взгляды прикованы к ней, и Кларе впервые это не нравится.       Идет, ослепленная осуждением, трескающаяся под ударами притаившегося страха в глубине чужих душ…       Рука, в которую она с силой вцепилась, ничуть не надежная, не внушает ей даже малой капли доверия. Но… это лучше, чем уж совсем ничего.       Здесь, на этом приеме, друзей у нее нет — только враги, те, кто желает ее смерти, и те, кому всего наихудшего желает сама.       Клара смотрит, разглядывает всех исподлобья, словно диковинный звереныш, предупреждающе рычащий от страха: фальшивые улыбки, усыпляющие бдительность, льстивые слова, тон дружелюбный, поднятый за чье-то здоровье и успех тост… Все красивые, богато, изыскано одеты, а внутри все преисполнены завистью, злобой, желанием как можно больше богатств загрести.       Еще при входе в зал Клара плечи расправила, приподняла подбородок, улыбка на губах расцвела.       Будь как они — она себе напоминала. Крутиться в подобном обществе, в конце концов, для нее не впервые. И так же, как тогда, и тут ей нужно произвести хорошее впечатление. А именно — в их глазах она должна быть сильной, хоть и осознавая безрадостное положение, а все равно победителем себя ощущать.       Не выказывать страха, засунуть подальше любое опасение. И дрожь надо спрятать в складках Райнерова пиджака.       Клара под руку его держит, цепляется пальцами за складки на рукаве, не в силах разжать, отпустить, сделать хоть шаг куда-то в сторону от него.       Забыла ты разве, не помнишь, что он во всех твоих бедах виноват? Почему не думаешь о том, как в скором времени он будет страдать? Почему эта мысль больше не заставляет быстро стучать от предвкушения скорой мести сердце, почему нетерпение не разливается больше чем-то сладко-кислым во рту?       Возможно, Клара оставила все там — за порогом. Еще при входе, когда ступила на первую ступеньку парадного крыльца. Или раньше, когда из дома Браунов под тяжелый, мрачный взгляд Карины вместе с Райнером уходила? А может, еще тогда, когда с корабля спустилась, покинула пределы стен впервые или когда каменная ловушка казематов Разведки над ней сомкнулась?       Да, кажется, именно тогда с ней это и случилось. Клара смирилась со всем, покорилась судьбе. Просто сдалась.       Они останавливаются недалеко от столика с закусками, и Райнер предлагает Кларе что-нибудь принести. Она сначала по привычке кивает, но осознавая, что Райнер уйдет, еще сильнее сжимает его рукав и для надежности еще и второй рукой цепляется. — Может… может, потанцуем лучше? — предлагает первое, что в голову приходит — наобум.       Танцевать в вечернем красивом платье, приталенном под ребрами и расходящимся слегка на бедрах, чтобы снова сузиться по ногам, наверное, неудобно. Клара никогда не надевала ничего столь вызывающе-непрактичного. Вызывающе — потому что с нарядом она не угадала: на этом сборище дамы были одеты не так.       Пышные кринолиновые юбки, рюши и оборочки; украшения на шее, на пальцах и в волосах…       А у нее всего лишь высокая прическа, строгая с кокетливо выпущенными парой передних прядок, завитых на концах нагретой спицей. И из всех украшений у нее лишь эти неподходящие бордовые туфли, те самые, что ей подарил ее кавалер.       А кавалер сам молчаливый; хмурится еще больше, чем всегда. Райнер оглядывает зал в поисках знакомых физиономий и мрачнеет все больше, когда люди приветливо кивают ему. Говорить ни с кем ему точно не хочется, нет никакого желания любые политические вопросы обсуждать. Он вообще не собирался сегодня приходить на это сборище, даже несмотря на то, что тетка просила присмотреть за Габи. А стоило Кларе только заикнуться, то его даже уговаривать не пришлось.       Клара тоже видит одну старую знакомую. Улыбка на миг исчезает с ее лица, а после появляется снова, но в ней уже отчетливо виднеется напряжение. Вот с кем, с кем, а с ней Клара не ждала этой встречи и, по правде сказать, уже не думала ее когда-нибудь снова увидеть. По крайней мере не после того, как та все ее далеко идущие планы в отношении Парадиза Марли сдала.       Старуха Адзумабито на нее пристально смотрит. В глазах — чернота, незаметное чужим взглядам узнавание.       Азиаты, черт бы их всех побрал, лицемеры — как один. В глаза тебе заискивающе будут улыбаться, а за спиной в руке держать наготове нож.       Почему она тут? Как здесь оказалась? В Марли же благодаря Кларе теперь знают, что именно с Хидзуру на Парадиз везли все передовые технологии, вели торговлю, устанавливали шаткий мир.       Это на корабле Хидзуру они пересекли море, прибыли сюда, в стан врага. Конечно, о том, что разведчики побывали на континенте, Клара, кроме Зика, не говорила никому, но во всем остальном на старуху Киёми набралось слишком много компромата, чтобы она с такой легкостью могла разгуливать здесь в статусе почетного гостя.       Она была опасна своей жаждой наживы. Ей плевать, чего хотел Парадиз и ее драгоценная принцесса в частности. Ей и принцесса-то не нужна, но Микаса стала идеальным предлогом на законных основаниях посольство в Шиганшине развернуть и заполучить место на всех важных военных собраниях.       Как там называлась ее должность: чрезвычайный советник по связям с миром?       Да если бы кто-то рискнул сказать старухе прямо, что Хидзуру никогда не получит их сжиженный газ, то она бы в первых рядах агитировала развернуть против Парадиза военную кампанию. А Клара этого допустить не могла. Потому-то при первой возможности постаралась эту угрозу, как могла, устранить.       Но раз старуха сюда, не побоясь, приперлась, видимо, Кларе все же избавиться от ее влияния на Парадиз не удалось.       Сейчас она была совершенно сбита с толку. Как, почему? Старуха предала доверие ее бывших товарищей? И если да, то почему Зик до сих пор ее не устранил?       Киёми тем временем к ней подплывает в своем ярко-розовом кимоно, словно нежный лепесточек сакуры трепещет на ветру. Молодится, до последнего отрицает свой возраст. Клара тихо смеется про себя. Не нежный ранний весенний персик, с розовато-зеленым пушистым бочком, а уже забродивший, сморщенный и давно уж прокисший.       Кларе не нравятся женщины, которые не умеют красиво стареть. Но еще больше ей не нравятся умные, хитрые, расчетливые женщины, чей ум рано или поздно может обернуться против нее. Сейчас, видимо, как раз такой случай.       Пусть старуха выкрутилась, обелила в глазах общества свое имя, раз была приглашена, несмотря на запятнанную общением с демонами репутацию, но вряд ли забыла и простит того, кто жизнь ей так усложнил.       Иметь во врагах такого человека Кларе уж точно не хочется. Не тогда, когда вышла против нее сейчас совершенно одна. Вот если бы Эрен сейчас был где-то поблизости, вот тогда старуха не посмела против нее ничего предпринимать.       Впрочем, здесь где-то бродит Зик, и наверное он с Киёми уже разговаривал. Наверняка они все выяснили, обо всем договорились, и Кларе нечего опасаться.       Ведь нечего?..       Адзумабито тем временем приблизилась; совсем рядом. Напротив стоит. И Кларе делается почему-то очень страшно. Вот сейчас, в это мгновение от нее уже ничего не зависит, и от лояльности этой старухи зависит уже не только ее судьба.       Улыбка на лице Клары вежливая, едва-едва заметно, что напряженная. Но изнутри бьет нервная дрожь, и ей дико холодно. Вот сейчас старуха откроет рот и что-то скажет. Клара уже слышит этот читающийся в глазах напротив, но пока еще не высказанный вопрос: «Ты же сбежала вместе с Эреном. Ты здесь, а где же тогда он?»       Клара за неимением бокала сжимает руки в кулаки. — Мадам Йегер, — приветствует Киёми ее легким кивком. — Просто Клара, — тут же поправляет она, слегка хмурясь. Еще в первую их встречу ее об этом просила. Когда, будто случайно, осталась со старухой наедине. Тогда Адзумабито Эрена переубедить просила, распиналась, что план Зика — единственно верный выход. Наивная, думала, что она имеет на Эрена хоть какое-то влияние. Должно быть, сильно расстроилась, когда поняла, что это не так.       Но Эрен тогда хотел защитить королеву. Он и слушать ничего не хотел, что порочный цикл никогда не закончится, что дети будут пожирать своих родителей, пока человечество не найдет какой-нибудь способ получше, как испортить соседу жизнь.       Клара тогда ему при всех возразила, задав простой вопрос: а что еще нам остается делать?       Может, вот именно тогда и наступила их точка? Может, тогда одним простым вопросом, на который Эрен не смог дать ответ и разрушил все?       Нет. С самого начала все было неправильно. Еще в Тросте, когда он лежал на залитой солнцем крыше с откушенной ногой — Клара тряслась, умоляя его выжить, боясь, что он и правда умрет, оставив ее один на один с этим жестоким миром. Тогда она слишком одиночества боялась, а кроме Эрена у нее не было в этом мире никого. Она на него всю свою удачу поставила, а надо было сделать как любая героиня книжки в похожей ситуации: найти друзей, которые были бы за нее горой, обучиться какой-нибудь полезной профессии, пробиться на вершину политической лестницы, чтобы быть способной самой решать судьбу мира без оглядки на кого-то. Да, оглядываясь назад, так печально думать, что все могло сложиться совсем по-другому, возможно, что и жизнь была бы без трудностей… Но чего теперь об упущенном сожалеть… Тогда, именно в той ситуации, она сделала совсем другую ставку. И проиграла, судя по всему.       Как глупо сейчас думать об этом, как смешно! С тех пор прошло слишком много времени. Клара была виновата. Сейчас с поразительной ясностью она осознала каждый свой просчет. Быть может, цени она то, что с такой легкостью досталось, чуть больше, то сейчас не оказалась бы одна против всех врагов? — Клара, — соглашается с ее желанием Киёми. — Кажется, мы не виделись около года? — Трех, — тут же поправляет Клара. Холодный пот выступает на кромке волос. — Помнится, вы хотели наладить поставки сжиженного газа с Парадиза на Хидзуру… — Ах, конечно! Время так быстро летит…       Клара может выдохнуть с облегчением. Старуха приняла ее игру. Но все равно на нее пытливо смотрит, и Кларе чудится, что она слышит эти тысячи бесполезных вопросов: зачем, почему…       Но Адзумабито вдруг берет ее за руку, и Клара чувствует, как что-то вкладывается ей в ладонь. — Бедное дитя, — причитает старуха, — должно быть, жизнь у тебя была такой тяжелой, раз ты не смогла принять своей судьбы. Но знай, что никто не сможет избежать своей кармы.       Намек — прозрачнее сложно придумать. Предупреждение — как предсказание по картам таро.       Клара хмурится, мягко выдергивая из чужой хватки ладонь. Пальцы сжимаются на сложенном листке, пряча его от чужих взглядов. — Я не исповедую вашей религии, — мягко, как только может, отвечает она. — Я не верю ни в карму, ни в колесо Сансары, ни в нирвану. Но я верю в Ад и Рай, и по собственному опыту скажу, что любой Рай в итоге оказывается куда хуже самого жаркого Ада.       Взгляд у Киёми пытливый, цепкий. В ее глазах крутится много вопросов, которые она никогда не произнесла бы в этом месте вслух. Получить с Парадиза ресурсы и куклу-принцессу было куда важней, чем разбираться с какой-то простушкой, откуда-то знающей то, чего знать не должна. — Ты можешь не верить в это, Клара, но суть вещей от этого не меняется. Мы все ходим под одним небом, и никакие явления не изменятся от того, что люди называют их по-разному.       Клара заинтересованно наклоняет голову к плечу, внимательно смотря старухе в глаза. Какой смысл у этой философии? Какой посыл та старалась до нее донести?       А может, нет там никакого смысла? Может, просто пустой разговор для отвода любопытных глаз? Записка жгла кожу, впивалась острыми иглами в ладонь. Что там было? И главное, от кого? — Люди сами наделяют вещи смыслом. И по-разному к ним относятся. А тех, кто не согласен с их мнением, безжалостно давят. Разве не из-за разных взглядов на то, как должен выглядеть мир и небо над нами, случаются все войны? Но, извините, я элдийка, а еще солдат — такие разговоры не для меня. — Что ж, понимаю… — почти облегченно кивает Киёми.       При других бы обстоятельствах — кто знает, — может, им обеим доставил удовольствие этот разговор. При других бы обстоятельствах у Клары спина не болела от напряжения, не кололо волнением грудь.       Здесь было слишком много направленных на нее косых неприязненных взглядов. И ни одного дружелюбного, знакомого лица. Тому, кому Клара могла бы довериться…       Она руку Райнера, которую до сих пор не отпустила, сжимает сильнее, а тот молчит, позволяя цепляться за себя. Он смотрит на нее как-то странно, и тоже, должно быть, о многом хочет спросить.       «Какие еще ты знаешь сказки, Клара?» — раздается из закутков памяти его еще не лишенный всяких красок голос, а волосы плавит кровавый закат.       Запах хвои и жаркого солнца навсегда впитались во всю ее суть.       Клара голову вскидывает, глядя на бесстрастный профиль своего спутника. Сейчас он совсем другой: не похожий на того, кто когда-то ей нравился, — надежный, сильный, самый прекрасный на свете друг; не враг с пылающими, словно у злого божества, волосами и кровавым нимбом над головой. Кто теперь для нее Райнер?       Враг? Друг?       Не тот и не другой.       Кларе кажется, что вот так, держа его за руку, она может его чувствовать. Она его понимает. И эта мысль невыносима. Ужасна.       На его месте должен быть сейчас кто-то другой. А Райнера вообще не должно быть на свете — он выжил тогда в Шиганшине лишь чудом. Если бы тогда его не спас Зик…       Чтобы все они тогда выжили и собрались в этом месте, в этой самой секунде, всем пришлось непомерную цену заплатить. И разве кто-то из них стал счастливее, обрел в жизни «после» покой?       Нет, никого другого Клара на месте Райнера себе не представляет. По-прежнему сильный, надежный, способный от всего ее защитить: таким он виделся ей в то счастливое время, во время обучения в кадетке, таким он представляется ей и теперь.       Мир растворяется в помутившемся сознании; краски плывут, размазывая водянистость вокруг, словно акварель. Только Райнер остается до странного четким, словно кто-то прибавил резкость, накинул контраст, а мир превратил в темно-серый блюр. Если Клара моргнет, по глазам наверняка ударят рези, но она так не делает и не смеет взгляда от Райнера отвести. Она хочет сказать: «Пожалуйста, давай уйдем отсюда». И уже действительно открывает рот, чтобы об этом попросить, как мир вдруг занимает привычные координаты, а резкость перестает бить по глазам.       Чертов герой по закону жанра обязательно должен объявиться. И вот он, пожалуйста, является с большим опозданием: — Госпожа Адзумабито! — возникает у старухи за спиной Зик. Словно чувствуя, понимая, что здесь как никогда важно его присутствие. Он окидывает Клару цепким взволнованным взглядом с ног до головы. Всего секунда повышенного внимания — и вот он спрашивает у Киёми, как она — благополучно ли — до Марли добралась.       Пользуясь, что внимание на миг от нее ускользнуло, Клара засовывает записку за плотно прилегающий к груди лиф, как бы невзначай его поправляя. Это действие ни у кого бы не всколыхнуло подозрений. В конце концов, Клара работала полгода над репутацией взбалмошной распутной девки, и теперь эта работа, наконец, окупиться хоть как-то должна.       Зик, конечно, ее манипуляции видит, но ничего, разумеется, на это не говорит. Зато кивает ей почти незаметно, а для других — будто приветствует.       Значит, это от него записка? Последние инструкции? А может, от Эрена? Ведь того она не видела с тех пор, как ее отправили к Браунам. Есть еще один вариант, о котором, впрочем, даже думать не хочется…       Записка жжет, оставляя черный след — клеймо на белой коже. Это знак от тех, кто желал ее смерти: они велели явиться в назначенный срок на возведенный специально для нее эшафот.       Нет, не могут это быть разведчики. Если бы знали, где она, если могли вступить в контакт, то точно бы явились по ее душу и не позволили и дальше на свободе просто так разгуливать.       Значит, все же Эрен. Да. Только он мог ей что-то с таким риском попросить передать. Там корректировка их последних действий. План вышел на финиш — все, близок конец.       Но перед глазами все равно стоит только одна картина — кривые, наспех сколоченные ступеньки и такой же кривой, залитый кровью пенек со стоящей подле него корзинкой.       Клара вздыхает полной грудью, прикрывает глаза. Зачем переживать, если все уже кто-то решил за нее свыше? Старуха Киёми права — это люди и называют как раз-таки кармой. — Я… я отойду на пару минут. Хорошо? — говорит она вполголоса Райнеру. Ответа его, конечно, не ждет. Выпускает руку, чувствуя, какой мокрой от волнения стала ладонь. От тепла титанического тела нагрелась — так сильно сжимала, комкала складки его парадного пиджака. Даже отсюда, лишь обернуться стоит, возможно, увидит возмущенно насборившуюся на сгибе локтя у него ткань.       Но Клара идет, медленно переставляя ноги, веля не оборачиваться, да и вообще поменьше смотреть по сторонам.       Но вдруг сильный тычок прерывает поспешное и, казалось, такое удачное отступление; легкая, тут же прошедшая боль от столкновения едва не заставляет выругаться вслух. — Простите! Я так виноват! — кто-то громко кричит. Кто-то пониже ее ростом. Кларе приходится голову опустить.       Удо кусает от волнения губы, сжимает дрожащими пальцами пустой поднос в руках и на нее поднять глаза боится, посмотреть, с кем столкнулся, чье посольство потребует для «элдийского ублюдка» страшного наказания.       На платье темнеет пятно пролитого дорогого алкоголя. Какая обидная растрата. Конечно, все эти напыщенные толстосумы скажут, что им жалко вовсе не ее, а дорогую ткань. Но инцидент все равно привлек к себе внимание: несколько любопытных голов уже обернулись на звук бьющихся бокалов.       Маленький криворукий идиот. А ведь она почти сбежала…       Но обижаться на чужую нерасторопность, хотя сама не смотрела, куда летит через зал, — не вина окружающих. И зло срывать на ребенке — низко. — Вот уж не знала, что в Марли, оказывается, деток не учат по сторонам смотреть, — журит Клара мальчишку.       Удо вскидывает голову, то ли голос ее узнав, то ли удивившись интонациям. Но огонек узнавания возникает в глубине его глаз яркой вспышкой. — А… это вы, — тянет он на неопределенной ноте. Извиняться, конечно же, ему уже ни к чему. Клара — такая же элдийка, впрочем, пожалуй, даже хуже него. Но Удо все равно глядит с недоверием, бросает удивленный взгляд на платье, безупречно подогнанное по фигуре, на красиво уложенные волосы и броский вечерний макияж.       Клара сама на себя не похожа и в то же время похожа настолько, что слишком очевидно отличается от всех. — Это я, — кивает Клара, пальцами, щипком хватаясь за мокрую ткань, оттягивает ее от тела — может, так быстрее просохнет. — Раз уж ты меня сбил, то, может, покажешь, где тут уборная? — Мне некогда, — кривится Удо в наигранном отвращении. — Какая жалость, — ничуть не обижается Клара. — Эй, что тут у вас? — возникает рядом высокий, широкоплечий, слишком сильно загорелый мужчина. Служивый, вернулся недавно с передовой из южных стран, где круглый год жварит солнце: в тени плюс сорок пять. — Происшествие, — кивает Клара на свой бок. — Я, видите ли, криворукая — бокал в руках удержать не могу. А ребенок мужественно согласился показать мне, где можно привести себя в порядок. Я же все-таки гость.       Последнее уже обращено к застывшему словно изваяние мальчишке. Тот смотрит на мужчину, явно знакомого для него, и, дождавшись от него кивка-позволения, Кларе жестом предлагает пойти за собой. — Зачем вы это сделали? Это же я пролил на вас вино, — бормочет он едва разборчиво. Говорить с ней порядочному элдийцу стыдно. Но любопытство не позволит не узнать о причине столь странного для демона поведения.       Простые они, эти ребята, все-таки. Еще не до конца испорчены гнилым обществом. Шанс выбиться в люди у них еще есть, хоть и отдаляющийся с каждым днем и новой агитационной пропагандой все больше. Жаль только, что нормальными людьми они сами становиться не хотят. — Да. Но кто теперь это докажет? — она весело подмигивает Удо, скрываясь за неприметной дверью, на которую он указал. Мальчишка только и успевает сообразить, что Кларе нельзя одной оставаться, как она уже запирает дверь на торчащий с ее стороны ключ.       Выбить эту дверь труда не составит. Но у нее есть от силы несколько минут. Сначала она подходит к умывальнику, поворачивая то так, то эдак краны, регулируя напор и теплоту воды, потом в мутное свое отражение всматривается. Нет, не зеркало вовсе грязное, а просто ее взгляд от волнения помутнел. Клара выдергивает из прически шпильки, позволяя длинным волосам волной рассыпаться по спине. Затем она аккуратно оттирает липкий след от алкоголя. И в этот момент в дверь настойчиво начинает стучаться Удо. — Либо выходите, либо отпирайте дверь! — Дай мне минуту, пожалуйста, — бросает она в его сторону как можно более беззаботно. — Я тут немного без подштанников и мне было бы очень неудобно открывать тебе дверь.       Тянуть больше нельзя. У нее совсем не осталось времени. Сейчас или никогда. Жребий уже брошен, а карма еще до рождения определена. Так чего волноваться, когда больше не в ее силах повлиять на свой собственный исход?       Она достает дрожащими пальцами записку, разворачивает крохотный листок, вчитываясь в аккуратный почерк с красивым наклоном вправо.       Так пишет только Зик. «Атака ск-на. Тит. устранят до выступ. В.Т. Е. заберет тебя».