Танцуя с чудовищем

      Нет, Клара была решительно не согласна, что Елена ее куда-то там поведет. Ее убьют — у Клары больше не осталось сомнений. Вопрос был лишь в том, знал ли об этом Эрен и могла ли она доверять ему.       Сердцу в груди делается мучительно больно. Тошнота подкатывает к горлу, и склонившуюся над раковиной Клару рвет. Злые, отчаянные слезы в уголках глаз собрались. Клара жмурится, не позволяя ни одной из них пролиться — она не для того выряжалась на этот парад уродов, чтобы портить свой, утвержденный высокопоставленным павлином образ.       Она еще всем нужна. Ее роль до сих пор непонятна, и карта ее не разыграна.       Клара сжимает края умывальника с силой: надави она чуть сильнее, и со стены его точно сорвет.       Нет, еще рано предаваться панике. Сначала надо устранить компромат. Поэтому первым делом, даже до того, как рот прополощет, Клара записку под струю воды сует.       Бумага размокает быстро, и Клара трет ее в мелкое крошево, наблюдая, как кусочки исчезают в темном сливе. В этот момент с той стороны выбивают дверь.       Клара не видит, кто за ней пришел: она снова склоняется над раковиной, и желчь вновь обжигает ее пищевод.       Она кашляет, совсем некультурно вытирая рот тыльной стороной ладони, и оборачивается к двери, глядя на вошедших с непередаваемой усталостью на лице. Размазанная по подбородку помада выделяется на бледной коже вульгарностью. Будто Клара крови напилась и не успела умыться. С поличным застали — высмеют. Ей нисколько не стыдно.       И не страшно.       Уже давно — нет. — Ну что? — хрипло, с намеком на раздражение бросает.       Дверь выбивал незнакомый охранник: высокий, широкий, таких вот и принято называть шкафами. На его фоне Вилли Тайбер как-то теряется, но когда он входит в помещение, даже не поморщившись от резкого запаха, то приковывает к себе все внимание. — Мы беспокоились за вас, мадам Йегер. Должно быть, алкоголь на вас плохо подействовал? — учтиво спрашивает он. — Возможно, — уклончиво отвечает Клара. И уже ничего не стыдясь, набирает в ладони воды, бросает в рот, избавляясь от мерзкого привкуса.       Опасность в воде растворилась — компрометирующей ее записки больше нет. Но другая, словно дамоклов меч, теперь нависла над ней.       Уже завтра. Времени играть во что-то у нее больше нет. Надо собраться с последними силами, надо быть решительной, до конца идеально исполнить свою роль, не вызвав ни у кого никаких подозрений. — Корсет сдавил слишком сильно. Я такое не привыкла носить, — доверительно сообщает Клара, завинчивая краны. — Может, у вас найдется какая-нибудь рубаха и штаны? Мне так привычнее. Да и так внимания больше к себе привлеку. Вы же этого хотите…       Вилли заинтересованно склоняет голову к плечу, и, подумав немного, кивает. — Идемте за мной.       Коридор кажется тусклым и мрачным, хотя все газовые лампы чуть ли не во всю мощь горят. Они должны освещать, создавая впечатление недосягаемой простым смертным роскоши, подчеркивать богатство и дороговизну этих стен с лепниной и картинами в позолоченных рамах. Деревянный столик из редкого вида древесины одиноко стоит в углу в самом конце коридора. И там, совсем несолидно опираясь на него, сложив на груди руки, их поджидает командир марлийских титанов.       Зик смотрит на Клару настороженно, окидывает пасмурным взглядом с ног до головы. Серые глаза блещут сталью, и в них отражается невысказанный вопрос.       Клара долго моргает, молчаливо говоря, что все хорошо.       Хорошо, что уничтожена записка; хорошо, что прочла ее. Хорошо, что за нее всё решили.       Но плохо, что она все еще зачем-то так сильно хочет жить.       И снова увидеть Эрена.       Клара хочет лично у него спросить: он знал о плане брата ее убить? Он позволит ему? Или все же в последний раз вспомнит все то, что их когда-то связывало, и найдет какой-то способ ее защитить? — Зик! — улыбается она через силу, приказывая себе исполнить до конца свою роль. Но шагнуть к нему не смеет — останавливается на полпути, прикованная к месту его тяжелым взглядом.       Если бы мог, то он придушил бы ее голыми руками.       В одном шаге, в каких-то нескольких часах до конца она способна уничтожить все, к чему он стремился всю свою жизнь.       Клара и сама понимает, что ходит по краю. Себе она говорит — потерпи, а Зика молчаливо, одним взглядом убеждает: верь мне. Я уже никого не предам.       Задобрить она его никак не может. На самом деле никогда не могла. Зика она больше всех ненавидит, и эта чертова обезьяна прекрасно знает об этом. Но она — его невестка, он должен мириться с ее присутствием в его тщательно продуманном плане. Иначе Эрен его не простит.       По какой-то нелепой причине она все еще была дорога его брату. А уж после всего, что она для него в Марли сделала, то он точно не оставит ее здесь на произвол судьбы. — Командир Йегер, — вежливо кивает Тайбер, будто увидеть его здесь был удивлен. — Почему вы не с гостями? — Хотел лично убедиться, что все в порядке. — Клара, наверное, переволновалась, — деликатно отвечает Вилли и улыбается одной из своих лучших улыбок, предназначенных публике.       Другой бы сказал, что перепила. Другой бы ухмыльнулся, указав разом на все ее недостатки. Но здесь — высшее общество. Здесь вслух, в лицо о твоих грехах никогда не заговорят.       Сутки. Всего лишь сутки…       Клара поднимает взгляд, снова глядя на Зика. Хочет сделать шаг, подойти, вцепиться в лацканы, встряхнуть и спросить: почему? за что?       Какой будет моя казнь? И ты ли способ выбрал? Пистолет? А какой калибр? Удавка, быть может? Или, может, заставит твоя сука выпить яд?       Клара обхватывает себя руками, чтобы не сказать ничего необдуманного, не сделать ошибки, не похерить весь план. — Мистер Тайбер, вы хотели показать, где можно переодеться, — напоминает Клара, лишь бы быстрее из-под бдительного взора Зика уйти. — Ах да, следуйте за мной, — кивает он дальше по коридору. — Надеюсь, у нас еще будет возможность поговорить, командир.       Зик медлит всего мгновение, но потом кивает. Клара щурится, не понимая этой заминки. Неужели хотел поговорить прямо сейчас, не откладывая этот тяжелый разговор в долгий ящик?       Скорее всего, говорить они будут об Эрене. О ком же еще? Ведь он — главная угроза, помеха и символ, который необходимо в первую очередь устранить.       Со сколькими людьми Зик уже обсуждал все это? Строил теории, различные планы предлагал? Она врала окружающим всего ничего, а Зику приходилось лицемерить, лгать, изворачиваться сколько? Пять этих лет или же всю свою жизнь?       Клара предала Парадиз, где у нее не было ни дома, ни родных, ни друзей, но тому месту она принесла присягу. Зик же предал родителей: мать и отца, затем он предал дедушку с бабушкой, когда решил «избавить» их второго внука от тлетворного влияния грешного отца. А теперь, получается, что он так же, как Клара, предал страну, тех, с кем воевал бок о бок, ради кого стольким жертвовал: людей, кого называл своими товарищами и кем по-своему дорожил.       Его предательство больше, страшнее. Зик — такое же чудовище, как и они с Эреном. Может, поэтому все они и родня? Сбились в стаю, словно шакалы, косо друг на друга глядят, думая только, как тяпнуть друг друга за костлявую лапу, лишая соперника возможности охотиться, и тем самым добычу себе забрать.       Клара мимо Зика проходит и вздрагивает, когда чувствует его широкую ладонь на своем плече. Он кладет ее мягко, почти не давя своим весом, но Кларе кажется, словно к ней приложили раскаленную кочергу. Там, на обнаженной коже, должно быть, останется клеймо и запах паленой плоти будет чудиться ей еще многие годы.       Неощутимый хлопок — знак поддержки и участия. Кларе кажется, что ее толкают быстрее ступить на эшафот. — Клара, — зовет ее Вилли, когда она за ним не следует. Клара вздрагивает, осознавая только в этот момент, что все это время смотрела вслед уходящему Зику.       Вилли провожает ее до комнаты. Говорит, что у нее есть всего пять минут, так что рекомендует привести себя в порядок, а потом они вместе вернутся в зал, будто так и было задумано.       Кто-то уже для нее вещи приготовил: блузка из приятной наощупь ткани, длинная юбка, лишь слегка приоткрывающая костяшку на ноге. Клара юбку берет, вертит, разглядывая то так, то эдак.       Нет. Тайбер хотел, чтобы ее появление произвело фурор, хотел, чтобы на нее были направлены все взгляды, чтобы на приеме говорили только о ней.       Чего он хотел этим добиться? И почему никто его не остановил?       Это как пустить за стол к английской королеве бродяжку с улицы — не моветон, а самое настоящее преступление.       Остались последние сутки. И сейчас весь их тщательно выстроенный план больше всего уязвим. Чем больше Клара об этом думала, задавалась вопросом, что именно может пойти не так, тем больше находила прорех и белых, не заделанных пятен.       Вилли завтра объявит войну. Но кто его поддержит? Только-только солдаты вернулись домой, страны обескровлены и не хотят новой бойни. Их надо вынудить, заставить снова взять в руки ружья и пойти воевать за громкие лозунги. Как это сделать?       Клара вспоминает — пытается вернее припомнить все, что знала о своей мировой истории. Как начиналась та или иная война, что послужило поводом…       Вилли не мог знать о присутствии Эрена в Либерио. А просто рассчитывать, что он объявится завтра, — еще большая глупость, чем Зиков план.       Но кому завтра выпала сомнительная честь погибнуть? Кто станет поводом, а кто «спустит курок»?       Все это проблемы завтрашнего дня, конечно же. Кларе придется последний раз идеально исполнить свою ненавистную партию, если она хочет, чтобы до завтра дожили все остальные участники: Эрен, Зик и даже разведчики, что уже должны околачиваться где-то поблизости.       Юбка решительно в сторону летит, а Клара в пару широких шагов оказывается возле чужого шкафа.       Чья эта спальня? Нет, не хозяйская, ведь она небольшая, и здесь совершенно не чувствуется женской руки. Так и есть: одиноко на вешалке висит сиротливо костюм, а рядом на полке пара сменных рубашек и несколько брюк.       Клара выбирает те, что похожи на рабочие: они широкие и к ним прилагаются подтяжки.       Клара надевает оставленную блузку, завязывает под грудью края узлом, подтягивает ремни, чтобы держали слишком широкие брюки, а туфли в руку берет.       Как раз в этот момент дверь в комнату как по команде открывается. Только там не Вилли, а Райнер ее ждет.       Он замирает, окидывая ее удивленным взглядом. А потом пристыженно опускает глаза в пол. Голый живот — слишком для этого мира и общества. Люди еще не научились не стыдиться своих тел и неправильно понимают термин красоты. Красота — это то, как человек себя держит в обществе, красота — это сила, идущая изнутри. — Прости, я отвернусь, — сообщает он, тут же на сто восемьдесят разворачиваясь. — Но прошу, поторопись. Я и так дал тебе немного больше времени.       Кларе хочется смеяться, но вместо веселья с губ слетает тяжелый вздох. — Так я вроде как готова.       Она оказывается рядом и под руку, как и ранее, его берет.       Райнер смотрит на нее так, будто все ждет, что Клара скажет, что пошутила. Но, конечно же, в этом никакой шутки нет.       Клара его уже тянет за собой, чтобы вернуться и дальше веселить своим видом публику.       Она сегодня — диковинный зверек, а теперь принарядилась для своего номера в «блестящий» костюмчик. — Подожди. Так нельзя. — Райнер тянется, чтобы поправить на ней завязанную под грудью рубашку, но Клара отступает на шаг, сама развязывая узелки. Пожалуй, это и правда уже слишком.       Если кто-то завтра и умрет, она не станет козлом отпущения. — Тайбер хотел, чтобы я привлекла к себе сегодня внимание. Он хочет показать, насколько мы, «дьяволы» Парадиза, отличаемся от всего остального мира. Весь такой правильный, праведный, даже такую как я к себе пригласил. Завтра, скорее всего, тоже будет вещать о любви и мире. Но что-то мне подсказывает, что завтра он умрет. — О чем ты? — хмурится Райнер. — Я не уверена, но мне кажется, что это единственная возможность, чтобы мир напал на Парадиз. Не знаю уж, зачем это надо лично Тайберу… — Клара замолкает, внимательно наблюдая за тем, как выражение лица Райнера меняется. Недоверие, раздражение, удивление, осознание, понимание.       Принятие.       Вера.       Глупый, глупый Райнер, зачем же ты так веришь мне… — Я… я не знаю… — Это всего лишь мое предположение. Но если я права, то он договорился с кем-то, кто исполнит роль убийцы. Это кто-то, кто имеет право носить оружие, и это не вызовет ни у кого подозрений. Марлиец. Точно. Тот, кто близок Тайберу и кому он может всецело доверять.       Райнер молчит, но Клара видит в его глазах понимание. Слабая надежда вспыхивает в груди, но тут же остро колет, причиняя осознанием почти нестерпимую боль. О чем она только что подумала? Как вообще и мысль допустить могла, что Райнер мог быть полезен…       Он — навсегда ее враг. Помни об этом, Клара, и не смей этого монстра жалеть. Он заслужил… Заслужил.       А ты? Ты чего в таком случае заслуживаешь? — Ты… веришь мне? — с осторожностью спрашивает Клара. Райнер хмурится, качает головой. — Верю. Но я думаю, что ты не права. Чтобы заставить мир сплотиться против Парадиза, Эрен должен лично прикончить Тайбера и желательно у всех на глазах. Если же это сделает марлиец, пусть и с полного одобрения Вилли Тайбера, расследование быстро это выяснит, и тогда никто не поддержит Марли против Парадиза.       Он знает. Чертов Тайбер!       Но как он мог узнать?       Клара холодеет от ужаса. Дрожь пробегает по ее позвоночнику вверх. На миг, всего лишь на мгновение, ее маска с лица слетает; конечно, она тут же спохватывается, но Райнер уже успевает заметить ее страх. — Клара, — он делает шаг, берет ее за руку. У нее холодная кожа, а его рука такая обжигающая… Но она не смеет вырвать ладонь из его пальцев; она даже боится голову поднять и встреться с ним взглядом. — Ты… все в порядке? — Да, — отзывается она глухо. — Что может быть не в порядке? Ну, кроме того, что меня пытаются втянуть в какие-то политические игрища и мне это не нравится.       Райнер как будто бы верит. Вернее, хочет поверить в ее блеф. Он просит обуться, а потом вновь за руку берет и ведет за собой обратно в зал, ни на миг, ни на мгновение не отпуская ее руки.       Он верит ей. Он сам ей об этом сказал. Верит, а потому защищать до последнего будет.       Но сомнение уже было столь ужасной ошибкой посеяно. До завтра достаточно времени, чтобы ему прорасти. Этого допустить нельзя. А потому Клара замедляет шаг, вынуждая остановиться и Райнера.       Ей требуется пара секунд, чтобы заставить себя совладать с паникой: Клара делает шаг, утыкаясь лицом в плечо Райнера, прячет дрожащие губы и похолодевший кончик носа в складках на его груди.       Лучшая ложь — это тщательно избранная правда. — Райнер… а что, если Вилли знает что-то такое? Вдруг… вдруг Эрен и правда собирается объявиться во время завтрашнего праздника?       Райнер теряется слегка вначале, но потом руки ей на плечи кладет — обнимать не смеет, а только осторожно по лопаткам поглаживает, стараясь поделиться своей уверенностью и теплом с ней. — Это невозможно. Никто не сможет пробраться незамеченным в Либерио. Особенно завтра. Да и чтобы провернуть нечто подобное, ему нужны союзники в Марли…       Райнер обрывает сам себя, не заканчивает свою мысль.       Клара делает это за него: — Считаешь, что я ему помогаю? — горькая усмешка, тихий вздох. — Он меня уничтожил, растоптал. Ничего, кроме горя, я от него не видела. Я сбежала от этой жизни. Сбежала от него. И теперь боюсь. О, Райнер, мне так страшно! Ведь я предала его, предала Парадиз. И как только кто-то из старых товарищей меня увидит, то убьет на месте. У меня нет и шанса вернуться. И если бы я помогала Эрену, то какой был смысл мне сообщать Марли столько важной информации? — Но ты не сказала, кто унаследовал Колоссального, — напоминает ей Райнер зачем-то. Он вдруг вспоминает еще много вещей, о которых Клара командованию Марли не сообщала. Или говорила, что правдой оказаться не могло.       О том, например, что на острове еще были чистые титаны, что Хидзуру снабжали Парадиз вооружением в обмен на «взрыволедный камень» и возможность разместить свою базу; что Хисторию охраняют лучшие бойцы Военной Полиции и она не покидает пределы столичных стен; что Эрен собрал вокруг себя новых Реставраторов и, когда она покидала остров, они как раз разрабатывали план вторжения в соседнюю страну от Марли. Их целью было окружить чужую державу, блокировать от мира, на своей шкуре дать прочувствовать, что значит жить в изоляции.       А на самом деле Хидзуру покинули остров почти сразу, как только им отказались продать сжиженный газ. Именно поэтому старуху Адзумабито на прием допустили. Ведь она рассказала о стекающихся к Парадизу беженцах, что многие туда бегут из разных гетто по всему миру, беженцы войн…       Но обе врали очень складно, подтасовывали факты и мастерски контролировали тон и выражение лица. И Клара могла говорить правду, как и Киёми Адзумабито.       Но если предположить, кому врать сподручнее, ответ напрашивался один — им обеим втереться в доверие к Марли было выгодно.       Вот только что за этим стояло… — А если скажу, что я — ты поверишь? — перебивает поток его мысленных рассуждений Клара.       Она улыбается насмешливо, растягивает рот и произносит эти звуки, с трудом в сознании Райнера складывающиеся в слова. Слова еще худо-бедно, пусть и нехотя, слышатся, но вот сложить из них цельное предложение… Райнер холодеет от осознания, но внутри вдруг искрой вспыхивает слабая надежда — снова соврала?       Нет, глаза блестят лихорадочным напряжением, от волнения Клара кусает губу.       Неужели правда…?       Тогда понятно, почему сказала, что не знает. Как и Имир, ее сразу же скормили бы своему Кандидату. — Клара, посмотри мне в глаза, — упавшим голосом требует Райнер. Клара не сразу, но все же выполняет его приказ. Глядит на него хмуро и очень, очень устало.       Что еще ей надо сказать? — Ты ведь не врешь мне? Ты правда сбежала от Эрена и предала Парадиз?       Клара молчит долгое мгновение. И глаза ее холодны, полны решимости. Райнер уже прочел в них ответ. — Ты мне не веришь… — с разочарованием тянет Клара. — Просто скажи мне… — Райнер хватает ее за плечи, от переизбытка чувств даже встряхивает. — Ну же, скажи, что ты не с ним, что не станешь ему помогать!       Клара морщится, с тихим бешенством глядя на сжимающие ее руки. — Да как можно помогать тому, кто тебя предал?! — кричит она, срывая голос от отчаяния. — И меня бесит, что мне сейчас приходится оправдываться перед тобой. Ты меня без всяких вопросов принял, привел к себе домой. Так что сейчас, с чего вдруг лезешь мне в душу?       А ведь и правда — с чего?       Райнер медленно разжимает пальцы, и Клара по инерции отступает на шаг. С недовольством цокает, растирая пульсирующие болью плечи. — Потому что ты до сих пор испытываешь к нему чувства. А это уже не может не вызывать к тебе вопросы.       Райнер не узнает собственный голос. Будто говорит кто-то другой. Будто самые потаенные мысли вырвались вдруг разом наружу. Но слов назад не воротишь, и уже никак не сгладить произведенный ими эффект. Райнер следит, как меняется выражение лица Клары: вот сейчас она была раздражена поднятой так внезапно темой, но вдруг сводит у переносицы брови и глаза ее чернеют от печали. — Ненависть — это тоже чувство. Причем очень сильное. Но ведь ты же хотел услышать от меня не это? Ты хочешь знать, отпустило ли меня? — Клара подходит, делает шаг, кладя обе ладони ему на плечи, ведет ими вниз, касаясь груди. Теперь он ничего от нее не скроет — она слышит, чувствует, как бьется у него сердце, и в ее глазах пульсирует этот ритм. — Не отпустило. И отпустит еще не скоро. — Так значит, ты все еще… любишь его?       Клара кривится, издавая разочарованный выдох. — Вот только не надо опошлять! — Тогда… Я не понимаю, Клара! Объяснись!       Она вздыхает, прикрывая глаза, но в тот миг, когда поднимает голову и снова на него смотрит, Райнер тут же забывает все, о чем так хотел ей сказать. Взгляд у Клары прямой, цепкий, сильный. Она будто в душу глядит, выворачивая там все наизнанку. — А ты сам еще не понял? — она приподнимается на носки, оплетая его шею руками; губы почти касаются уха, а теплое дыхание щекочет его. — Я хочу начать все сначала. С тобой.       Клара отпускает, отходит слишком поспешно и не дает ничего ему сказать в ответ.       Она подкинула ему достаточно пищи для размышлений, и остается надеяться, что это признание займет его мысли достаточно надолго, чтобы в голове больше не возникло никаких лишних вопросов.       Она все еще любит Эрена! Ну надо же. После всего ему самому-то не смешно? И как только в голову прийти-то могло...

***

      Клара опрокидывает в себя бокал шампанского. Пузырьки ударяют в голову, и внутри становится на краткое мгновение легко.       Дымка в глазах — признак пониженного давления. Еще пару бокалов — и она точно в обморок упадет.       Клара пытается припомнить, когда в последний раз ела. Вчера, кажется? Или нет, кажется, это было пару дней назад.       Она накладывает себе каких-то закусок в тарелку; ест, не чувствуя вкуса и глотая с трудом.       Провал был как никогда близок. Одно неверное слово, не сумей она справиться с выражением, то сейчас бы не была тут, а сидела в какой-нибудь пыточной. И Клара не знала, хватило бы ей сил под пытками не разболтать лишнего.       Всего сутки. Совсем немного. Потерпи.       О том, что будет дальше Клара старается не думать. Все ее мысли только к Эрену обращены. Ей так отчаянно хочется его еще раз перед концом увидеть, заглянуть в глаза и прочесть там ответ.       Ты меня предал? — Будь на виду, — слышит она гневный шепот. Это Зик подкрался к ней со спины. Склоняется теперь к ее плечу, говорит на ухо совсем тихо. — Я здесь, — отзывается неохотно Клара.       Она из зала ведь по его милости ушла. А потом Вилли Тайбер, держа у нее на плече руку, выволок из общей толпы.       О чем он там вещал на публику, Клара не слушала. Уловила лишь только: — Это, как вам, наверное, уже известно, Клара Йегер — жена Атакующего титана. Она предала его и свою Родину, а значит, еще есть надежда, что там, за морем, не все поддерживают тиранию Разведкорпуса.       И сразу же посыпались возгласы со всех сторон: «Она лгунья! Казните дьяволицу!», «Неужели есть шанс обойтись малой кровью?», «Она поможет прикончить Прародителя!»…       И вот ради этого она здесь — собрать общественные настроения? Клара смотрит на толпу, сверлит тяжелым, потемневшим взглядом исподлобья. Она ненавидит их всех и всех презирает. Лицемеры, воры и убийцы. Скольких они отправили на смерть, не зная ни лиц своих солдат, ни их имени; сколько денег себе нахапали с последней войны?       А теперь собрались здесь, высшее общество, строят новые планы, кого им выгодно убрать. Элдию, конечно же, — пока от столетнего забвения не оправилась, пока окончательно голову не подняла.       Вилли Тайберу надо было просто подождать какое-то время. Пока Парадиз не обзавелся хотя бы десятком военных кораблей, пушками системы земля-воздух, а еще в приложение с титанами, так и вовсе для мировой экономики настал бы конец.       Элдию недаром боялись. А потому при первой возможности промыли мозги наивному королю. Клара бы на женщину поставила. Или на «друга детства», который в течение многих лет на мозги Фрицу приседал основательно, раз тот додумался на подобную участь обречь свой народ.       Как-то она даже поделилась мыслью с Зиком, но он сказал, что это уже не имеет никакого значения. Клятва Мира существует, и от этого так просто уже не отмахнуться.       Поэтому только Эрен может столетнюю ошибку помочь преодолеть.       Аплодисменты оглушают. Все в зале рукоплещут воодушевляющим словам Тайбера. Тот улыбку сдерживает через силу — Клара видит, как дрожит его нижняя губа; а взгляд стальной — блеск победителя.       Интересно, каково это — знать, что доживаешь последние сутки? Впрочем, ей ли об этом рассуждать. Их ситуации похожи до дрожи, до колик, до боли…       Но… кого выбрал Тайбер себе в палачи?       Клара оглядывает зал, заостряя внимание на каждом, кто был одет в военный мундир. Они смотрят в ответ на нее пристально, и все в зале ожидают зачем-то от нее каких-то речей и бесполезных слов. — И что мне говорить? — поднимает она растерянный взгляд на Тайбера, смотрит ему в лицо, совершенно сбитая с толку, не понимая, какую он затеял игру.       Вилли ей едва заметно кивает, поощряя шагнуть к толпе, что-то сказать, обратиться. Только Кларе совсем нечего говорить.       От нее ждут громких слов, судьбоносных заявлений, а она смотрит на эту пеструю массу перед собой и понимает, что все то время, когда они могли вести диалог, уже десять лет как кануло в бездну. С тех самых пор, как Бертольд ворота Марии в Шиганшине проломил. — Ну что вы, Вилли, не надо давить на Клару. Ей и так сложно пришлось.       И снова Зик. Снова он ее спасает. Встает перед ней, пряча за широкой спиной от чужих взглядов, раскидывает руки, словно хочет обнять толпу. — Прошу прощения за мою подопечную и надеюсь, что вы поймете ее застенчивость. Но я обещаю, что завтра она ответит на все ваши вопросы.       Уголок рта сам по себе вниз ползет. Клару от подобного цинизма передергивает. Ни словом ведь, мудак, не соврал! Но что скрывается за этой правдой? Сколько завтра погибнет по ее вине?       Клара не думала об этом — старалась не задумываться. Но… все, кто сегодня в этом зале пьет, веселится и танцует, завтра отправятся на тот свет.       Может, кто-то успеет понять, что происходит, осознает, за что он сейчас умрет. А многие даже не уловят мига смерти и останутся призраками, неотомщенными духами.       Клара сглатывает тяжелый комок, мешающий сделать вздох. Оглядывает зал, ища неприметный какой-нибудь темный уголок. У окна она замечает своего закадычного друга. Вон он стоит, держа в руке бокал. Наверняка ведь и глотка из него не сделал — просто хотел чем-нибудь руки занять.       Клара идет к нему, ловко огибая людей, подходит к Райнеру. Он замечает ее приближение за мгновение до того, как ее пальцы смыкаются на его ладони. — Я больше не могу, — говорит она, едва не плача. — Пожалуйста, уведи меня отсюда. Я не выдержу ни минуты больше этого лицемерия. — Клара… — растерянно и так виновато выдыхает Райнер. Нет, он не уведет ее отсюда, понимает к своей досаде Клара — не раньше, чем это позволят ему.       Но он вдруг отставляет бокал на подоконник, перехватывает ее руку удобнее, свои пальцы с ее переплетя. Он ведет ее за собой через толпу к выходу. На них вновь с осуждением смотрят, шепчутся… впрочем, уже даже не таятся, а во весь голос говорят.       Клара — бесстыдница, пропащая шлюха. И ко всему прочему: предатель Родины, дезертир, военная преступница… Вполне хватит на характеристику главного злодея.       Но сейчас это ее ничуть не волнует. Ей плевать, даже если земля разверзнется перед ней. Она в спину старого друга смотрит и видит того мальчишку, в которого когда-то почти серьезно была влюблена. Такого надежного, умного, сильного… Райнер всегда и во всем ей помогал и сейчас, наплевав на возможные проблемы, уводит ее из этого львиного логова.       Потому что она его об этом попросила. Потому что он до сих пор ее по какой-то несуразной глупости защищает. Потому что он… — Почему, Райнер? — шепчет Клара, не понимая, что бормочет мысли вслух.       Райнер не останавливается, не сбивается с шага, лишь голову к ней слегка поворачивает, окидывает задумчивым взглядом. — Какая разница?       Он мог бы сказать, что, возможно, любит ее. Он мог бы ответить, что его вина перед ней настолько велика, что до конца жизни будет ей обязан. Он мог бы сказать что-нибудь о старой дружбе, о товариществе, мог бы сказать, что понимает, как ей одной среди врагов тяжело…       Райнер мог бы сказать сейчас что угодно, и Клара была бы ему за любую ложь благодарна.       Но она качает головой и тихо выдыхает: — Действительно. Никакой.