Танцуя с чудовищем

      Клара ушла, и в доме сразу стало тихо.       Стоило ей выйти за порог, как тут же ушло разом и все напряжение. Мать выдохнула с облегчением, тетка, не стесняясь выражений, высказала все, что думала об островной дьяволице. Дядя кивнул, делая вид, что читает газету и женские недовольства его совсем не касаются. Но Райнер-то знал, как дядя рад, что Клару наконец забрали.       С утра за ней приехал Зик. Даже в дом не зашел, а ждал на крыльце у входа.       Когда Райнер пришел позвать Клару, то увидел, что она застыла над открытым маленьким чемоданом, таким нелепым, больше похожим на врачебный ридикюль. Бледная — сегодня особенно заметно, невыспавшаяся… — Если хочешь, я попрошу командира оставить тебя со мной до вечера, — предложил Райнер, посочувствовав ее убитому виду.       Со мной… Вырвалось так естественно спокойно, будто так и нужно про них говорить.       Со мной… Клара осталась к этому совершенно равнодушной. Но при звуке его голоса оцепенение спало, она, наконец, застегнула сумку со всеми немногочисленными пожитками и с мягкой улыбкой обернулась к нему. — Спасибо. Но я сама его попрошу об этом. Мне… нам с Зиком надо поговорить о многом. Я боюсь, что другого шанса может и не быть. — Разве ты не говорила с ним… о том дне?       Клара через силу улыбнулась, но опустила взгляд и покачала головой. — Не так, как это нужно было сделать.       Райнер понимал. Догадывался, как, должно быть, ей в этот момент тяжело. Она все еще ценный заложник, а значит, повод для сил Парадиза заявиться сюда и объявить войну. Неважно, сколько зла Эрен мог затаить на Клару, — этому психу всегда сносило тормоза, когда кто-то на важное для него покушался. Просто так он стерпеть подобное оскорбление точно не сможет. Так что рано или поздно должен явиться сюда.       Вопрос оставался лишь в том, сколько у Клары оставалось времени. И почему, если раньше вздрагивала от каждого громкого звука, то теперь удивительно спокойна была. Она не могла не думать о том, какая участь ей уготована, и не могла не знать, что в ее безнадежном положении ей мало кто сможет помочь. Или просто захочет.       Райнер, конечно, сделает все, чтобы Клару никто и пальцем не тронул, но… у него в запасе осталось всего ничего — около двух лет.       Клара шагнула к нему, оставив на лежанке сумку, нежно, словно чувствуя себя неловко, его за руку взяла. — Дождись меня, хорошо? Сегодня ведь праздник, и мне очень хочется с тобой прогуляться по ярмарке. Прямо как тогда, помнишь? — Помню, — кивнул Райнер, сразу припоминая тот зимний день. Они тогда еще были кадетами, и раз в году на празднование зимнего равноденствия, когда на Парадизе считали, что наступал новый год, их отпускали на гулянья в город.       Райнер помнил, конечно же, да и как он мог забыть? Так получалось, что все счастливые, действительно полные искренности моменты происходили на том острове только в присутствии Клары. Рядом с ней хотелось быть лучше, сильнее, научить чему-то, чтобы не померла в первые минуты, выйдя за пределы тех проклятых стен.       Клара смотрела на него с недоверчивой улыбкой и заверяла, что вернется совсем скоро.       Вот только, остановившись возле кухни, со странным трепетом и тоской взглянула на стол, где собралась вся семья. — Спасибо, что приютили меня в своем доме. И простите, что доставила вам столько неприятностей…       Хотела что-то добавить — Райнер видел, как она набрала в грудь воздуха, но какая-то мысль, промелькнувшая на ее лице страхом, заставила резко выдохнуть, высвобождая из легких весь воздух, заготовленный для никому не нужных слов благодарности. Клара отступила на шаг, вцепившись пальцами в рукава рубашки. Кажется, той самой, в которой приехала к ним в Марли.       Да, та самая: в плечах и спине широкая и совсем немного маловатая в груди, хотя теперь уже впору на первый взгляд и не давит нигде. Висит, словно на вешалке, на пару размеров больше. Да, эта рубашка была сшита явно для кого-то, кто был выше ростом и сильнее в плечах.       Что-то нехорошее кольнуло, засосало под ложечкой, но тут же прошло, стоило Кларе бросить на него мимолетный взгляд. — Я пойду, — сказала она, обращаясь к Райнеру. Они еще обязательно увидятся, им ни к чему прощаться и много лишних слов говорить. — Надеюсь, что ты больше сюда не вернешься! — выразила всеобщее мнение Габи, сверля Клару недовольным взглядом.       Клара бросила быстрый взгляд в ее сторону, но отвернулась, тихо вздыхая, пряча от его семьи мелькнувшее что-то тяжелое в глазах. Ну что поделать… не ей Габи жизни учить. Да и не хотелось, говоря откровенно. Скоро все это исчезнет, забудется.       Эти люди умрут, если им не повезет оказаться в ненужное время… Нет, лучше не додумывать эту мысль. Чем больше она размышляет, представляет, тем тяжелее будет камень на ее душе. — Скорее всего, так и будет. Береги себя, Габи.       И она ушла, закрыв за собой бесшумно дверь. Вот тогда и воцарилась эта давящая тишина.       Мать позвала за стол, придвинула к Райнеру полную тарелку с кашей.       Говорила, что он должен поесть, а еще говорила, что эту островную дрянь надо поскорее выкинуть из головы.       Райнер не отвечал и вообще никак не реагировал. Он разрывался внутри, прямо как и тогда, когда делил свою душу между Солдатом и Воином, и сейчас он рвет сознание. Та часть, которая хотела спасти Клару, требовала за нее перед семьей заступиться, запретить им говорить всякие гадости и постараться относиться к ней хорошо. А потом вскочить, побежать к командованию, чтобы просить, умолять отдать ему Клару.       У него осталось два года. За этот срок он научит ее любить их дом, объяснит, почему на острове живут только дьяволы, и как ей повезло, что она оттуда спаслась. А потом передаст ей Бронированного титана, и она продолжит вместо него служить Великой Марли.       Но другая часть сознания видела многие несостыковки в ее рассказе, в ее жестах и случайно брошенных замечаниях. И вот сегодня — последняя капля — эта дурацкая рубашка. Мужская — точно. У Райнера не осталось никаких на этот счет сомнений. Так чья она? Почему узнать это стало так важно?       Пик, смеясь, сказала бы, что он просто ревнует Клару. Какая разница, действительно, откуда она свою одежду достала. В тех условиях, в которых она жила, удивительно, что вообще целой с острова выбралась и йегеристы не задержали ее в порту.       И потом ведь тоже не искали…       Нет, они пусть и дьяволы, но даже они должны понимать, что сунуться сюда было бы самоубийством. Эрен хоть и импульсивный дурак, но рисковать так ради Клары не станет.       Да. Не станет. Ведь Эрен никогда и ничего для нее не делал. И Райнер был уверен на все сто процентов, что еще и никогда не любил. А любила ли Клара? Возможно. Их роман прошел тогда мимо Райнера стороной, а теперь это уже стало неважно. Она здесь, с ним.       Со мной все еще звучало внутри, распространяясь оглушительным эхом. Может… может, и правда она давала ему шанс? Если это так, Райнер его не упустит. Он сделает все, чтобы хоть немного искупить перед ней вину.       Хочет, чтобы он ее любил, — он будет. Захочет быть ему другом — он доверие ее оправдает. А захочет уйти, жить где-то отдельно и забыть всю свою жизнь, как кошмарный сон, — Райнер сделает все, чтобы из Марли ее вытащить.       Да, так все и будет. Так все и случится. Об этом твердила и убеждала одна его часть.       Но другая Клару видела в этой проклятой рубашке… Будто Клара замыкала какой-то страшный круг.

***

      У чувств нет срока давности. Если любил — это останется с тобой навсегда. Приходить будет ночами безлунными, скрестись о ребра, бередя старые, казалось, давно уж зажившие раны.       Любовь, закончившаяся предательством, становится горьким ядом, ощущающимся в трещинках на губах. От этого яда вкус у еды становится пресным, и сколько ни ешь — не почувствуешь насыщения.       Клара стала для него этим ядом. Стала им еще тогда, когда он мира и людей за пределами Кадетского училища не знал. А она уже тогда его отравила, вселила в душу этот иррациональный страх.       Любовь должна быть искренней, она должна отзываться внутри безудержной теплотой и распирающим нутро счастьем. Так по крайней мере утверждала Хистория. И Эрену порой казалось, что, черт его дери, гребанное чувство вот — произошло. Когда в глаза он ее смотрел голубые, когда ее маленькая ладонь ощущалась чем-то трепетным, таким нежным на его груди…       Только во сне виделись глаза совсем другие: темные, словно земля после дождя, и глядели со вселенской усталостью. И вдруг улыбка вымученная — слегка-слегка, а у него сердце тут же падает, исчезает будто из груди. Клара смотрит с присущим только ей пониманием, и во взгляде ее нет упрека, он не видит отражения своей вины.       «Прости» говорить бесполезно. Все, что он делал, делал сознательно. Все, что до сего дня совершил, — все это он сделать хотел.       Вот только он — а не Клара — ненавидел, примириться с мыслью не мог, что не видел вживую нанесенного ей оскорбления. Клара наяву, как и во сне, даже не думала хоть в чем-то его винить. Ни разу за все эти годы не устроила ему сцен, не ставила условий, ультиматумов, не требовала всю жизнь быть только с ней одной.       Просто она тебя очень любит, — сказал ему как-то Армин. И, кажется, сам сомневался в собственных словах. Все же видели, все, черт подери, знали, что они вместе уже давно не живут, да и при встрече друг другу даже пары слов сказать не могут. Наверное, со стороны казалось, что они поубивать друг друга могли, ведь взгляды, что бросали друг на друга, были красноречивее любых угроз. Так в итоге капитан Леви забрал к себе Клару на поруки, а Эрен почти все время проводил то у королевы, то в Шиганшине на восстановлении, то за стенами на прокладке железнодорожных путей.       Так что последние полтора года до побега с Кларой они виделись совсем ничего. И вдруг заявление друга: Клара, оказывается, его любит. Нет, ну разве не смешно?       Любит… — Эрен про себя усмехнулся.       Никогда. Клара никогда его не любила. Клара все время вела собственную игру. И Эрен сумел разгадать все ее уловки. Поздно, увы, но зато ее лживые, пропитанные ядом речи больше не смогут его обмануть.       Достаточно того, что она его отравила.       Эрен уже никогда не поверит в любовь.       Любит, — с издевкой повторял он снова и снова, издалека наблюдая, как Клара чем-то вечно была занята. То с бумагами бегала: развозила рапорты, отчеты, донесения, то в штабе торчала сутками, то напрашивалась вместе с Конни навестить в Рагако его мать.       Про него она будто в ту пору совсем забыла. Своей собственной жизнью зажила.       Так в чем у любви проявление? В словах? Но они как облака — по сути вода в другом состоянии, — так, кажется, когда-то Клара ему говорила.       Для нее любовь — это поступки. В том, что она делала, делает, — была любовь.       Эрен помнил, как в первый день в Марли, когда он мучился и стонал от боли, Клара на колени перед ним села, размотала культю, обработала какой-то дурнопахнущей мазью. Молчала, не проявляя на лице ни капли сочувствия, в глазах не промелькнуло совсем ничего: холодные, как будто мертвые, не человеку принадлежавшие, а какой-то рыбе. Монотонные, заученные, отработанные годами практики движения, — в этом для нее не было трудного совсем ничего.       И вдруг она глаза на него подняла, и Эрен увидел, что это не мертвенный свет, а застывшие на радужке слезы. Жалости нет — была печаль и сквозила досада. Ей просто жаль, что она не могла с ним эту боль пополам разделить — так ему было бы легче. Вместе всегда ведь проще, — она ему еще в Училище говорила. Да только, видать, сама об этом в какой-то момент успела позабыть. — Я могу тебе как-нибудь помочь? — шепнула она едва слышно.       Эрен зубы стиснул, вцепился дрожащими от боли пальцами в штанину, чуть выше бинтов. — От боли… принеси что-нибудь, — процедил он сквозь зубы.       Той ночью она впервые вколола ему морфий. Где-то нашла, как-то договорилась с кем-то. Эрен не спрашивал, да и просто знать не хотел, что ей приходилось делать ради его обезболивающего. Что бы ни делала, то чувство легкости в организме, та пара часов благословенного сна без боли — стоили любых жертв и трудностей.       Тогда, в первый раз, облегчение пришло почти сразу и было настолько потрясающим чувством, что Эрен Клару к себе притянул за тонкую талию, уткнулся мокрым от пота лицом ей в живот, словно маленький.       Таким он и чувствовал себя: потерянным, беззащитным. Было так больно, так непередаваемо страшно совершить досадный просчет. Здесь, среди врагов, под прицелом ненавистнических взглядов, Эрен растерял былую решимость.       Одно неверное слово, один даже неверный знак рукой — и все тогда пропадет.       Если пытки этой он не выдержит, если не сумеет эту боль с достоинством перенести…       Клара… Клара, ты знаешь, как мне сейчас больно?       Он руки сомкнул сильнее; услышал, как хрустнуло что-то внутри, и в ее животе от голода булькнуло. Живая. Настоящая. И все еще рядом. Вопреки всему. Все еще его…       Клара замерла, застыла, словно вмиг превратилась в каменный постамент. Но через мгновение справилась с удивлением; запустила руки в его волосы, медленно, осторожно расчесывая пальцами спутавшиеся, немытые прядки. — Ну что ты раскис? — наклонившись к его макушке, прошептала. — Давай, соберись, дорогой. Терпеть тебе эту боль придется теперь долго. И что же, каждый раз вот так страдать? Если не можешь себя хоть как-то подлечивать или просто выдержать, то давай с этим завязывать. Найдем где спрятаться, придумаем другой план… Выше головы все равно не прыгнешь…       Она не жалела. Не умела, видимо. Ее слова били наотмашь, заставляя вспомнить, кто он и где. Что он еще должен сделать, ради чего приходится терпеть.       Любовь… какое смешное, однако, слово. Смешное, если любовь не ценить. И очень грустное, когда любить не умеешь.       Он не умел, так и не научился, как правильно. Клара, видимо, и сама не умела любить. Всегда, столько, сколько они были знакомы, искала какие-то свои выгоды, от чужого хорошего отношения к себе все время чего-то ждала. Это просто закономерный итог их несчастливой истории.       Чудовище тот, кто любить не умеет. Видимо, они с Кларой самые худшие монстры.       Эрен порывисто выпускает воздух из легких, трет ладонью лицо.       Деревянный табурет на криво сколоченных ножках под ним опасно шатается. Но лучше здесь нет ничего. Голые, холодные, не прогревающиеся под теплым солнцем стены — каменный мешок. Старый, оставленный кем-то в растерянности ящик заплесневел и начал отдавать характерным душком. Лампу, быть может, он еще выдержит, но не того, кого он здесь ждет. Может, вон тот стул, стоящий под лестницей у входа, надо сюда перетащить? Все равно до вечера делать ему нечего.       Мария, какие же глупости лезут сейчас в голову. На самом деле он хотел думать о чем угодно, лишь бы не о предстоящей встрече. Сегодня, наконец, встретившись с ним, он свое прошлое в один широкий взмах перечеркнет. Не так важно, что он ему скажет, все равно, что услышит он от него в ответ.       Отныне все это уже неважно, пути назад — нет.       Скрип ржавых петель раздается снаружи, пропуская вовнутрь немного света и свежего воздуха. Миг — и снова закрывается дверь в этот темный подвал. Дневной свет с улицы едва проникает сквозь грязное пыльное окошко. Зато уличный шум преотлично долетает.       Клара заходит, останавливается перед ним. Пришла, как обещал ему Зик. Он должен был привести ее к нему перед вечерним событием.       Проститься ли? Получить шанс хотя бы один-единственный раз до конца с ней честным быть? Рассказать все, что на сердце, утешение в ее объятиях в последний раз обрести?       Ты была такой храброй все это время, Клара…       Эрен поднимает взгляд, вглядевшись в ее посеревшее лицо и скорбное выражение. Страх в глазах слишком явно плещется — вот-вот и выйдет наружу, захватит ее, в последний миг всю решимость ее поколеблет. — У нас есть не больше десяти минут. Меня там твой братец ждет снаружи, — вместо «здравствуй» она говорит совершенно бесцветно.       Эрен окидывает ее взглядом, замечая только сейчас, как сильно она похудела, осунулась; кажется, что вся сила из нее ушла. Потускневшие светлые волосы лежат неаккуратной косой на плече, доставая кончиком чуть ниже груди.       А ведь он говорил, как непрактично иметь длинные волосы солдату. Микаса послушала его, а вот Клара с вежливой улыбкой тогда послала. Кто он такой, чтобы говорить, что ей надо делать? Тогда — да. И сейчас он тоже не чувствовал себя вправе чем-либо ее попрекать. Вот она, перед ним — результат его жестокости, живое доказательство, что он не умел никого любить.       Всем, кто его любит, он принес одно только горе. — Клара, — зовет он, протянув к ней руку.       Клара вздрагивает едва приметно, хмурит брови. Недоверие более неуместно. Теперь у них одна на двоих судьба. Оба преступники, враги своего народа, разжигатели войны. — Подойди, — командует. — Зачем? — спрашивает она все так же бесцветно, но Эрен все равно улавливает в ее интонациях усталость. И ему почти ее жаль. Но на утешения у них нет времени. Им нужно еще раз проговорить план и внести кое-какие корректировки. Десять минут — это совсем немного.       Или же десять минут — целая вечность? Достаточно и секунды, чтобы сказать это заветное «Прости». И еще нужна парочка, чтобы выдавить из себя искреннее: «Спасибо. Что бы я делал здесь один без тебя…» — Потому что это в последний раз.       Между ними повисает молчание. Клара руки сжимает в кулаки и отворачивается слишком поспешно. Следом за ней взметывается неаккуратно заплетенная коса.       Эрен слышит ее тихий, почти неслышный всхлип; слышит неразборчивый шепот. Опять этот чудной ее, непонятный язык. Иногда, еще тогда, когда между ними, можно сказать, все было хорошо, Эрену нравилось слушать, угадывать смысл незнакомых слов и пытаться повторить за ней что-то. Клара, смеясь, по слогам произносила особенно понравившееся ему слово. Это — река. А это — небо. А так будет птица и ветер. И свобода. Правда, звучит хорошо?       Красиво. Но странно.       Наверное, во всех языках эти слова звучат хорошо. Вот только жаль, что, не пользуясь ими, запомнить, а уж тем более их глубинный смысл осознать, почти что нереально.       Эрен пытается вспомнить, как произносится все это, но почему-то, к своей досаде, не может вспомнить совсем ничего.       Клара говорит быстро, проглатывая половину согласных, скорее всего, ругается. Эрену кажется, что он даже может вычленить из этого потока что-то смутно знакомое. За столько времени все забывается… Или, что вероятнее, он хотел все это забыть? Просто это — лишнее напоминание, что чужая она, пришелица из другой реальности. И это тайна, что он никому столько лет не говорил, была тем единственным, что столько времени их связывала. Сделав и Зика причастным, он все перечеркнул, сделал невозможным им к началу вернуться? У него была причина, конечно же, — он должен знать наверняка, элдийка ли Клара.       Жаль, что к разгадке этой тайны он так и не пришел.       Клара умолкает и слегка поворачивает к нему голову, глядя со странной угрюмостью из-за плеча. Выговорилась, отвела немного душу. Но почему же тогда она так зла? — Что это значит? — спрашивает она требовательно.       Эрен опускает взгляд, чтобы не увидела, не распознала в нем на миг отразившейся боли.       Но Клара вновь поворачивается, делает крохотный шаг. — Что. Это. Значит?! — голос дребезжит, похожий на раскаты далекого грома, но все равно теряется в суете за окном.       Эрен врать ей не хочет. Правда, какой бы она ни была, лучше плохо продуманной фальши. Да и он врать никогда не умел. Клара уж точно его бы раскусила.       Но и острых углов он сгладить не хочет. Пусть знает, прочувствует, поймет. Она — единственная из всех заслужила от него честности. — Это значит, что сегодня все закончится. Мы отомстим всем тем, кто повинен в наших разрушенных жизнях. Они узнают, каково это — в одночасье потерять все. А дальше начнется настоящая война. Моя война. Но ты принимать в ней участия уже не будешь.       Эрен ожидает любой реакции, только не смешка и кривой улыбки в ответ. — Боже, сколько пафоса… — снова усмешка, снова этот ужасный смешок. Но перед тем, как она закрывает ладонью глаза и трет их у переносицы, Эрен успевает увидеть, что ресницы у нее стали мокрыми от слез, а нижняя губа задрожала от сдерживаемой настоящей эмоции.       Видимо, не он один хотел быть искренним сегодня и сказать о том, что так давно копилось в душе.       Ее недавнее признание прозвучало в памяти, как наяву, ударив изнутри, расширив грудную клетку в тяжелом, сиплом вздохе.       Я люблю тебя.       Действительно. Ведь это же так очевидно. Клара сама себя до такого отчаянья довела, что кроме как произнести это не оставила себе выбора.       Никогда на самом деле она себе возможности выбирать не давала. Выбрала один раз его, и так все это время за ним упрямо и следовала. Будто наказывала себя этим, расплачивалась за что-то, присутствием в его жизни искупала какой-то страшный грех…       Нет, не в ее это было характере.       Выходит, и правда, любила? Может, просто не умела это никак по-другому проявлять? Ведь как еще объяснить всю эту несвойственную ее натуре храбрость? В Тросте она спасла его от сиюминутной расправы испуганных и глупых командиров; в Разведку попала тоже из-за него. Она придумывала планы, искала из безнадеги выход буквально на ходу: когда за ними охотились Полицейские, когда их похитили Райнер и Бертольд. И потом, когда за ним в стан врага, не дав себе времени на раздумья, отправилась.       Не бросила, не упрекнула ни разу его ни в чем.       И сегодня пришла к нему, уже не в силах сдержать своего страха. Эрен видел, насколько измучена она была.       Нет, одного «прости» сказать здесь будет мало. Эрену не хватит и жизни, чтобы вернуть ей этот непомерный долг. — Ты не умрешь. — Говорит он твердо. Клара тут же отнимает руку от лица. Соленая капля медленно, будто нехотя, ползет по щеке из самого уголка, повисает на линии челюсти, а потом стремглав скатывается к подбородку и падает, оставляя темное пятно на серой пыли. — После того, как ты приведешь сюда Райнера, — уходи. Спрячься где-нибудь, наблюдай за Звероподобным, и когда придет момент — беги к нему, Флок и капитан Леви вытащат тебя и Зика.       Клара молчит, стуча ногой по полу, взвешивая все и ища подводные камни. — Мне это все равно не поможет. Я умру, как только ступлю на Парадиз. Ты это знаешь, я это знаю. Меня не оставят в живых. А если я останусь здесь и переживу этот день, то меня убьют марлийцы. Так что: что так, что так — один хрен выходит.       Клара снова трет ладонями лицо, стирая с кожи соленую влагу. А потом поднимает голову, вглядевшись в мутное окошко под потолком. — Я приведу Райнера и останусь тут, с вами. Я хочу видеть его лицо, когда он поймет, что сейчас произойдет, когда осознает, что осталось мгновение перед тем, как он все потеряет.       Она поворачивает к нему голову и улыбается, впервые за последние годы так искренне. — Если я умру, зная, что он останется и будет при жизни гореть в геенне огненной, то я уйду, не сожалея ни о чем.       Эрен с трудом поднимается — нога очень затекла, да и тело, находясь в одном положении, слушаться его вот так сразу совсем не желало… — Нет. — Говорит он тихо. Сказал как отрезал, и весь его вид излучает, что он не потерпит от нее никаких возражений. — Ты не умрешь. Я не позволю.       Обе руки опускаются ей на плечи, костыль падает, зазвенев.       Клара глаза широко распахивает, вздох застревает у нее где-то в трахее. И словно ее умело сконструированная маска осыпается прахом в один лишь момент. Шквал эмоций, промелькнувший в ее заслезившихся глазах, подобен торнадо. Горечь, боль, отчаянье, страх. Злость искажает ее тонкие губы. — Прекрати. Убери из своего взгляда это чертово выражение! Не смотри. Не смей смотреть на меня так! — Как? — Будто тебе не плевать на меня. Будто я для тебя что-то значу! — Клара не стряхивает его руки с себя, только всхлипывает предательски громко и спешит руками закрыть лицо, спрятаться. — Между нами все давно кончено. Мы оба это знаем. Но это… это уже выше моих сил…       Он бы руки опустил, отошел, но, держась за нее, Эрен держит на одной ноге равновесие.       Любовь. Вот ее проявление. Он слаб, уязвим и один потерялся бы в этой незнакомой ему жизни. А Клара — опора. Столько лет держала, не давая упасть, споткнуться. Не любила, как принято это было, как все это чувство понимали. Клара не умела говорить красивые вещи. Но Клара делала все, что могла…       Так кто же кого первым предал? Она или же он? Они выпили друг друга досуха, стали разочарованием, ложью и виной. И как же так вышло, что они оба не могут друг без друга…       Он — ее опора, а она — его.       Зик предлагал, даже настаивал, что от Клары надо избавиться, обещал, что все устроит сам. Эрен сказал, что если хоть волос упадет по его вине с головы Клары, об его участии в плане брат может даже не мечтать.       Так в чем же любовь? Может быть, как раз в этом страхе — потерять навсегда, похоронить? Да нет же, скорее всего, это еще одна грань эгоизма. Так может, любовь — это и есть эгоизм?       Эрен руки Клары разводит в стороны, вглядывается на миг в побледневшее лицо. А потом наклоняется, целуя в макушку, прижимая ее голову к себе рукой.       Играть с ней, притворяться нет никакого смысла. Она всегда знала его ложь и угадывала мотивы все наперед. Что-то он ей сам рассказывал, а о чем-то Клара догадалась и сама.       И вот теперь между ними не осталось секретов. Они вместе так долго — кажется, будто всю жизнь. Они прошли через многое, пережили так много невзгод, преодолели столько трудностей. Так в какой же момент все изменилось так сильно? Когда все окончательно пошло не так?       Эрен хотел вернуться к началу, еще хоть на один краткий миг былое вернуть. — Я не смогу изменить прошлого, как и облегчить твою боль. Но прошу, послушай меня. Выслушай очень внимательно, потому что больше мы не сможем поговорить. Ты — моя, и что бы ни произошло, это всегда будет так. Ты была рядом все эти годы, знай, что это было лучшее время в моей жизни. И я благодарю тебя за каждый наш миг, хорошим он был или плохим. Я не стану просить у тебя прощения за всю боль, что тебе пришлось испытать по моей вине. Потому что себе я не смогу простить, что предал тебя, когда был больше всего тебе нужен. Но я прошу тебя об одном: живи. Выживи несмотря ни на что. И когда все это закончится, тебя будет ждать дом, о котором ты всегда мечтала. Вернись туда, куда ты так стремилась, и начни все сначала. Но для этого ты должна жить. Что бы ни случилось и как бы трудно это ни было — живи. — Пока смерть не разлучит нас… — шепчет Клара, зажмурившись. Шепчет на своем языке. Но Эрен все равно отчего-то понимает, улавливает этот звучавший в ее скорби мотив.       Она нащупывает его ладонь, переплетя их пальцы, отстраняется, помогая усесться обратно на табурет. А сама, как и тогда, на колени пред ним садится, только на этот раз кладет голову ему на бедро.       Эрен ее волос касается, проводит по растрепанной косе рукой. Выгоревшие, тусклые и не мягкие наощупь. А раньше было так же или годы все же отняли ее красоту? — Если ты останешься здесь, со мной, я не смогу защитить тебя. Но если ты сделаешь, как я велю, то мы отправимся домой. Вместе.       Клара усмехается горько. Ложь во спасение. Только для кого это спасение?       Хочется — так хочется поверить. И Клара верит, что он действительно забыть все прошлые обиды искренне хочет, все заново — с чистого листа начать. И она, пожалуй, этого хочет тоже. Вот так прижаться, ощущая в волосах чужую сильную руку, закрыть глаза и представить, что все хорошо.       Ложь во спасение — в обмане. В иллюзиях. В несбыточных мечтах. — Домой? — переспрашивает тихо. Нет, нельзя поддаваться этой сладкой лжи. Все разрушено и ничего больше не будет. Нет на свете искренности, как нет в этом мире любви. Тогда почему сердце сокращается так тягуче, так больно; почему слезы колют за закрытыми веками глазницы и жгут словно огнем?       Почему Кларе так хочется его обнять, прижаться, этот момент душевной близости продлить на целую вечность?       Нет, все кончено. Вспомни об этом. Ты больше ему никто. И у него всегда была другая семья. У него всегда был кто-то помимо тебя. — А где он, наш дом?       Эрен молчит, не отвечает, да и нечего ему сказать. У них нет и не будет никогда дома. И «их» тоже уже нет давно.       Клара голову с колен его приподнимает, с нежной улыбкой смотрит ему прямо в глаза. — Ты обещал, ты клялся перед своими богами защищать меня до конца своей жизни. И если ты все еще верен своему слову, если хочешь, чтобы я жила, то у тебя еще есть время, чтобы придумать, как нам вдвоем спастись.       Эрен хочет закрыть глаза, не видеть, не знать, с каким выражением Клара смотрит на него. Но он не смеет — смотрит, не позволяя себе даже моргнуть. Он ее эмоции впитывает, пропитывает ими себя. Как когда-то очень давно, когда в сердце жили надежды, когда стремления подпитывали мечты. — Я сказал тебе как, но ты не хочешь соглашаться с моим планом… — Без Зика, — перебивает она с нажимом. — Я не доверяю ему. И тебе не советую.       Эрен усмехается криво, наклоняется к ней и шепчет, будто боится, что кто-то может их подслушать. — А кто сказал, что я ему доверяю?       Клара глядит на него изумленно. И все разом встает на свои места. Этот идиотский, дебильный план эвтаназии… Конечно, она не сомневалась, что Эрен не поддержит этот план никогда.       Но вот чего он хотел, что собирался сделать, — он никогда ей до конца так и не говорил. — Мы должны добраться до Парадиза, — выпрямляясь, говорит чуть громче Эрен. — Я, ты и Зик.       Клара издает тихий выдох, качает головой. Она тянется к рукам Эрена, сжимая его пальцы, будто извиняясь за все: за то, что сомневаться в нем смела, что допустила даже мысль, будто он мог ее бросить на произвол судьбы.       Конечно, Эрен никогда не позволит никому ее обидеть. В конце концов, это то, что она всегда и хотела от него… — Я поступлю, как считаю правильным. Это и моя месть тоже. С тех пор, как мы вместе дезертировали, я не оставила себе выбора. Я пройду с тобой этот путь вместе до конца.       Эрен смотрит, пробегаясь изучающим взглядом по ее лицу. Молчит, хмурится, думая о том, как можно эту упрямицу отговорить. Он знает, что у него не получится. И где-то в глубине души даже рад, что пойдет по этому пути не один.       Он всегда боялся одиночества. Может, поэтому его любовь — это чистейший эгоизм? — Ты говорила тогда, в клинике, что любишь, — припоминает Эрен не ко времени и не к месту. Но ведь это их последний шанс, возможно, вот так вдвоем поговорить? — Ты ведь соврала?       У Клары в глазах что-то нехорошее зажигается, разгорается, когда она сводит брови, смотря на него. — Давай просто представим, что я ответила так, как тебе больше понравилось бы. — Нет, Клара. Я хочу услышать правду. Один-единственный раз я хочу, чтобы ты была со мной честна.       Клара вздыхает с усталостью, не имея ни сил, ни веских причин на этот крик души не ответить. — Что ж... тогда честность за честность?       Эрен тут же кивает, не дав себе время на раздумья ни секунды. Как раз-таки этого времени у них больше и нет в распоряжении.       Точка невозврата преодолена. — Я не врала, не притворялась и не проворачивала дел у тебя за спиной. Ты во мне нуждался, в какой-то степени ты был от меня зависим. И, пожалуй, впервые ты доверился мне так сильно. Еще тогда, в том подвале, когда я уехала одна в Марли, я поняла, что мы с тобой навечно связаны. Все твои преступления, грехи аукнутся рано или поздно на мне, а значит, во что бы то ни стало ты должен победить. И ты позволил мне этому поспособствовать. Ты будто снова открылся мне, позволил стать частью твоей жизни и твоего будущего. И это странным образом подкупило, заставило меня взглянуть на себя и свою жизнь, задаться вопросом, чего я хочу сама и к чему я должна стремиться. И ответ остался таким же, как и в кадетке, — ты. Я хотела тебя: быть с тобой, под защитой твоей силы. От мысли, что я могу потерять тебя, мне делалось невыносимо. Возможно, это и есть любовь. После всего, через что мы прошли, что я делала ради тебя и в каких преступлениях повинна сама… Да, Эрен, я не врала и, кажется, действительно могу сказать, что люблю тебя. Иначе почему, для чего я все это делала?       У Эрена голова низко опущена. Ему страшно на Клару взглянуть, достаточно одного осознания, что любовь в их случае — яд, еще одна сторона человеческого эгоизма. Так просто любить того, кто тебе удобен.       Она его отравила когда-то, а он, не жалея сил, все это время губил ее.       Клара дает ему пару секунд собраться с мыслями, на большее, увы, у них нет лишних минут. — Теперь твоя очередь. Я хочу узнать о твоей конечной цели. Что будет, когда ты заполучишь силу Прародителя? — Я уничтожу мир за пределами Парадиза. А после мы построим новый. — Отвечает Эрен тихо и глухо, размышляя в этот момент о чем-то своем, очень далеким от Клариного вопроса. — Мы? Думаешь, разведчики так просто согласятся с тотальным геноцидом? Не попытаются тебя остановить? Сила Прародителя — это хорошо, конечно. Но когда люди знают все твои слабости, а ты печешься об их благе больше своего, то вот тут возникает проблема… — Мы, — жестко перебивает Эрен, выныривая из своих мыслей и твердо глядя на Клару. — Это ты и я. Новый мир будет похож на тот, из которого пришла ты. Помнишь, ты рассказывала мне обо всех его чудесах? Ты покажешь путь, расскажешь все те истории заново. А я создам все это здесь.       Клара отпрянула, словно обжегшись горячим паром. Дрожь встряхивает ее плечи, заставив побледнеть. — Господи… — шепчет Клара, прикрыв ладонями рот. Ужас накатывает на нее волнами, внутри все сдавилось, скукожилось, словно она по случайности хлебнула кислоту.       Нет, ее вина куда больше, обширнее, глубже. Это не Эрен, а она погубит этот мир. Когда-то она наивного, не знающего жизни мальчишку всеми своими сожалениями и тоской по дому заразила. И вот, во что это вылилось теперь. — Не думай об этом. Это не твоя вина, — угадывает ее мысли Эрен. Он берет ее лицо в ладони, гладит большими пальцами по щекам. — В твоем мире есть свобода для каждого, ты говорила, что там каждый может решать, кем ему быть. Жизнь без оков, без ненависти и вины за прошлые поколения… Этого я хочу и для своего народа. Я хочу свободы для всех, разорвать этот порочный круг страха, уничтожить ненависть к нам. Только тогда элдийцы смогут жить.       Клара — такая же грешница. Не помощник дьявола, не его секундант. Клара — и есть дьявол. Он жил в ее тоске, сомнениях и сожалениях, он существовал, проявляясь в невзначай брошенных, ничего не значащих словах.       И теперь, когда она оказалась в двух шагах от преисподней, пути назад нет. Без него, без Эрена, для нее жизни нет, и ничто Кларе без него будет не нужно. Это ее ловушка, капкан. Он — ее расплата. За все свои грехи пришла пора отвечать.       Клара прикрывает глаза, подаваясь к Эрену ближе, обхватывает за шею, прижимаясь щекой к его колючей щеке.       Время назад не воротишь. Она сама ведь захотела этой никому не нужной правды и теперь должна это принять, переварить и смириться. Пути назад нет.       Теперь уже точно их судьбы навечно связаны. Погибнет один — погибнет и другой. Их любовь — это болезнь, опухоль, ненормальность.       Они настоящие монстры и их порочные чувства скоро уничтожат этот мир. — Я постараюсь выжить, — после долгого молчания, дрожа, говорит, выдыхает Клара. — Но прошу, выживи и ты.