Танцуя с чудовищем

      Клара улыбается, как не улыбалась со времен Училища. Идет спиной вперед, держа за поясницей сцепленные руки.       Смеется. Болтает без умолку о чем-то своем.       Райнер слушает; иногда у него даже кивать получается в нужных частях ее нескончаемого щебета. Клара об их юных годах вспоминает, о том, как тогда все было понятно и просто. Ни слова о тех трагических днях, что разверзли между ними пропасть — только о радости, только о том, как было бы здорово вновь вернуться в то беззаботное время.       Да. Именно этого Райнер и хочет. Вернуться назад: на пять лет, на шесть. Или даже еще тогда, когда был жив Марсель. Райнеру сказать себе — тому глупому, упрямому мальчишке — хочется: «Остановись!»       Им же всем просто врали: о дьяволах, о королях-самодурах, о том, что «почетным гражданам» будет житься легко…       Элдия в своем расцвете была жестока. Так учили Райнера еще до того, как он узнал, что такое азбука, с пеленок прививали ненависть ко всем, у кого в крови было то проклятие. А Клара разбила все его представления не слишком подробным рассказом о том, как где-то когда-то жили народы без силы титанов, но по жестокости Элдию все равно превзошли.       Райнер искал подтверждение ее рассказов в книгах. Часами напролет просиживал в городской библиотеке, даже выпросил у командира Магата разрешение посетить архив. Какие-то обрывки сохранившихся до их лет сведений были отдаленно на рассказ Клары похожи. Но в остальном…       Он смотрел сейчас на нее, улыбающуюся, и спрашивал себя: откуда она все это взяла? Как в этой улыбчивой, такой прекрасной молодой женщине могли взяться столь чудовищные фантазии?       Разве что чудовищем была она сама.       Нет, придумать это было просто невозможно. Слишком складный рассказ, как и те, которые она еще в кадетке выдавала за сказки. Половина из них странным образом совпадала со знакомой реальностью, о которой родившаяся на Парадизе элдийка никак узнать не могла.       Кто же ты на самом деле, Клара?       Он бы спросил, выяснил всю правду. Но, наверное, время для откровенности еще не пришло. Она только-только немного на себя прежнюю походить стала и, кажется, все же сумела простить его.       Райнер смотрит, за каждым ее жестом и случайным выражением следит. Впитывает. Запоминает.       Что-то изменилось в ней, что-то произошло. Неужели дома у него оттаяла? Неужели и правда ей нужно было с Зиком поговорить и отпустить наконец прошлое? А может, он дал ей надежду, сказал, что все с ней будет хорошо? Да, наверное, Зик нашел какой-то выход, придумал, как ей можно помочь… — Клара… — зовет, делая шаг и ловя ее за руку. Клара замирает, без привычного опасения, а лишь ожидающе смотрит ему прямо в глаза. В них нет былого напряжения, в глубине не виднеется искорка злости, на радужке не отображается страх.       Он ее руку из-за спины осторожно вытягивает и, призывая на помощь всю свою смелость, берет ее маленькую ладонь в свою. Он и раньше держал ее за руку, но сейчас это что-то особенное — что-то совсем не то. Что-то изменилось между ними, произошло буквально в последние пару дней, что-то, что отношения их сдвинуло с мертвой точки. И это «что-то» отзывается странным волнением внутри.       Это новое чувство смутно на что-то похоже…       «С тобой» все еще в голове звучало, не дало ему сегодня заснуть, а теперь, на виновницу этого волнения глядя, Райнер чувствует, как это странное «что-то» сдавливает в спазме грудь, что невозможно сделать ни единого вздоха.       Клара смотрит в ответ на него с удивлением, едва приметно хмурится, но вдруг снова расплывается в благодушной улыбке. В ее руке больше не чувствуется напряжение, а пальцы стискивают очень нежно в ответ его ладонь. — Что такое, дорогой? Неужели ты решился? — Решился? — повторяет он за ней, словно болванчик. Будто разучился понимать родной язык. Клара мягко смеется, высвобождая ладонь из его хватки, чтобы тут же прижать к его колючей щеке. Он, кажется, брился пару дней назад, чтобы на том высокопоставленном светском сборище рядом с Кларой смотреться не как одичавшее в лесах зверье.       Парадный мундир слегка великоват стал в плечах — осунулся. Но на спине между лопаток немного давил — ссутулился. Вот тебе и почетный гражданин! Пародия, одно лишь название. Из всей гордости — лишь красная повязка на плече, и та уже в его глазах имеет слишком мало ценности…       Но Клара ему улыбается, говорит что-то глупое, шуткой пытаясь его подбодрить. Складки на воротничке ему поправляет по-деловому. А потом берет его под руку. Так привычно, житейски — будто бы правильно. Будто так и должно было быть. Она заражала его уверенностью, хотя Райнер знал, насколько сильно Клара боялась сама.       Он впервые тогда подумал, позволил себе представить, что могло быть, окажись он настойчивее. Если бы тогда не дал слабины, не смалодушничал, подумал хоть немного не о всеобщем благе, а о собственном счастье… что было бы, если бы забрали они с Бертольдом и Клару с того дерева вместе с Имир? Но Клара Марли была не нужна, поэтому тогда ее бросили на произвол судьбы, на милость капризной удачи.       И вот теперь Клара здесь, перед ним. И Райнер мог представить, как прожили бы они вместе все эти годы. Клара бы его женой стала, стала бы его поддержкой, надежной спиной, к которой в минуты отчаянья было бы так важно прислониться.       Он бы любил ее больше собственной жизни; он дал бы ей все, чего она только могла пожелать… Нет, думать об этом теперь бесполезно. Клара уже давно чудовищу отдалась. — Решился, — уверено кивает Клара. А потом вздыхает очень демонстративно и глаза возводит к небесам. — Неужели не понимаешь..?       Нет. Он услышал ее правильно. Он по интонациям понял, что она ему предлагает. Взглянул на нее с недоумением, осуждение промелькнуло в его серых, суженных на солнце глазах. — Ты это несерьезно… — Почему нет? — легкомысленно пожимает она плечом. Широкая улыбка вновь возвращается на ее губы. Накрашены призывно, блестят глянцем на солнце, и так трогательно, почти незаметно щеки трогает жар.       Для него Клара всегда была красивой, даже в те моменты, когда ненавидела весь мир и себя. Когда только к нему приехала, когда в глазах ее случайно промелькнула лелеемая годами злость, после обратившись бессильным отчаяньем. Даже тогда она была прекрасна в своей искренности. Но сейчас показалась Райнеру самым отвратительным существом. — Мы вместе столько пережили. Я нравилась тебе, ты нравился мне. И если бы я могла сделать другой выбор — вернуться в прошлое и все изменить, то выбрала бы тебя, не раздумывая ни секунды. Но, к сожалению, прошлого никто изменить не в силах, поэтому мы должны учиться на своих ошибках и менять жизнь к лучшему. — Вздыхает, улыбка меркнет; Клара опускает взгляд. — Я знаю, что тебе осталось совсем мало. Но еще я знаю, что когда тебя не станет, то и мне незачем будет жить. Ты — это все, что у меня осталось. И если я могу что-то изменить, если могу хотя бы немного побыть счастливой, то хочу попробовать.       Ее слова звучат словно самая лучшая в мире мелодия. Но фальшь звучит из каждого нестройного аккорда. Созвучной терции взять никак не получается — секунды, долбящие по нервам, заставляют сердце вторить больно им в унисон. Клара не врет, не говорит ни слова неправды, однако все равно что-то не так.       Но вот она взгляд поднимает, сама, по собственной воле, берет его за руку и прижимает ладонь в центр своей груди. — Слышишь? Как бьется мое сердце… быстро и тяжело… Слова могут солгать, но разве может соврать сердце?       Райнер сглатывает подступивший к горлу непонятный комок эмоций, а все равно во рту словно пустыня. Хочется выпить. Нет, лучше напиться, чтобы в пьяном бреду этот страшный сон пересматривать, вспоминать и жалеть, что сам же от всего отказался.       Но сердце стучит под его ладонью быстро, ускоряет свой бег, когда он вглядывается в ее потемневшие глаза. И читает там странное ожидание. Мольбу, тихий в своей искренности вопрос.       Может, там и симпатия на миг промелькнула? А может, просто отразился так свет? Темные глаза — ловушка опасная. В них никогда не прочесть истинного ответа, они впитывают солнечный свет и блестят самыми разными красками.       А Кларины руки лицо его обхватывают; большие пальцы скользят по краю щетины, задевая нетронутую порослью кожу над ней. — Райнер, — говорит, зовет она, растягивая гласные. — Я хочу все забыть. Хочу узнать, что такое счастье и как это — искренне, взаимно любить кого-то. Решайся, другого шанса уже не будет.       Райнер вздрагивает, понимая, что Клара была права. Сегодня войну объявят, а завтра, возможно, Клару казнят в назидание всем недругам и врагам.       Кларе жить считанные часы, быть может, осталось. Быть может, для нее даже не наступит рассвет.       А вдруг ее еще можно спасти? Вдруг можно сделать хоть что-то…       Вот только что он может сделать. Что же… Что?       Он и не замечает, как к ней наклоняется, или, может, это Клара привстает к нему на носках? Но губы сталкиваются с ее губами: сухие, но мягкие; податливые, словно только всю жизнь она именно его поцелуя и ждала.       Клара на миг замирает, будто растерянная, испуганная, оглушенная собственной смелостью. Но то — лишь миг, как будто простой самообман, потому что она уже вжимается в него слишком искренне, пальцы сильнее прижимаются к его щекам. Клара льнет к нему, будто мартовская кошка, и в то же время в этом Райнер видит мольбу.       Спаси меня, спрячь от этого мира. Защити от его жестокости.       Это не первый его поцелуй. Не первый раз он кого-то вот так прижимает к себе, деля одно на двоих дыхание. Но впервые он чувствует в этом некий сакральный смысл, впервые он боится довериться собственным чувствам. И особенно — доверять чужим.       Он разрывается между во всю глотку вопящей интуицией и чувствами, что вспыхнули, словно пожар, там, в самом центре груди, вторя биению сердца Клары. — Клара… — шепчет он, с трудом заставив себя отстраниться. У нее глаза полуприкрыты, и она все держится за него, прижимаясь к нему так бесстыдно. — На нас смотрят. — Мм? — не понимая, мычит Клара. — А… Ну и пусть! Мне не жалко. — Клара, — повторяет он, но уже с явным упреком. — Да что не так? — возмущенно бубнит она. — Я сразу предлагала тебе куда-нибудь пойти.       Вот так просто, без всяких завуалированных выражений. Клара всегда, не стесняясь, могла все что угодно говорить. Райнер и прежде много слышал разговоров, участия в которых, конечно же, не принимал. Но если так подумать, то она всегда была… бесстыдной. Райнер тут же припомнил, как в то самое время, когда «все было хорошо», Клара с Имир обсуждали, не таясь, всякое-разное, от чего приличный элдиец со стыда вполне мог сгореть. А ей все нипочем — непрошибаемая. Без чувства такта, без всякой меры и даже стыда.       И Райнер вдруг понял, осознал слишком отчетливо, что не любовь она ему предлагала, а просто время вместе провести. Плотское, без всяких обещаний, слов о возвышенном: грязно, пошло, без любого контекста. Без любви.       У всех разные способы отвлечься, забыться. Может, Клара от чужого тепла хотела унять свою боль? Может, предложив ему близость, она хотела доказать что-то себе самой?       Он смотрит на нее пристально, внимательно, с удовлетворением замечая, как Клара потупила взгляд (видимо, осталась у нее еще капля стыдливости). Она на шаг от него отходит, недовольно складывая руки на груди.       Райнер видит, как она по губам кончиком языка проводит и прежде, чем он успевает увидеть что-то в ее вспыхнувших глазах, слишком поспешно отворачивается. И пальцы сжимает в кулаки.       Удержалась, не совершила глупейшей ошибки: рука хоть и дернулась, но Клара сумела с собой совладать. А так хотелось прижать тыльную сторону ладони, стирая с губ чужой запах и след.       Не думай. Не анализируй. Не сравнивай. Нельзя забывать, зачем это все.       Все свое внимание она на туфлях сосредотачивает. Красивые, но еще не разносились, а оттого снова натерли на пятке мозоль. Надо бы переодеться во что-нибудь поудобнее к вечеру. Хотя… наверное, уже все равно.       Райнер хмуро за ней наблюдает, не зная, что может сейчас сказать. Внутри в такт головной боли пульсируют чувства, мысли роятся в голове. Ему шагнуть к ней хочется, сгрести в охапку — плюнуть на все, поддаться сиюминутному искушению. Почему бы и нет? Она ведь не против, сама так настойчиво себя предлагает. Но с другой стороны, он и так причинил ей слишком много боли. Быть орудием, чтобы она и дальше калечила свою душу и сердце в этом изощренном желании стереть, переписать в одночасье все свои ошибки, Райнер совсем не хочет. Нет, Клара не вызывает жалости — лишь бессилие, и тихое бешенство, и злость на самого себя. А еще вдруг внутри так неожиданно вспыхивает чистейшая ненависть к чудовищу, которое сотворило с Кларой подобное.       В кого же Эрен умудрился ее превратить, что же он с ней сделал… — Ты все еще его жена? Официально, — спрашивает Райнер первый пришедший в голову вопрос. На самом деле вопросов у него намного больше — повесомее, поважнее этой пустой формальности. Но почему-то озвучивает он именно этот. Тот, на который и сам прекрасно знает ответ.       И вдруг, словно молния, озарение, вспышка — вот он, тот главный вопрос.       Клара голову вскидывает и теперь хмурится, совершенно не скрывая досады. Чего бы она ни ждала от него — это было явно не тем. — Разве это имеет какое-то значение? — Имеет. Это ответит разом на все.       Клара отворачивается слишком поспешно, прижимает-таки пальцы к губам. Но просто на нижней их держит; потом встрепенулась, расправила плечи и с вызовом снова смотрит на него. — На Парадизе только смерть может разлучить. Ты же знаешь. Так что да, я все еще по тамошнему закону ему жена. Что, падшая женщина в твоих глазах? Ну-ну. Только и у такой, как я, есть еще остатки гордости. Не хочешь меня — уговаривать не буду. Тоже мне, важный какой. — Клара… — беспомощно вздыхает Райнер. — Неужели ты не понимаешь… — Не понимаю, — беспощадно перебивает, и в голосе ее звенит злость. — Ты и сам себя понять не можешь. Я знаю, что ты меня хочешь. И я тебя. В чем же проблема? В осуждении? В тупых мыслях? Сомнениях? А не все ли равно? Надо жить секундой, потому что минуты для таких, как мы, — это уже роскошь. Я отказываюсь жить в прошлом, лелеять старые обиды и расковыривать раны. А ты, если не хочешь от этого избавиться, маринуйся и дальше в своем уютном болотце. Я, значит, просто ошиблась на твой счет. И в таком случае приношу извинения.       Райнер делает вдох, вновь собираясь произнести ее имя. Но голос падает, застревая внутри. Секунды растягиваются, превращаются в вечность: Клара отворачивается, собираясь уйти.       Навсегда.       Она уже не вернется, не придет, садясь рядом с ним и беря с нежной трепетностью за руку. Не посмотрит на него смеющимся взглядом, пряча в его темноте бережно оберегаемую правду.       Любит она его или нет, ненавидит ли — не имеет значения. Райнер же знает, что все секунды его жизни с тех самых пор, как понял, что именно он ее жизнь разрушил, принадлежали лишь ей. Клара была в его мыслях, поселилась там, никуда не спеша уходить.       Но любит ли он? Нет, такие, как он, никого не должны подпускать к себе близко. И пусть это будет просто влечение, желание почувствовать хоть что-то… Клара права — он пес, которого опрометчиво когда-то приласкали, и теперь он всей душой тянется к теплоте человеческих рук.       Райнер делает широкий шаг вперед, хватая Клару за плечи, резко разворачивая к себе. — Что… — растерянно успевает она выдохнуть, прежде чем Райнер целует ее.       И правда, как же плевать на то, что их видят, плевать, что он обхватывает ее за тонкую талию, приподнимая над землей. Клара за плечи его держится все так же растерянно, неуверенно. И, наверное, поэтому не отвечает на поцелуй.       Не думай, не чувствуй, не анализируй. И собственное глупое сердце наконец заткни.       Ведь Клара — такой же бездомный пес, которого впервые приласкали. Которого впервые кто-то настолько сильно полюбил.       Нет, она не может не чувствовать, не может унять бешено клокочущее в груди сердце.       Она знает, зачем все это затевалось, как знает, что уже к вечеру от этой лжи не останется ничего. Она выбрала свой путь, по нему она и отправится. Ее грех тяжелее, чем все грехи Райнера, вместе взятые и помноженные на пять.       То, что придумал Эрен, — целиком и полностью ее ответственность. И она не имеет права сейчас в последнюю секунду пасовать. Она больше не совершит той же ошибки дважды. Больше она его доверия не предаст.       Слеза от переизбытка чувств по щеке ее скатывается. Клара закрывает глаза со всей искренностью отвечая на поцелуй. В поцелуе ее — благодарность — за то, что хотя бы на миг, на краткую секунду в ее страшной вечности нашелся тот, кто пробудил от этого страшного кошмара.

***

      Клара смеется, держа его за руку. Глаза ее в темноте блестят теплотой. Райнер идет за ней, словно околдованный злыми чарами. Не замечает, не видит вокруг ничего. Да и на что осталось смотреть в этом жестоком мире? Только потери и нескончаемые трудности были, а простого, человеческого, искреннего все время недоставало.       Клара стискивает его пальцы сильнее, тянет его ладонь на себя, прикладывая к своей хоть и горящей румянцем, а все равно почему-то прохладной щеке. Сама руководит его движениями: делает так, чтобы подушечки пальцев кривую линию прочертили, опустились ниже, задевая ее нижнюю губу.       Она точно колдунья! Она точно родилась от какой-то далекой звезды и по случайности к ним, на эту грешную землю упала. Вот почему, почему не жилось тебе там, у себя, в этом придуманном сказочном мире?       Тогда все было бы значительно проще. И сердце у него сейчас на части бы не рвалось.       Потому что Райнер во всем ей уступит, наперекор всему ради нее пойдет.       Ведь он ее, кажется… любит? Значит, вот так и выглядит эта дурацкая любовь? — Райнер, — шепчет она. Райнеру кажется, что шепчет, хотя говорит, совсем не таясь. — Идем. Скорее!       Райнер с трудом сглатывает подступившую к корню языка вязкую слюну и гонит прочь последние сомнения.       Пусть будет так. Раз Клара так хочет. Он готов ей доверить свою жизнь, свое сердце… Он готов отдать ей все — все, что у него было и когда-либо будет. Потому что она доверилась ему. Потому что она нашла в себе силы для прощения.       И теперь Клара для него все.       Она держит его за пальцы, а ее рука удивительно напряжена. Напряжение и в плечах, когда к нему спиной она разворачивается, угадывается тоже. Во всем — волнение, непонятный Райнеру страх.       Но он забывает о собственных сомнениях, когда Клара бросает блестящий взгляд на него из-за плеча и мягкой улыбкой все время торопит.       Они плывут сквозь толпу, словно на волнах в море своего смятения. Сомнения все еще скребутся о подкорку, но нетерпение вытесняет любые предлоги, убирает из мыслей все аргументы «за» и «против».       Райнер волнуется, и его волнение — от предвкушения, от иллюзий и надежд, что снова спустя столько лет его с головой затопили. Клара тоже испытывает волнение, но обусловлено оно сомнениями. Еще не поздно все переиграть, отступить, предать и все, за что столько страдала, бросить. Но она прикусывает изнутри щеку до крови и сжимает такую горячую руку сильнее, ничуть не опасаясь оставить на коже следы своих пальцев — на титане заживет все в считанные мгновения.       А вот раны, что сейчас в ее душе открылись, никогда уже не затянутся и день ото дня будут гноиться, источая смрад и зловоние.       Он виновен. Виновен, — Клара все время себе повторяет. Твердит, словно молитву перед сном, не позволяя закрасться в кровоточащую душу сомнениям.       Для прощения уже слишком поздно. Для раскаяния давно время прошло.       Осталось лишь обогнуть пару лавчонок на рыночной площади, с шумной улицы в переулок завернуть, пройти насквозь, потом мимо сцены, а там останется десять каких-то жалких метров до двери, за которой нетерпеливо дожидается Судьба.       Здесь — почти тишина, темнота и нет никаких запоздавших прохожих. Словно попали они в Зазеркалье. Правда вон там, за балюстрадой, кажется, мелькнула чья-то быстрая тень.       Но Райнер не обращает ни на что внимания. Есть только Клара зовущая, влекущая за собой вперед.       В бездну, по ступенькам криво сколоченным, он словно спускается за ней в ад прямиком.       Дверь скрипнула, приоткрылась, и Райнера ослепил рассеянный свет керосиновой лампы. Готовилась? Заранее место выбрала? Здесь их не будут искать и никто ничего не услышит. Вон там, прямо на площади перед зданием решается судьба всего их народа.       Но им будет все равно. В этом маленьком подвале все исчезнет, растворится, как сизый дым, как облака в жару.       У них не будет имен, они потеряют все титулы и этому миру больше не будут ничего должны.       Значит, вот так ты хочешь, Клара? Последний раз притвориться кем-то перед самым концом?       Но что-то не так, что-то привлекает внимание. Чей-то смутно знакомый силуэт, притаившийся в тени, за ними пристально наблюдает.       Райнеру нужна лишь секунда, чтобы узнать его, и пол-удара сердца, чтобы осознать всю исходящую от него опасность.       Эрен сидит на низком табурете, сжимает в руках костыль. Светлый бинт выделяется чем-то странным в густоте его темных сальных волос. Такой не похожий на того импульсивного смертника, кричащего во всю мощь легких и обещающего, что непременно он Райнера убьет самым изуверским способом, какой только сможет придумать.       А сейчас тут перед ним кто-то совсем не знакомый. Сидит, без всякого интереса следя за меняющимся выражением на его лице. Глаза безжизненные, совершенно пустые. Только зелень глаз перекрывает расширенный черный зрачок. — Здравствуй, Райнер, — говорит он совершенно спокойно. — Пять лет не виделись. Проходи, садись.       Он кивает на стул, сиротливо стоящий напротив, словно тот специально для него там и стоит.       Райнер вздрагивает, когда чувствует, как маленькая ладошка Клары из его пальцев начинает выскальзывать. И это приводит его в чувство, заставляет собраться с мыслями, с силами, с духом. Он отталкивает Клару себе за спину, вскидывает руку, будто отгораживая ее от любой исходящей от Эрена опасности. Ведь он же и за ней пришел тоже? С ней он тоже хочет счеты свести?       Если понадобится, Райнер расстанется с жизнью, но выиграет для Клары время, чтобы она могла сбежать. А там и глядишь, в суматохе потеряется, скроется тогда и от Эрена, и от Марли. — Райнер, садись, — повторяет Эрен с нажимом, не отрывая немигающего взгляда от него. — Клара, уходи отсюда, — упавшим голосом просит Райнер. И когда слышит, как закрывается дверь за его спиной, уже ничего не боится. Но вдруг — легкий тычок, когда Клара, проходя мимо, будто случайно задевает его плечом.       Райнер следит, наблюдает с беспомощностью, как совсем не боясь, она подходит к Эрену. Смотрит на него пристально, а лицо ее в досаде кривится, в каком-то странном разочаровании, когда взгляд у нее заострен на его лице.       Вот тогда весь ужас, все осознание разом на Райнера обрушивается и к земле пригвождает. Внутри все леденеет, и только глазам отчего-то невыносимо горячо. — Ты… нет, ты не могла…       Клара даже не смотрит в его сторону, ни один мускул не дрогнул на ее лице от его слов. Будто Райнера здесь вовсе нет, будто с Эреном они здесь одни. Все ее сосредоточенное внимание одному Эрену посвящено теперь было. Она протягивает руку, касаясь кромки бинтов у самого глаза и осторожно зачесывает его волосы со лба.       Рука придерживает волосы на макушке — Клара смотрит в единственно виднеющийся глаз. Райнеру кажется, будто эти двое ведут молчаливый диалог на одной им уловимой частоте. — Я не передумала, — говорит она с сожалением, но уверенно и ничуть не виновато. Эрен лишь вздыхает в ответ, отводя взгляд. Он руку ее из своих волос выпутывает и медленно подносит к губам. Касается ее выступающей косточки на запястье, задержав прикосновение, словно слушая пульс, проверяя ее слова на искренность. Или словно этой несвойственной всей его натуре нежностью извиняется за все.       Вот тогда Райнер и понимает, что нет никакого смысла сопротивляться. Он проиграл этот бой.       Он делает последнюю пару шагов, опускаясь грузно на стул и, кажется, привлекая к себе слишком много нежелательного внимания.       Потому что взгляд Эрена тут же устремляется к нему. Он отпускает руку Клары, и та, словно там и было ее место, встает у него за спиной. — Отпусти ее, — просит Райнер, собрав все силы. — Пусть она уйдет отсюда. Не губи ее. — Она там, где хочет быть, — отвечает Эрен совершенно бесцветно. Он бы и рад, чтобы Клара хоть раз сделала так, как он ее просил, не упрямилась и сложнее без того безнадежную ситуацию не делала. Но у Клары всегда и на все было свое мнение, и она подчинялась, если ее мнение по счастью совпадало с его. Эрену только оставалось что уважать ее выбор и волю. В конце концов, без нее он не забрался бы так далеко. — Хочет?       Райнеру трудно поверить. Пред мысленным взором до сих пор стоит Кларин взгляд, когда она о предательстве Эрена рассказывала, когда говорила, какую боль он ей причинил. Не врала, Райнер был уверен, что ничуть не приукрашивала, а действительно прожила с разбитым сердцем все эти пять лет.       И вот она здесь, стоит за Эреном, словно так и нужно, будто за все простила его. — Или ты ее заставил?       Эрен выглядит почти удивленным, быстрая эмоция мелькает короткой вспышкой на его бледном лице. — Ты удивишься, но все это был ее план. Она приехала в Марли за пару месяцев до меня, чтобы втереться в доверие, убедить всех в своей благонадежности и желании сотрудничать. За это время она подделала для меня документы. Вы так удачно определили ее в клинику для душевнобольных, что вопрос о моем проживании на территории гетто решился сам собой.       Райнер поднимает взгляд, глядя на Клару, молчаливо спрашивая, правда ли это все. Но холодный пот у него на лбу выступает, когда он видит стальной, беспощадный блеск в ее глазах. Она вдруг преобразилась, стала не похожа на саму себя: черты что ли ожесточились или, может, та теплая, нежная улыбка с лица сошла.       Даже уголками губ Клара больше не улыбалась, но на темной радужке светилась эта страшная жажда: Клара наблюдала, впитывала, упивалась чужим ужасом, этим страшным осознанием, что кто-то близкий так жестоко предал его.       Больно? Тебе больно, Райнер? А представь, как больно было мне… — Почему? — сипло выдыхает Райнер. — Он же предал тебя, унизил, растоптал твою гордость. Почему ты все равно ему помогаешь?!       Райнер вскакивает, сжимая кулаки с силой, сузившаяся радужка ловит блик, растворяя в свете зрачок. — Почему? — задумчиво повторяет Клара. — А какая уже разница, Райнер?       Потому что я люблю его, — читает Райнер в ее взгляде. Угадывает в том, как она расслабленно застыла у Эрена за спиной, словно теперь ощущает себя наконец в безопасности.       Райнер делает шаг, но о ножку стула запинается и лишь чудом умудряется снова усесться на него. — Выходит, ты так и не простила меня… — шепчет Райнер, закрывая глаза. Глазницы жжет слишком невыносимо, а теперь, смежив веки, рези ударяют изнутри. В голове делается так мучительно больно, и невыносимостью пульсируют виски. — За что мне прощать тебя? — совершенно спокойно интересуется Клара. Она выходит из-за плеча Эрена, подходит так близко и вдруг берет его лицо в ладони, приподнимая осторожно голову и заставляя посмотреть на себя. — Ты просто выполнял приказы, сражался за то, во что верил. Никто не виноват, кроме меня, что моя жизнь сложилась так, как сложилась. Но это заставило меня повзрослеть и взглянуть на мир по-другому. Теперь я знаю, что на свете есть вещи куда более важные, чем мои собственные нереализованные амбиции. И ради этого я пойду на все.       Ласковое прикосновение — мягкое касание к его щекам. Клара стирает большими пальцами влагу с его кожи, а глаза пусты, холодны, и в них плещется через край вина и где-то там, в глубине, даже притаился пульсирующий ужас.       Райнер смотрит на нее, освещенную со спины тусклым светом, и ему кажется, что светится ее силуэт изнутри, тени за ней расползаются так странно-причудливо, будто из ее спины растут два уродливых крыла.       Клара не богиня — она колдунья, настоящий дьявол, которым его всю жизнь запугивали. И как так вышло, что при встрече он дьявола не распознал?       О чем она говорит? Что для нее настолько стало важным, что она перекроила всю себя, растоптала гордость и простила всех, кто причинил ей боль?       Он хочет спросить ее об этом, хочет узнать, за что она так жестоко с ним обошлась, но Клара не дает ему этой возможности: — И все же я должна сказать тебе спасибо. Все это время ты был рядом и поддерживал меня. Без тебя я бы не справилась. Впрочем, как обычно. — Слабая улыбка озаряет на миг ее лицо. Холодные ладони сильнее к его щекам прижимаются, приковывая все внимание Райнера к ней одной. — Я не стану просить прощения. И ты его больше у меня не проси. Теперь мы квиты, и у нас нет кармических долгов друг перед другом. В следующей жизни мы не встретимся. А посему — прощай, мой дорогой друг. Надеюсь, что я больше никогда не вспомню о тебе.       Клара наклоняется, касаясь сухими губами его лба.       Она грешница, она — предатель. Она погубила того, кто ее любил и кто единственный был с ней так добр в этой ее ненавистной жизни.       Теперь она точно знает, на какой круг Ада попадет — Девятый. И там, замурованная в толщу льдов, она будет чувствовать, как дьявол каждый день разбивает на миллионы осколков ее тело, а за ночь она будет восстанавливаться вновь.       Возможно, сделай она другой когда-то выбор, сейчас все по-другому быть могло? Прими она тогда предложение Райнера, уйдя с ним, как он предлагал, в неизвестность — за горизонт. Сейчас, быть может, не было в ее жизни никаких трудностей, и, возможно, она бы в этой жизни счастье бы обрела. Но не получилось — счастье свое она уже упустила, когда в руках у нее было, не распознала.       Как жаль, что она так и не смогла Райнера полюбить…       Клара выпрямляется и отходит обратно, встает у стены, приваливаясь к ней спиной. Теперь она лишь наблюдатель, теперь она больше не вмешается в чужой разговор. Она все сказала и с прошлым простилась. Клара Райнера сюда привела, предав его доверие. А значит, закрыла гештальт.       Эрен провожает ее мрачным взглядом. Он до последнего надеялся, что Клара уйдет. Что передумает и сделает так, как он скажет. Ведь мести Клара не искала больше. Он увидел это, прочел в ее глазах, когда она переступила порог этого подвала, крепко держа Райнера за руку.       Полюбила его, сама того не осознавая? Или причина была в чем-то другом? Эрен не знал и не хотел разбираться, где иллюзия, а где правда. После всего, через что они вместе прошли, он больше не сомневался в отношении Клары ни в чем.       Она — его. И так будет вечно. Когда они умрут, то будут вместе гореть в Аду. Неопределенность была лишь в том, кто кого дожидаться там будет. В глубине души Эрен надеялся, что все же он ее. — У нас накопилось столько тем для разговора, что я даже и не знаю, с чего начать… — протягивает Эрен скучающе, внимательно следя за Райнером.       Он действительно не знает, с чего начать разговор будет лучше. Потому что вот — он здесь, видит его, и Райнер уже все осознал. Не мог не понять, что остались считанные мгновения, когда от прежнего его мира не останется и следа. Что Эрен оборвет спокойствие его жизни, превратив размеренность в хаос и погубив все, что было ему так дорого.       Эрену только хочется, чтобы поскорее все это закончилось. Боль снова возвращается, давая о себе знать покалыванием и легким жжением.       Очередная доза помогла лишь на пару часов. Этого было вполне достаточно, чтобы продержаться и не сойти с ума до вечера. И сейчас каких-то полчаса он уж как-нибудь вытерпит. Это ничто по сравнению с той болью, которую ему предстоит еще испытать.       Эрен бросает мимолетный взгляд в ту сторону, где стоит Клара, но видит лишь ее подрагивающую тень. Он не видит ее — так, наверное, будет лучше. Так будет проще решиться оборвать ее жизнь.       Уйди, пожалуйста. Ты же обещала выжить!       А потом — незапланированно, вдруг — легкая поступь за дверью по лестнице. Клара реагирует быстрее, выходя вперед и вставая так, чтобы устроить засаду кому бы то ни было. Интересно, а есть ли у нее при себе оружие?       Вряд ли она даже кухонный нож смогла бы оставить при себе незамеченным. Но она стягивает повязанный на талии платок и концы его скручивает.       Дверь открывается, некто делает пару шагов, заходя в помещение. Клара подается к нему, готовясь накинуть на шею самодельную удавку. Но замирает, выпуская из рук свою нелепую тряпку, а потом, собрав в кулак волю, делает шаг назад, захлопывая дверь спиной.       Фалько резко оборачивается и смотрит на нее с удивлением. — Мадам Йегер? — спрашивает он, будто не ожидал ее здесь увидеть.       Но потом он отворачивается и бросает взгляд на наблюдающего за происходящим Эрена, на Райнера, на котором лица нет. — Господин Крюгер? А что вы тут… — Фалько! — не своим голосом обращается к нему Райнер, а потом умоляюще почему-то глядит на Клару. — Прошу тебя, отпусти его.       В его взгляде — мольба, молчаливый посыл, взывающий ко всем остаткам в ней, что можно было бы принять за доброе. У Клары сжимается сердце и трясутся руки. Фалько — всего лишь ребенок, и сознательно потворствовать его смерти она не может. Нет. Нет! Это уже выше ее сил... — Не смей! — тут же велит ей Эрен. И Клара, уже собиравшаяся сделать шаг от двери в сторону, снова послушно приваливается к ней. В его коротком окрике — мистическая сила, что-то страшное, что пробегается холодком по ее спине и теперь покалывает загривок. Ослушается — тысячи этих иголочек проникнут под кожу и вопьются в мозг. — Фалько будет интересно послушать наш разговор. К тому же, скоро начнется представление, а у нас отличные места — отсюда слышно все, что происходит на сцене. А еще над нами — обычный жилой дом. Люди собрались у окон и ждут начала. Они сейчас буквально над нами.       Эрен поднимает палец вверх, а после раскрывает ладонь, демонстрируя порезанную руку. Предупреждение.       Делай, как я говорю. — Ой, господин Крюгер. Ваша рука… вы поранились? — растерянно спрашивает Фалько, единственный пребывая в блаженном неведении.       Клара закрывает глаза и делает глубокий вдох. Она не может отойти от двери, не может выпустить мальчишку и дать ему уйти. Фалько не идиот — все поймет, если уже не понял, и сразу обо всем доложит. Эрен прав — ему придется сегодня умереть.       И Фалько будет самым тяжелым и страшным грузом на ее совести. Этот грех она не сможет искупить никогда.       Противоречия рвут ее душу — Клара знает, как следует поступить. Один единственный раз в этой гребанной жизни поступить, как велит ей совесть, — правильно.       Но она не может.       Почему-то, по какой-то не объяснимой даже себе причине, она все еще на месте стоит. — Ерунда. Просто царапина, — зачем-то отвечает Эрен Фалько и на Райнера пристально глядит, с отстраненным любопытством ожидая его реакции. — А… Ну, я тогда пойду обратно, — тут же говорит растерянно Фалько. — Просто я видел, как замкомандира шли сюда с мадам Йегер. Ну и… — Ты об этом говорил кому-то? — Эрен слегка поворачивает голову в его сторону, так, чтобы единственный видящий глаз мог различить мальчишку. — Нет. Я подумал, что они шли к сцене, но их долго не было, и я пошел их поискать.       Райнер вздрагивает, когда осознает страшное, — Фалько не выпустят отсюда. Наивный простак, ну сколько раз ему говорили, что кто-то всегда должен знать, куда он уходит, на сколько и с кем!       Впрочем, какая уже разница. Эрен никого не оставит в живых. — Хорошо, — Эрен теряет всякий интерес к Кандидату; он бросает взгляд на окно под потолком. — В таком случае останься и послушай наш разговор. — Фалько, делай как он тебе говорит, — советует Райнер, и голос его звучит так низко, хрипло, будто у него горло болит. Райнер дрожит, смотрит себе под ноги: побледнел, сгорбился на этом гнилом стуле и будто даже стал меньше в росте.       Фалько лишь заторможенно кивает, по привычке отвечая: «Есть!»       До начала осталось всего несколько мгновений, Эрен слышит уже оживление за окном. Он опускает голову, вперившись взглядом в Клару. Эрен не видит выражения ее лица за низко опущенной головой, но отчетливо замечает, как она руки на груди сложила и пальцами вцепилась в складки рукавов.       Он может видеть воочию ее внутреннюю борьбу, может понять, как ей сейчас трудно. Если она отступит, от двери отойдет, если попросит за Фалько — весь план, все через что они прошли — просто псу под хвост пойдет. Их план был рассчитан с Зиком буквально по секундам, не раньше и не позже должна начаться атака.       Эрен наклоняется немного вперед, опираясь локтями о колени. Болью простреливает левую, и сила требует залечить, скребясь невыносимостью сразу обо все органы. Но еще слишком рано. Последние минуты пошли, они будут самыми трудными.       Волосы падают ему на лицо, закрывая обзор, оставляя иллюзию, что он еще может отгородиться от мира.       Эрен делает еле слышный вздох, а потом произносит едва: — Клара.       Она вздрагивает, поднимая тут же голову, и выжидающе смотрит на него. — Скоро начнется представление. Иди сюда, давай послушаем? Незачем стоять там у двери. Фалько уже никуда не уйдет.       Клара сглатывает, впрочем, все равно ощущая, как кислило горечью рот, как волнение застряло в горле, мешая протолкнуть дальше по трахее воздух.       Она послушно отходит от двери, преодолевая разделяющее их расстояние всего лишь за один удар сердца. От волнения, от страха, от ужаса она дрожит, не в силах совладать со своим телом. Ожидание лишь усугубляет ее положение.       Черные мушки пляшут перед глазами, и Клара не замечает, в какой момент Эрен ловит ее за руку и сжимает ее пальцы, будто этим незамысловатым жестом пытается хоть немного ее страх облегчить.       Правильно, чего бояться, зачем? Если она уже свою судьбу выбрала, если назад пути нет, если уже ничего не поделать.       Клара садится, оседает на грязный пыльный пол, приваливаясь боком к кривой ножке стула.       Ее озябшие пальцы в горячей руке отогреваются, и дрожь уже не бьет ее так невыносимо.       Они все молчат, ожидая начала. Там, за окном, мир, — он живой, предвкушающий, дышащий.       А здесь холодно, тихо, словно в могиле.       Тишина выжидающая, давящая на нервы.       Обратный отчет пошел.