Танцуя с чудовищем

      Ты ведь помнишь ту ночь? Как холодно тогда было…       Утром был туман — такой густой, что ничего не видно. Я споткнулась пару раз, когда возвращалась в казарму. Но стоило ступить на территорию Училища, как туман рассеялся с первыми рассветными лучами…       Я не забыла.       Ничего не забыла.       А ты помнишь, Эрен? — Вилли Тайбер прав в том, что я настоящее зло. Возможно, я и правда уничтожу мир.       Клара выныривает из мыслей, куда ушла так глубоко. Она не слышала, что происходило там, снаружи, а те редкие обрывки слов, все же достигающие краешка сознания, ударялись о висок, заставляя хмуриться сильнее.       Говорят, что перед смертью жизнь проносится перед глазами и ты сожалеешь обо всем, что сделал не так, что не успел, но мог, хвати у тебя тогда чуть больше храбрости, чуть больше смекалки и совсем на капельку достань себе больше наглости.       Сейчас все кажется таким до обидного простым и до дрожи понятным, но таким горьким от осознания: время вспять, увы, не повернуть.       Но жизнь перед глазами не проносилась: ни та, ни эта.       Клара почему-то вспоминала лишь то утро и тот туман; как ожил мир с первыми лучами рассвета: птицы защебетали в ветвях, стали раскрываться цветы и налетевший порыв ветра разогнал беспросветную мглу.       Тьма уступила свету. Амон Ра в очередной раз победил чудовище, хоть победа на этот раз и далась ему с трудом. Но все же новый день настал.       Страх ушел.       Жизнь победила.       Прохлада коснулась ее лица, со всей нежностью и озорством дунула, заставляя вздрогнуть и передернуть плечами от стылых мурашек, пробежавшихся вверх по позвоночнику.       И сейчас Клара вздрагивает, услышав слова Эрена, а телом все еще ощущая тот легкий утренний ветерок в своих распущенных, растрепавшихся волосах. Воспоминания ушли, схлынули, словно прибой, оставляя вместо себя пульсирующий пузырь, готовый вот-вот лопнуть.       Готовый взорваться вместе с ее головой.       И мурашки сейчас бегут отнюдь не приятные, и ужас предстоящего сковывает, словно она уже в ледяном аду.       Десять. Девять…       Клара прикрывает глаза, пытаясь вернуть мысли в прежнее русло. К чему переживать о том, что от нее уже не зависит? Лучше как все: думать, сожалеть о чем-то таком, что не имело значения тогда, да и теперь внутри не находило никакого отклика.       Мысли метались, пытаясь выцепить из этого пульсирующего пузыря обрывки воспоминаний, сосредоточиться на них, воскрешая в памяти детали.       Их не было. Ничего не было, кроме, пожалуй, ощущения прохлады на обнаженных участках кожи да пламенного заката, ассоциирующегося с любой приставкой, где в начале есть слово «кровь».       Таких закатов было три на ее памяти: первый ознаменовал ее рождение в этом мире и падение стены. Второй связан с предательством единственного человека, которого Клара могла назвать своим другом. И третий случился уже здесь, в Марли: когда она поняла, что больше не испытывает к этому миру ненависти, что она опустошена и больше не хочет сражаться.       Ни за что. Ни за кого.       Кроме, пожалуй…       Клара ловит губами вздох и, боясь собственных мыслей, про себя произносит, что с ней все обязательно, непременно будет хорошо. И с Эреном тоже. Как же иначе? После стольких лет, стольких потерь и трудностей они заслужили «долго и счастливо». Вот только у каждого оно — свое.       Внутри было пусто и тихо.       На душе — никаких сожалений.       Это и есть свобода? — Знаешь, Райнер, а ведь когда-то это вы казались мне злом. В тот день, когда пала Мария, а мою мать сожрал титан у меня же на глазах, я задавался вопросом: почему? Почему моя мать погибла такой страшной смертью?       Клара чувствует в каждой его мышце напряжение, когда Эрен стискивает ее руку с силой, очевидно, забыв, что все еще держится за нее. Да-да, конечно, она его поддержка и опора… была. А теперь она снова лишь досадная помеха на его пути. Но на этот раз Эрену придется от нее избавиться. Больше она не может принести ему никакой пользы, теперь она только мешается.       Он так и сказал ей сегодня: это — последний раз.       О чем он думал, когда слушал весь тот бред, что вещал со сцены Тайбер? Что чувствует сейчас, впервые за пять лет встретившись с тем, кто уничтожил его мир?       Клара прошла через это. Она тоже смотрела в глаза своему персональному злу и мечтала лишь об одном: чтобы его не было на свете.       Клара поворачивает голову в сторону Райнера и успевает заметить выражение лица невольного свидетеля их маленькой драмы. Фалько бледен, рот приоткрыт в немом потрясении, свет дрожит на его радужке, размывая контуры. Фалько вжимается в стену, то ли надеясь слиться с ней, то ли просочиться.       Он не виноват, что оказался здесь сегодня. Умирать вот так — ни за что — наверное, несправедливо. Он — еще ребенок. Очень хороший, добрый мальчик, умеющий сострадать. Непростительная ошибка для этого мира! Быть добрым нельзя, иначе все потеряешь, у тебя все отберут, а мир вдобавок разжует и выплюнет.       Сострадание — само по себе редкое качество в любых мирах.       Нет. Все же одно сожаление закралось к ней в душу — она не смогла этого мальчишку уберечь от чужого возмездия и сейчас не могла никак его спасти. — Потому что в тот день мы проломили стену Мария, — отвечает Райнер. Голос дрожит и звучит совсем глухо; взгляд устремлен в пол, а цветом лица он уже сравнялся со своим светлым мундиром. — А зачем вы ее разрушили? — со всем спокойствием спрашивает Эрен.       Его тон мог напугать Клару до нервной икоты. Такой безжизненный, отстраненный взгляд, будто ему уже плевать на все и он просто тянет время. Вот только Эрен все еще держит Клару за руку, будто забирает ее уверенность и спокойствие, и пальцы его смыкаются вокруг ее так сильно, что Клара почти перестает ощущать собственные. — Нам нужна была паника, чтобы мы смогли проникнуть за стену.       Это похоже на суд, где подсудимый повторяет выдержки из своего чистосердечного.       Слушанье закрытое. Присяжных нет.       Эрен — судья, Райнер — подсудимый. Клара — свидетель, а Фалько… ему просто не повезло. Так бывает. И это — несправедливость. По-хорошему он должен был их рассуживать, как незаинтересованная сторона. Непредвзятая. Судить справедливо, по незапятнанной совести. Кто виноват, а кто прав.       Да какая уже разница? Все они грешники, и двое из них, великих злодеев, сегодня умрут.       Клара вспоминает детскую считалочку и про себя, давя усмешку, рассчитывает, кто же из них троих это будет.       Восемь. Семь…       Сейчас прозвучит приговор. — И в чем же была ваша задача? — Захват Прародителя и спасение всего мира от угрозы Парадиза.       Свет керосинки дрожит, плывет, размазывается. Клара закрывает глаза.       Осознает.       Понимает.       Все могло быть иначе. По-другому.       Если бы тогда…       Клара бежит, боясь не успеть до утреннего подъема. Туман мешает видеть пространство перед собой. Успеть бы, только успеть!       Она вылетает из-за деревьев, и ей останется только спустится с пригорка по узкой тропинке, пролезть под забором и добежать до умывальника первой, пока никто из сокурсниц не догадался, что всю ночь в казарме не было ее.       Но из тумана вдруг вырастают стены очертания вместо привычных бревенчатых деревянных домов. И над ней в закатных лучах нависает отвратительная, страшная рожа. Миг — и мир рушится, заполняясь стенаниями и воплями, мольбами, до которых никому нет дела.       И Клара — снова маленькая девочка, оказавшаяся одна посреди людской паники. Одна, в незнакомом мире, брошенная мирозданием на произвол судьбы.       Клара вспоминает тот день во всех подробностях, хотя тогда даже не помнила, как добралась до корабля. Ее пропустили вне очереди, потому она — ребенок. Она была последней, кто тогда покинул Шиганшину на тех плотах.       Что было дальше? Лагерь беженцев, где люди буквально дрались за черствый ломоть с заплесневелой серединой.       А какой-то мальчишка в сердцах швырнул целую буханку на грязную землю. Каков неблагодарный мерзавец! Только вчера три трупа отволокли к погребальному костру: погибли в давке, когда Гарнизон из жалости приволок в их лагерь со своего стола какие-то жалкие остатки. А может, просто хотели поглумиться. Неважно! — итог все равно слишком плачевен и не поддавался никакому подсчету.       Сотни погибших внутри стен и тысячи — за стенами. Это просто цифры, сухая статистика, но за каждой единицей в отчете — судьба, несбывшиеся мечты, множество планов…       Нет, трупы появились позже, уже где-то через пару месяцев после того, как стена пала. Когда не только в их лагере, но и повсеместно внутри стены Роза стало остро не хватать еды.       Много боли, страданий пришлось вынести: голод, ломота во всем теле от непосильной работы, солнечные удары, мороз. Хорошо еще, что климат не слишком суров, и редкие зимы были действительно снежными.       Вся эта жизнь промелькнула за одно мгновение, перемешалась, наложилась одна на одну.       Где была действительность, а где отголоски кошмаров — уже и не разобрать.       Да, если бы тогда все было иначе. Если бы сожрали не приятеля диверсионной марлийской группы, а их главную ударную силу — Берта… Если бы… Стена бы не пала, возможно.       Возможно, найди Клара способ из лагеря беженцев под покровом ночи в общей неразберихе улизнуть, в ее жизни было бы чуть меньше трудностей, и детские ручки не были истерты мозолями в кровь.       А если еще тогда, под прицелами камер, под улюлюканье и скандирование речовок толпы она бы довела поворот как нужно и приземлилась на мат ровно так, как тренировалась, как учили…       Если бы она вообще в этот дурацкий спорт не пошла. Если бы не была когда-то столь честолюбива…       Если бы она была чуть добрее, прониклась бы трагедией чужой боли. Если бы молчала о своей.       Если бы…       Если…       Сейчас бы она не сидела в этом сыром, не прогревающимся на солнце подвале. И не отсчитывала бы секунды до конца.       Клара опускает взгляд, и мир ее снова наполняется звуками сцены. Кошмар — наяву, происходит в это самое мгновение.       Этот мир жесток — она давно это уже знает. Но не догадывалась, что он безжалостно человеческие души извращает, ломает, уничтожает.       Кем она была — и кем стала?       Чудовище. Все это — лишь ее вина. Она всегда принимала ровно те решения, которые и превратили ее в монстра, которые и привели ее сюда.       Клара вздрагивает, чувствуя на себе чье-то внимание.       Эрен смотрит на нее, будто способен прочесть ее мысли. Впрочем, зачем ему их читать, если он и без этого знает, что промелькнуло у нее в сознании?       Кларе на миг почудилось, что где-то она уже видела точно такой же взгляд. Не сегодня, не годы назад. Быть может, в прошлой жизни?       Иллюзия меркнет, растворяется в общем напряжении и страхе. Видела, не видела, ну и что? Какая уже разница? Барьер — вот он, перед ней, осталось только повернуться и выстрелить, не целясь. Перемирие невозможно, ничего нельзя изменить. — Понятно, — отвечает Райнеру Эрен, зачем-то продолжая смотреть на нее. — Если это было ради спасения мира, то как можно вас винить. Ты ведь поняла это раньше, Клара?       Она сглатывает, поспешно отведя взгляд. Опускает его в пол, разглядывая грязные, пыльные полусгнившие доски. Ей хотелось снова отключиться от мира, убрать из него все звуки, погрузиться куда-то глубоко внутрь себя, где ошибки, где боль гнездилась, где жили ужас, отчаянье и страх.       Не падре, так хоть своей совести исповедуется, попросит прощения за незнание и станет на коленях молить о снисхождении.       Да кого она обманывает. Не станет.       Не посмеет.       Она не чудовище. В ней еще осталась капелька человечности.       За все свои грехи она ответит сполна. — Я помню… — выдыхает Райнер, сжавшись на стуле. Руки сцепились в замок на коленях, лишь большой палец сверху нервно сжимает, ритмично давит на руку, словно вторя биению сердца, которое сокращалось в болезненных конвульсиях. — Помню, ты обещал убить меня самым мучительным образом. — Райнер голову вскидывает, найдя в себе силы еще раз в это ненавистное лицо взглянуть. — Ты ведь за этим сюда прибыл? — Разве я… говорил когда-то такое? — всерьез удивляется Эрен.       Райнер отпрянул неверяще. Его взгляд сам собой падает на Клару, но та сидит в грязи у ног своего мучителя, уставившись пустым, ничего не выражающим взглядом перед собой.       И она не замечает вокруг ничего: какими звуками ликования полнится мир снаружи — и какое напряжение царит у них тут. Даже то, что рука, за которую Эрен держится, уже начала белеть и неметь от оттока крови. — Можешь об этом забыть.       Нет, не послышалось. Не показалось. Эрен именно это и имеет в виду. Он уже не тот импульсивный, недальновидный смертник. — Поэтому ты хочешь, чтобы она здесь осталась! — с трудом выталкивает из себя слова Райнер. — Взрыв от превращения Колоссального титана уничтожит все Либерио. Ты убьешь всех, кто сейчас находится в гетто…       Эрен хмурится, мгновение глядя на Райнера, но потом опускает взгляд, обращаясь к жене: — И что же такое ты ему сказала? — Ничего, — глухо отзывается Клара. — Он все додумал сам. — Хотите сказать, что мадам Йегер унаследовала Колоссального титана? — изумляется Фалько. И теперь он по-настоящему выглядит напуганным.       Клара отмирает, выходит из транса — поднимает голову, посмотрев на мальчишку жалостливо и почти виновато. — Колоссального унаследовал Армин, — поясняет за нее Эрен. — И это был равноценный обмен. — Я не…       Райнер замолкает, обрывая свою мысль. Нет, вот теперь он все понимает. Кроме одного: как Клара умудрилась столько времени всем головы дурить. Как вообще додумалась организовать все это безумие…       Он же поверил — она была так убедительна — и что ей достался титан, и как она после Шиганшины страдала, и… — Мне казалось, что весь этот мир — мой враг. Что за морем живут монстры. Но вот я пожил среди вас, делил с вами пищу. И все, что я понял, — так это то, что все и везде одинаково, — говорит Эрен, ни на кого не смотря.       Клара вздрагивает, услышав в его голосе эхо собственного. Она говорила ему это, когда он впервые спросил у нее, что за теми стенами, откуда она прибыла.       Он слушал ее рассказы, впитывал, пропускал через себя. Пустота в его сердце заполнялась, обрастала чем-то мшистым, полнилась, пока не начала переливаться через края, источая зловоние.       Сказки иногда страшнее любого кошмара. Сказки давали надежду, вселяли веру, что где-то у кого-то может быть в конце все хорошо и прекрасно. — А я ведь… я ведь вам верил! — убито шепчет Фалько. И глаза у него такие большие-большие, и нижняя губа дрожит, когда он наблюдает, как Эрен разматывает завязанную на культе штанину, и новая, целехонькая нога отрастает, как у ящерицы хвост.       Дым валит как из печки. Клара морщится, нехотя поднявшись на ноги. — Я уважал вас…       Эрен даже взгляда не бросает на мальчишку, будто его и вовсе тут нет. А тот трясется от переполняющего его ужаса, от осознания. — А вы м-мадам Й… — Фалько сглатывает, жмурится крепко. — Вы же хотели стать одной из нас, хотели измениться, помочь… а вы все это время помогали… ему… — Извини, Фалько, — говорит Эрен, будто извиняется за них двоих. — Ты здорово нас выручил. — Что? — вздрагивает всем телом мальчишка. И даже голос становится высоким, дрожащим с нотками паники. — Те письма… что… что в них было? — Письма? — как эхо повторяет Райнер. — Клара не могла отправлять их, так что твоя помощь пришлась как нельзя кстати, — зачем-то поясняет Эрен для всех.       Райнер живо припомнил, как своими глазами видел Фалько у почтового отделения, держащего какой-то странный конверт. Кому ему было слать письма? Уже тогда это показалось Райнеру странным, но тогда он чем-то другим был увлечен, что-то другое занимало все его мысли…       Ах, ну конечно же. Клара.       Вот же она, перед ним, преобразившаяся в одночасье. Знакомая незнакомка, перечеркнувшая всю его жизнь.       Шесть. Пять…       Клара помогает Эрену размотать бинты, открывая лицо. И теперь Эрен смотрит на мир обоими глазами. — Те письма получали наши товарищи, — зачем-то добавляет Эрен, чем окончательно морально Фалько добивает.       Фалько вскрикивает, отшатывается, больно ударившись лопаткой о стену, а после в волосы с силой вцепляется и глухо воет. — Нет… нет… как такое может быть… — Какие еще… товарищи… — голос у Райнера скатывается до шепота. Больше нет сил, больше ничего не хочется.       Бой проигран. Все зря.       Он поверил дьяволице, а она в самый ад его завела. — А ведь мы ничем не отличаемся, Райнер, — говорит Эрен. — И здесь, и внутри стен есть как хорошие, так и плохие люди. У всех своя жизнь, свои радости и беды. Но вам здесь внушают, что на острове живут лишь одни дьяволы, что в нас нет ничего человеческого. Конечно, задурить детям головы, напичкав пропагандой, легко, я понимаю. Но скажи, Райнер, ведь ты всегда страдал от этого?       Клара вздрагивает, слыша в его голосе ожидание. Он готов дать ему шанс, готов простить. Если только Райнер даст тот единственно правильный ответ. Признает неправоту, скажет, что был дураком, которому задурили злые дяди голову. Но теперь он вырос и все понимает. Он раскаивается и просит прощения за все.       Как сделал это уже с Кларой.       Но Райнер теряет шаткое равновесие. Стул под ним все же ломается, гнилая ножка с глухим перестуком катится к стене, а Райнер падает перед своим врагом на колени. — Нет… нет! Все не так… Это я… в тот день… Марсель. Его сожрали! Энни и Бертольд хотели свернуть операцию, но я убедил их. Это я настоял, что мы должны продолжить. Я хотел стать героем, хотел уважения… и… Это моя вина. Только моя вина! — Он выпрямляется, и слезы выделяются едкой кислотой на его бледном, посеревшем лице — отражают свет и блестят золотисто-зеленым маревом. — Это я виноват, что твою мать сожрал титан!       Клара не видит лицо Эрена, но чувствует, в какой застывшей маске сковало ее собственное. Потрясение. Шок. Неверие.       Райнер не хотел взять на себя все грехи своего народа — он признавался лишь в том, в чем был повинен он один. Из-за своего честолюбия, из-за гордыни, из-за внушения моральных уродов, считающих себя вправе превращать детей в чудовищ и отправлять в столь нежном возрасте с вопиющей жестокостью разрушать целые города. — Убей меня. Убей меня… — бормочет Райнер, вновь склонившись и коснувшись лбом грязных досок.       Эрен едва слышно выпускает воздух из легких и поворачивает голову, с огромной усталостью взглянув на Клару.       Месть не нужна, уже не столь притягательна? Твой главный враг повержен, стоит коленопреклонный у твоих ног.       Но цели уже изменились. Прощению места в сердце больше нет. Все возможности мирных переговоров давно потеряли силу.       Выход только один.       Четыре. Три… — Да. Между нами нет никакой разницы. — Эрен встает, протягивая Райнеру руку. Принимая его откровения и будто прощая за все. И Райнер неверяще принимает его помощь. Не верит. Медленно встает на ноги, глядя на Эрена, словно до конца не понимая, что перед ним живой человек, а не придуманная воспаленным сознание ожившая совесть. — И мы такие, какие мы есть, — говорит он, повернувшись уже к Кларе. Подходит к ней, кладя руку ей на плечо. — И, возможно, мы действительно дьяволы. Все мы.       Ее мысли нашли в его глазах отражение. Он думал так же. И он знал, что они не совершают благое дело, пожертвовав тысячью.       Они — самые великие грешники, преступники, не имеющие права называться людьми.       У них никогда не будет второго шанса.       Его рука оплетает ее за плечи, притягивая ближе, пока Клара не утыкается носом ему в плечо. Она вдыхает полной грудью, чувствует сразу так много: и его запах, и запах подвала, и легкую, почти не чувствующуюся свежесть с улицы, проникающую через разбитое окно. — Я больше не остановлюсь. Пока все враги не будут истреблены.       Два. Один.       Свет ослепляет. Ток бежит вверх по ее рукам. Кислотная молния.       Живое пламя.       Так уже было.       Но на этот раз она будет под завалами этого дома погребена.       Клара закрывает глаза, стискивает руки в кулаки, заставляя себя не дергаться, не поддаваться панике.       И вдруг внутри разливается пустота.       Пузырь лопается, наполняет ее чувством безысходности. Правильности.       Завершенности.       Да. Пусть это все уже закончится здесь и сейчас.       Она увидела тех, кто ее предал, поверженными, измученными, готовыми живьем гореть в аду. На что же еще можно рассчитывать? — Спасибо. — Шепчет Клара на грани слышимости. Пока кислотный свет окончательно не поглощает ее.