Amo

Пустые и холодные коридоры тянулись одним сплошным тоннелем перед глазами. Сколько можно? Почему путь такой долгий? Один этаж, другой, третий. Лабиринты тайных ходов, меняющие направление лестницы, любопытные личности на портретах, иней на стенах, а иногда и тонкие сосульки: всего этого Шото не замечал, торопясь преодолеть путь, заученный наизусть, как можно скорей. Никому не стоило знать о месте, в которое он направлялся. Поэтому изредка парень оглядывался по сторонам, чтобы убедиться в отсутствии преследователей, и только затем продолжал поспешно двигаться дальше. И вот спустя пятнадцать невыносимых минут он, наконец, нашёл знакомый до мелочей, изъеденный молью гобелен, а за ним старую дверь, на которой потрескался и обсыпался лак. Палочка уже была наготове, поэтому Шото оставалось прошептать заклинание. Послышался короткий металлический щелчок, дверь с лёгким скрипом поддалась и перед глазами предстал один из многих заброшенных классов, в котором даже отсутствовали парты и стулья. Обычно в таких помещениях царил мрак и стоял спёртый воздух, было много пыли, паутины и плесени, однако здесь поддерживалась идеальная чистота и было очень тепло. В самом классе отсутствовали лампы или другие источники света, однако по центру был разбит небольшой четырёхгранный шатёр, и его тканевый конус пропускал наружу мягкие янтарные лучи. А на одной из сторон этого домика виднелась тень человека, который находился внутри. Шото не удержался от нежной улыбки при взгляде на эту тень и поспешил приблизиться, на ходу растягивая шнурки и снимая обувь. Он уже подошёл вплотную к шатру, как опомнился и пару раз взмахнул палочкой, чтобы закрыть дверь изнутри и возвести нехитрый барьер вокруг шатра. Только после этого он отодвинул ткань и проник внутрь. Ноги сразу утонули в мягком бежевом одеяле. Внутри было ещё ярче и теплее, чем снаружи, благодаря множеству закрытых склянок, в которых мелькали золотистые языки пламени. Они были расставлены по периметру тканевых стен, а одна крупная бутыль висела под конусообразной верхушкой шатра. И в центре всего этого хоровода из огней, в гнезде из одеял и пледов спокойно сидел Бакуго Кацуки и читал книгу. Не говоря ни слова, Шото тихо обошёл ворох из одеял, снял мантию, галстук, аккуратно сложил всё и оставил у стенки, туда же сбросил сумку, а затем пробрался к центру и устроился как можно ближе к однокласснику. Руки сами по себе потянулись и обняли его за талию. Кацуки был такой плюшевый и милый в столь уютном пространстве. Конечно, снаружи он тоже был милым и любимым, но только в этом месте Шото мог вот так к нему прикасаться, припадать губами к открытой шее и водить носом по вихрастому затылку. Бакуго вовсе не сопротивлялся или просто не до конца осознавал эти прикосновения, потому что был сосредоточен на книге по медицине в мире волшебников, однако дочитав абзац, он, наконец, повернул голову и суровым взглядом смерил разноцветную макушку, которой Шото гладился о его плечо и затылок, словно кот, или стремился смешать их волосы вместе, или вывалять свои в его запахе. Хотя скорей всего — всё вместе. — Двумордый, какого чёрта? — не выдержал Кацуки, но сказал это беззлобно и тихо. Совсем не так, как обычно. — Привет, — поднял голову Шото и показал настолько обезоруживающую улыбку, что Бакуго на долю секунды позабыл, по какой причине хотел на него наругаться. — Ага, давно не виделись, — закатил он глаза и отвернулся. Смутился. Ведь, если подумать, вот так они и правда давно не виделись. — Так… о чём ты? — произнёс Шото у самого уха, следом целуя его. Нежно… — Тц. — Кацуки очень хотел на него наругаться, но чёрт, когда этот парень делал такие вещи, у него совсем отпадало желание злиться. — Об этом, — с этими словами он поднял карточку размером с визитку на уровень глаз Тодороки, показывая ему то самое послание, которое мелкий сыч принёс за завтраком. — А, — улыбнулся Шото, — так ведь я написал на конверте «открывать, пока никто не видит», — оправдался он, но спустя короткую паузу добавил с самодовольной улыбкой в голосе: — Но похоже, кое-кто очень хотел узнать, что там, и не удержался… — Да пошёл ты! — прошипел Кацуки. — Чтобы я больше такого не видел! — Тогда… — наиграно расстроенно вздохнул Шото, — придётся передавать всё на словах.

┄┄ ┄┄ ┄┄ ⊰ 𖤍 ⊱ ┄┄ ┄┄ ┄┄

Amo

┄┄ ┄┄ ┄┄ ┄┄ ┄┄ ┄┄ ┄┄

Маленькая записка с красивой теснённой окантовкой возвращается на жёлтые страницы книги, которые с шорохом перелистываются, да и сам труд куда-то съезжает, отбрасывается в сторону по воле нетерпеливых рук. Волосы в беспорядке, рубашки, одеяла, губы, веки с ресницами, дыхание и сердца стуки. Всё в таком, мать его, беспорядке, но при этом так правильно и красиво, что невольно им хочется разбросаться ещё больше, и они это делают, забывая о внешнем мире. Кацуки целуется непростительно страстно. Врывается в рот языком, не позволяет отстраниться ни себе, ни Шото, и обоим приходится судорожно красть воздух извне, почти не отрываясь от губ друг друга. А дыхание становится только тяжелее и жарче. Оно сбилось уже в первые секунды, и ещё как минимум пять нужно, чтобы оба начали мычать рот в рот, не выдерживая плавления тел и не поспевая за ритмом, навязанным чувствами. Эти чувства так сильны, взращённые временами разлуки. Каждый из них дошёл до вершины томления, когда всё уже через край, когда «не могу больше ждать» и когда «умру, если не сейчас». От переизбытка любви и страсти, они начинают постанывать в поцелуй почти в унисон. Кацуки не выпускает волосы Шото, натягивая пальцами у корней, а тот слепо находит его предплечье, подбирает у локтя и резким движением скидывает руку за шею в немой просьбе обнять. Кацуки подчиняется и не подчиняется одновременно. Обнимает слишком жёстко, заставляя полностью лечь на себя. В таком положении его тело почти недоступно для жаждущих рук Шото, и от поцелуя тот оторваться не может, чтобы спуститься вниз по желанной коже хотя бы губами. Поэтому он ловко уходит в сторону, заставляя Кацуки перекатиться вместе с ним и оказаться сверху. От неожиданности тот разрывает поцелуй, но не успевает даже возмутиться, как ощущает влажные и горячие губы на шее. Сумасшедшие поцелуи и жадные вдохи обрушиваются на него шипящей волной, кожу будто покалывает изнутри в местах, где в ход идут зубы. Кацуки пытается сориентироваться в пространстве и хотя бы немножко осознать, что творит с ним Шото, чтобы вернуть потерянный контроль, но безуспешно. Переоцененный контроль летит ко всем чертям, когда он натыкается пахом на нечто большое, твёрдое и опасно желанное. Будучи не в состоянии справиться с приливом возбуждения и похоти, Кацуки прижимается ещё теснее, вскидывает голову и гортанно стонет. Его шея вся в поцелуях, его бёдра раскрываются шире, и твёрдый, живой член начинает давить, перекатываться с его собственным снизу-вверх, сквозь плотные ткани, сквозь швы и молнии, и именно так, как Кацуки запрещал себе мечтать больше года назад. Тело парализует острое наслаждение, Шото стонет под ним, и это почти вынуждает Кацуки кончить. Пуговицы на рубашке нетерпеливо расстёгивают дрожащие пальцы, к груди припадает мокрый рот, вызывая дрожь и нестерпимое желание отдаться. Шото ласкает настолько умело, что Кацуки теряется, к какой части тела больше прислушаться, нужно выбрать одно из двух, но как же это сложно! А потом добавляется третье… Шото ведёт рукой от лопаток до поясницы. Кацуки инстинктивно выгибается и успевает оторопело подумать: «Он сейчас…» О да. Рука с поясницы переносится на ягодицы и так легко, почти невесомо оглаживает, игриво пощипывает, ласкает, при этом вызывая неистовую бурю в теле и сердце Кацуки. Но вскоре ладонь обхватывает плотнее и жарче, попеременно сжимается и расслабляется, заставляя блондина застыть на месте, ведь если он хотя бы ещё раз сдвинется… В то же время Шото никогда не питал иллюзий насчёт мягких мест. Всё же его любимый был парнем и притом довольно стройным, но в этот момент, сминая его упругие половинки, он не находил в памяти ничего, что могло бы быть мягче. Шото не находил в памяти ничего милее пухлых сосков, которых Кацуки так сильно и категорично стеснялся, не мог припомнить ничего нежнее, чем его кожа, да и не особо пытался. Кожа Кацуки имела ненавязчивый сладкий запах. От его одежды всегда пахло по-разному: то белладонной, то аконитом… Ткани пропитывались парами зелий, которые он готовил, но запах тела под одеждой был всегда неизменным.

. • ✷ • .

Чёрный опиум

. . . . .

Аромат, который кружит голову. Самый любимый, самый манящий и, как назло, почти полностью скрытый чёртовой одеждой, почти неуловимый и ускользающий. Чтобы ощутить его больше, Шото впопыхах водит носом по разогретой страстью груди, залитой цветом чайной розы. Накалённая изнутри кожа пахнет ярче, пьянит и дурманит, как настоящий опиум, пусть Шото никогда его и не нюхал даже. Кацуки лучше и слаще любого опиума, и от этого чуточку страшно. А если… он его потеряет? Хочется сказать: «Никаких “если”», — но… он уже провинился однажды. И этот страх, эти чувства только диктуют: схватить, удержать, присвоить себе раз и навсегда, никогда не отпускать. И Шото не отпускает, напротив, усиливая хватку. Одной рукой склоняет голову Кацуки, тут же вовлекая его в новый поцелуй и вплетая пальцы в густые вихры на затылке, другой рукой нахально и властно мнёт упругие полукружия, подтягивает любимое тело выше и одновременно вскидывает бёдра. Кацуки открывает рот в немом крике, оторвавшись от настойчивых губ. Он чувствует, как вторгаются пальцы и сильно сжимают его прямо там, прямо между. И неважно, сколько на нём слоёв одежды. Молния, швы и ткань натягиваются туже; ни отстраниться, ни уберечь себя, и одна за другой тело охватывают вспышки, которые обуздать нельзя.

***

Раскалённые поленья искрились и весело потрескивали в камине. В общей гостиной Гриффиндора царили уют и умеренная весёлость. Но был один взвинченный и нервный человек, который не разделял общего настроения. — Бакуго? Забудь. Он, наверное, в библиотеке, — пожимал плечами Сэро. — Я сходила в библиотеку! Там его нет! — Ашидо нервно теребила ногтями край столика и то и дело кусала губы. — Ну, значит, где-то ещё? Да что ты так переживаешь, он же не маленький… В том-то и дело! Он — не маленький, а взрослый, сильный волшебник, способный сотворить много чего такого, о чём Мина старалась даже не думать для своего же ментального спокойствия. Тем не менее тревожные соображения то и дело проскальзывали в её несчастном сознании. Шото не вернулся в башню, а значит, он вполне мог найти Бакуго в замке и сболтнуть при нём какую-нибудь ванильную чушь. Поэтому розовласка вполне закономерно и справедливо представляла, что в этот самый момент Кацуки находится где-то в запретном лесу, стоит по колено в земле и копает яму для остывающего трупа. Девушка невольно покрылась мурашками и с надеждой скосила взгляд в сторону кресел у окна, которые занимали Мидория и Урарака. На столике между ними лежали учебники, стопки исписанного пергамента и стояли две чашки с чаем. Но несмотря на весь этот учебный антураж, парочка не учила конспекты, а о чём-то переговаривалась. Мина не могла услышать, как ни пыталась, но судя по спокойному общению друзей, они ни о чём не переживали и вели себя вполне беззаботно. — Его уже почти час нет, — задумчиво произнёс Изуку, — сорок шесть минут, если быть точным. Очако лишь мысленно закатила глаза после этих слов. Конечно, она догадывалась, что отправка письма была лишь предлогом, а куда, точнее, к кому дальше пошёл Тодороки — оставалось загадкой. — Может, преподаватель задержал? — продолжал бубнить Изуку в своей характерной манере. Он поднёс кулачок почти к самому рту, отставив лишь большой палец, которым поглаживал подбородок, и пробурчал что-то ещё. — Ох, Деку, мы ведь уже даже поспорили… — по-доброму закатила глаза Очако, — он пошёл на свидание, смирись. — Ты не можешь знать наверняка, — пожал плечами Изуку. Как бы логично теория о загадочной девушке не звучала, он относился к этому с немалой долей скептицизма, — Шото сам говорил, что его такое не интересует, — вдобавок припомнил он. — Он говорил это на втором курсе, — в свою очередь напомнила Очако и смерила друга насмешливым взглядом. — Нет-нет, я не о том… То есть, разве это не рано? Мы ещё даже школу не закончили… — робко пробормотал парень, не осмеливаясь сказать это прямо, глядя Очако в глаза. Поэтому он и не заметил, какими грустными стали эти большие карие глаза после таких слов. А стоило Изуку всё же поднять свои: яркие, изумрудные, — как он увидел лишь прямую светло-каштановую чёлку. «Конечно, Изуку. Не рано, а как раз самое время. Как же до тебя это донести?» — подосадовала про себя девушка. Но не успела она ещё глубже погрузиться в себя и поддаться мрачным мыслям, как их развеяла подошедшая ни с того ни с сего Мина. — Чем занимаетесь, ребятки? А чего только вдвоём? Где ваш третий? — сходу череда вопросов, на которые Очако начала охотно отвечать по порядку, чтобы избавиться от дурацких душевных стенаний. — Да ничем особенным, решили повторить теорию по травологии. Шото где-то пропадает, да. Наверное, опять задержался у Айзавы, он же хочет стать мракоборцем… Мне кажется, профессор тайно тренирует его, — предположила она, пожав плечами. — Ох, вот как… — покивала Мина, про себя отмечая, что это вполне логично. Однако, данная версия до конца не успокаивала, поэтому она спросила как бы между прочим: — А его… не могли снова, ну… приворожить? Сегодня всё-таки день влюблённых… Вы об этом не подумали? — Нет, это исключено, — скучающе ответила Урарака. — Почему? — После того раза в прошлом году Шото больше не принимает никаких подарков от девушек, — отозвался Изуку, шурша листами пергамента. — Что? Даже от тебя, Очако? — с удивлением обратилась розовласка. — Ха-ха, от меня может, но я, если подумать, уже давно не дарила ему ничего съедобного. — Бедный Шото, — за маской жалости и сострадания Мина скрывала тонну вины. Этот парень был так осторожен, а всё равно попался. Из-за неё. «Это ещё раз подтверждает, что у него кто-то есть, — тем временем подумала Очако, — ради одного себя Тодороки не стал бы вести себя так категорично».