Amo

По сравнению с первым разом, они сейчас делают это особенно нежно, неторопливо, в темпе грёбаного вальса. Кацуки ничего не имеет против, ведь когда в тебя хочет войти член немалых размеров, горячий, твёрдый и такой чертовски мокрый, с этим лучше не торопиться. У него самого крепко стоит, хотя по размеру он сильно уступает Шото даже в возбуждённом состоянии. Из-за этого Бакуго чувствует себя маленьким, карликовым пушистиком, просто крошкой, которого хочет горячо и медленно натянуть опасно красивый монстр. И это заводит, это ужасно заводит. Настолько сильно, что пальцы на ногах цепляются за невидимые струны сдержанности, носки натягиваются так, что сухожилия сводит и худые щиколотки наливаются тёплым напряжением. Шото хочет это сделать, так хочет, что глаза застилает туман, кружится голова и он глядит на Кацуки, как сквозь мутное стекло, его тело — размытые, бледные и персиковые пятна, такие как те, что отпечатываются на сетчатке, когда долго смотришь на солнце. Пятна сливаются воедино, и вот перед ним призывно и пошло раскинуты самые красивые бёдра. И он снова слепнет до мутных пятен, наклоняется, целует нежную внутреннюю часть, поправляет ощутимо расслабленную голень, которая чуть ли не соскользнула с его плеча, подбирает под коленом, целует ближе к паху и медленно вводит пальцы глубже. Вводит чертовски медленно не потому, что боится причинить боль, а потому, что только так он сам может это выдержать и не сойти с ума от желания. — Сколько ты ещё… — сдавленно шепчет Кацуки, зажмурив глаза от удовольствия. Шото слышит только слово «ещё». Его пальцы в вязком бальзаме перебирают мягкие и нежные стенки внутри, рот наполнен слюной, которую он забывает сглотнуть. Кровь бешено циркулирует, вены пульсируют и набухают, член тяжелеет так, что это чувство заставляет Шото лечь на него, придавить и растаять на нём, подобно шарику мороженого. — Вставь уже, — просит Кацуки, быстро и поверхностно дыша. Чувствует мокрые и ленивые поцелуи на внутренней части бедра, чувствует мягкие укусы на ягодице и… — Ещё чуть-чуть, я хочу сделать тебе приятно… — глухо отзывается Шото. Его голос, как горячий, вязкий и горько-сладкий шоколад, который вытекает из свежеиспечённого фондана. — Уже нормально, хватит, — шипит Кацуки, подавляя просящиеся наружу поскуливания, но упрямо отрицая, что ему «уже приятно», — я хочу… Влажные губы и язык обрывают его на половине фразы, гонят прочь отвлечённые мысли и фиксируют сознание в одной точке — головке его члена, которая сладко и невыносимо плавно проникает в чужой рот. Шото поверхностно обхватывает её губами, так, что ещё чуть-чуть и она выпрыгнет наружу, однако он вовремя вбирает её глубже, прикрывает глаза, почувствовав вязкую нежность на языке, начинает водить им по кругу, не желая прекращать. С губ Кацуки срывается постыдный, умоляющий стон, который он спешно глушит рукой, прижимая запястье к иссохшим губам и впиваясь в него зубами. Внутри что-то приятно растекается, тело расслабляется и мякнет в чужих руках. Нежные губы опускаются по стволу и Кацуки невольно вспоминает о грёбаных спагетти, которые Шото ел буквально на завтрак. Это ужасно глупо, но он с трудом поднимает голову, чтобы просто увидеть, как парень это делает. О чёрт. Это возбуждает и дразнит до колик, до крупной дрожи. Неплотные губы Шото накрывают распухшую, раскрасневшуюся головку и сминают чувствительную крайнюю плоть. Впавшие щёки, контраст мягкого бледного и влажного алого, побежавшая до самого подбородка слюна — всё это — край. Кацуки проваливается, выгибается в талии, часто ловит воздух полураскрытым ртом. — Глубже, — хрипит он, непроизвольно собирая ноги, зажимая голову и шею Шото с обеих сторон. А тот совсем не возражает, наоборот, высвобождает пальцы из тесного ануса и подтягивает крепкие бёдра ближе обеими руками, властно сдавливая пальцами мышцы, проходит по коже короткими ногтями, оставляя на ней красные полосы. Он мечтал посадить эти бёдра к себе на плечи, всегда мечтал взять Кацуки к себе на колени прямо в общей гостиной, чтобы чувствовать его вес на себе, ощущать его мягкость и тепло как можно ближе, обнимать его за талию, прижимать к груди, несмотря на всевозможные протесты и угрозы. А ещё он мечтал встать перед Кацуки на колени и ласкать его восхитительные ноги, пока тот будет хвататься за всё, что попадётся под руку, прятать стыд за маской гнева и стекать по стене от удовольствия. Гнев Кацуки — ещё один тайный фетиш. Бакуго Кацуки просто божественен, когда злится или сердится. Шото не раз представлял, как грубо и ненасытно можно обнимать и зацеловывать Кацуки, пока тот бесится. Разумеется, бесится по-доброму, без серьезного повода, например, как сейчас… Он просил «глубже». Глубже — значит весь, целиком, полностью, но Тодороки будто нарочно продолжал дразнить, отсасывая максимум на половину. И Кацуки не выдержал. Вытянул руки и одним резким движением насадил голову Шото до конца. От неожиданности парень поперхнулся, но времени на отдышаться у него не было. Кацуки начал быстро и самозабвенно толкаться, входить прямо в горло и стонать, стонать, стонать. Он трахал его рот почти без жалости, без передышки, вплетая длинные пальцы в мягкие волосы и оттягивая у корней. Шото мог только мечтать об этом. Под закрытыми веками рассыпался звёздный дождь, пока возбуждённый до предела член скользил по его языку, нёбу и горлу. Однако всё закончилось так же быстро, как и началось. Шото даже не успел сглотнуть слюну, когда Кацуки резко отстранил его от себя. Блестящие нити влаги потекли изо рта, который парень не подумал прикрыть. В глазах его стояли чёрный туман и звериный голод, кругом стало невыносимо душно, когда он хрипло сказал: — Я сейчас войду. — Да неужели? — отозвался Кацуки настолько язвительно, насколько позволяло его нынешнее состояние. А это была та ещё картина. Горячий, красный, шумно дышащий и абсолютно голый, с вновь широко раскинутыми, красивейшими ногами, между которыми призывно и развратно подёргивался влажный член. В этот момент у Шото появилась ещё одна мечта — чтобы Кацуки трахнул его этим членом в собачьей позе. И так же безжалостно и грубо, как только что заставлял сосать. — Я люблю тебя, — прошептал он одними губами и глазом моргнуть не успел, как Кацуки покраснел ещё гуще и задрожал от гнева. — Ты… — злобно прошипел он, приподнимаясь и жёстко обхватывая шею и плечи Шото влажными от пота руками. — Ты всё портишь. Тодороки на секунду прикрывает глаза, выдыхает жаркий воздух в чужие губы, прежде чем слиться с ними в блаженном поцелуе. Он выпускает язык, желая заткнуть им всю полость любимого рта, но у Кацуки явно другие планы. Он начинает сосать его и покусывать, одновременно с этим опуская руку с плеча и собственнически обхватывая толстое основание члена Шото. Тот готов рухнуть навзничь, что почти и происходит, когда Кацуки тянет его за шею и за всё тот же член. Заставляет почти лечь на себя и слепо ласкает, водит по трепещущему органу рукой, мычит в поцелуй нетерпеливо и громко, наугад направляя головку к давно готовому и жаждущему входу. У Шото рёбра сводит, когда он ощущает нежную и такую уютную тесноту. Он замирает, готовый кончить в любой момент, буквально всем телом ощущает разряды удовольствия и циркуляцию блаженства, слышит глубокое дыхание Кацуки и слетающие с его уст грязные проклятья. — Грёбаный Шото, — сдавленно шепчет он, пряча пылающее лицо в изгибе между его плечом и шеей, — двигайся… — Не могу… — виновато сглатывает, — слишком приятно. — Двигайся! — настаивает Кацуки, беспомощно боднув его в плечо. — Сколько хочешь, — добавляет тише, слизывает капельку пота с шеи и как-то совсем уж целомудренно целует в то же место, рядом с пульсирующей артерией. Трепет охватывает сердце и душу, словно внутри него искрится бенгальский огонь. «Сколько хочешь», — изумлённо вторит сознание, и Шото двигается, медленно и аккуратно, получая при этом сверх того, что мог бы вынести, не потеряв сознание от наслаждения; и оргазм приходит стихийно быстро, как тяжёлая лавина, накрывая собой всё его существо.

***

Они лежат в обнимку, переплетаясь ногами и пальцами рук. Всё ещё голые, но уже пресыщенные лаской, лёгкие и спокойные. Шото выводит незамысловатые узоры на спине Кацуки, гладит вдоль позвоночника и мягко целует то в нос, то в губы, разглядывает длинные ресницы, тончайший рисунок лиловых капилляров на верхнем веке, густые, пшеничные брови без единой хмурой складки и непослушные, колючие прядки, прячущие висок. — Не засыпай, ещё рано, — шепчет и чувствует несильное сжатие пальцев. Кацуки сейчас слишком ленив, чтобы что-то ответить, а Шото на самом деле хотелось бы, чтобы тот погрузился в сон и утащил его за собой. Он давно мечтал просто поспать рядом с Кацуки, и не где-нибудь, а в одной постели. К сожалению, так они пока что не могут, но по сравнению со всем остальным, с этим Шото было легко смириться. А дело в том, что они вообще ничего не могут на виду у однокурсников, да и всей школы, потому что с самого начала решили скрывать отношения. Точнее, решил Кацуки, а Шото даже спорить не стал, потому что год назад в этом был смысл, но сейчас, когда они так близки и когда до выпуска осталось совсем немного… — Можно тебя спросить? — неуверенно начал Тодороки и, услышав в ответ пытливое «м?», продолжил: — Ты не хочешь изменить то решение насчёт наших отношений? — Нет, — просто ответил Кацуки, а услышав какую-то грустную тишину, неохотно приоткрыл глаза и пояснил: — Я не хочу, чтобы на нас пялились и лезли с тупыми вопросами… — Да, это неловко, — согласился Шото, — но… к отношениям Айзавы с Шинсо все быстро привыкли. — Ой, конечно, — саркастично протянул Бакуго, — они же на людях ничего не показывают, поэтому всем проще. А ты по-любому захочешь что-нибудь выкинуть и выкинешь. С этим и не поспоришь. Если бы Кацуки знал, сколько всего Шото хотел сделать с ним «на людях». Просто подойти к нему и сказать что-то милое, чтобы он засмущался, или пожелать банального «доброго утра», а потом «спокойной ночи». Он хотел открыто любоваться Кацуки со стороны, держать за руку, обнимать и не прятать улыбку, которая так просится на лицо при встрече, не говоря уже о тайном желании усадить Кацуки к себе на колени в общей гостиной, а может, и в библиотеке. — Но Айзава часто гладит Шинсо, когда он превращается в кота… — просто невинное замечание, ничего такого, но и этого хватило, чтобы разомлевший Бакуго пробудился. — Чёрт возьми, Шото, не беси, а? — попросил он, нахмурившись. — Прости, — слегка замялся тот, — но можешь хотя бы выслушать меня? Тебе не обязательно отвечать или что-то решать. В рубиновых глазах Кацуки мелькали рефлексы от золотистых огоньков, когда он долго, испытующе смотрел Шото прямо в глаза. Последний упрямо глядел в ответ, не отводя свои, и эта немая борьба закончилась тем, что Бакуго недовольно выпутался из рук парня, перевернулся к нему спиной и уклончиво буркнул: «Говори, что хочешь». Шото улыбнулся самыми краешками губ и обнял со спины любимого ворчуна. — Каждый день я хочу подойти к тебе минимум десять раз, — начал он, зарывшись носом в светлый ёжик, — но не так, как обычно. Мне всё сложнее притворяться чужим по отношению к тебе, сложно не смотреть на тебя, когда ты прямо передо мной: сидишь за партой на уроках или у камина в общей гостиной. Я просто хочу хотя бы смотреть на тебя, не таясь. — И? — мрачно отозвался Бакуго. — Это всё? — Нет, — прикрыл глаза Шото, крепче обнимая и мысленно собираясь с духом, — ещё мне трудно всё скрывать от друзей. Каждый раз приходится лгать, а они делают вид, что верят и понимают, хотя, я уверен, что они уже обо всём давно догадываются. — Ещё бы не догадывались, — фыркнул Кацуки, дёрнувшись пару раз в усмиряющих объятьях, — а сказать, что это не их дело, ты не пробовал? — Это грубо, — прямо ответил Шото, вовремя перехватив руку, которая собиралась скинуть его собственную с пленённой талии. — К тому же своей ложью я по сути им это и доношу. Но они заслуживают знать правду, как и «твои». Бакуго тяжело вздохнул и поморщился, уже не обращая внимания на сильную руку, которой его так аккуратно старались угомонить. Он и сам всегда был за честность, и наверное, это правда было некрасиво — вот так скрывать от людей, которые искренне приняли тебя, что-то настолько важное. Но с другой стороны, Кацуки был уверен, что его компания как-нибудь это переживёт.

Он просто не хотел, чтобы кто-то знал об этом, кроме них самих.

— Ещё я боюсь, — тем временем продолжал Шото. — Ты-то? — Кацуки даже заглянул за плечо, чтобы съязвить ему в лицо. «Ещё? Сколько ещё будет этого “ещё”?» — мысленно коверкал он, ко всему прочему отмечая, что каким-то уж слишком разговорчивым стал его парень, хотя обычно он не изменяет своей извечной лаконичности. «Значит, для него это действительно важно», — следом подумал Бакуго, мрачнея и напрягаясь пуще прежнего. — Да, — признался Шото с тонкой улыбкой, которая испарилась на следующих словах: — Я боюсь, что кто-то встанет между нами, как тогда… и ты не сможешь меня простить… Бакуго ожидаемо напрягся, стоило напомнить ему о той злосчастной ночи. Как же он тогда разозлился… На хитрую девчонку, на глупого Шото, да на весь грёбаный мир, включая себя. И пускай с тех пор подобного не повторялось, Кацуки знал, что никто не будет опускать руки. Чуть ли ни вся женская часть школы мечтает заполучить себе Тодороки, потому что знают — он не занят — и не утрачивают надежды несмотря ни на что. — Я уже привык, к тому, что ты идиот… и магнит для сучек, — закатил глаза Кацуки, — но предположим, мы перестанем скрываться, и что дальше? Думаешь, это что-то изменит? «Нет», — ответил он сам себе. Потому что в глазах окружающих их с Шото отношения сойдут, в лучшем случае, за неправильную, неполноценную и несерьёзную вещь. И всегда найдутся те, кто не постесняются их в этом упрекнуть, а может, и целенаправленно разлучить. — Может, и не изменит, — согласился Шото, — но… Дело не только во мне. Мина странно смотрела на тебя сегодня… А ещё искала после уроков. Так хотела найти, что даже у меня спрашивала, где ты. У Бакуго брови поползли на лоб после услышанного. Да что у Двумордого в голове вместо мозгов? — Енотиха? — насмешливо переспросил он. — Только не говори, что ты приревновал. — Не знаю, может быть, — чуть нахмурился Шото. Но на этот раз Бакуго ничего не ответил, как будто вовсе пропустил мимо ушей столь милое признание. Дело в том, что парня гораздо в большей степени напрягал сам факт — Мина обращалась к Шото, чтобы что-то разузнать о нём, хотя они почти не общались в школе и всячески делали вид, что до сих пор не ладят. Значит ли это, что Ашидо о чём-то догадывалась? — Кацуки… — Его вернули в реальность голос Шото и слабое поглаживание по груди. — М-м-м, — протестующе протянул тот и снова завозился в тесных объятьях, — умолкни уже… — …как ты думаешь, — с улыбкой перебивал его Шото, сжимая руку вокруг корпуса парня ещё крепче, — если я — магнит для сучек, значит, ты… — Нет! — отрезал Бакуго, начиная густо краснеть. Шото определённо нравилась эта правдивая реакция. — Ты — моя сучка, — томно прошептал он, склонившись над пламенеющим ухом и прикусив за краешек.

***

Они долго и лениво целуются, при этом ласкаясь руками и подушечками пальцев. Всё началось с поверхностных касаний губами, а теперь язык Шото смело пробирается до самых дёсен. — Что ты творишь, — ворчит Кацуки, отстраняясь. Он сидит в одних зимних брифах с начёсом — единственное, что успел надеть, до того как Шото снова «прибрал его к рукам» в одну охапку и заставил сесть на свои бёдра вплотную к оголённому паху. — Хочу знать в тебе все места, — чересчур искренне и невинно отвечает парень, растягивая губы в слабой, но нежной улыбке. «Поэтому в следующий раз я сделаю тебе анилингус», — остаётся в его мыслях. — Я теперь опять весь в слюнях, — морщится Бакуго, вытирая уголки губ костяшками пальцев и отстраняясь ещё больше, чтобы дотянуться рукой до смятого полотенца, которым пользовался ранее. — Подожди, ещё чуть-чуть, — не успевает он взять белое полотно с густыми ворсинками, как его хватают под подмышками сильные руки, приподнимают и тянут на себя, как недовольного, шкодливого кота, — когда ещё я смогу это сделать? — шепчет Шото и смотрит в глаза так прямо и заворожённо, а у Кацуки снова болезненно ухает сердце. «Не заставляй меня чувствовать вину за это, ублюдок», — думает он и целует, обнимая парня руками за шею и ногами за талию. Они, конечно, поговорили, но ни к чему толком не пришли. Бакуго всё ещё был убеждён, что отношения лучше сохранить в тайне. В этом, конечно, есть свои недостатки, но так им обоим будет проще. — Ну всё, хватит, — злобно цедит он, — собираться надо. Шото послушно отпускает и Бакуго аккуратно заваливается на спину, переворачивается на бок и потихоньку переползает к краю хаоса из одеял, который они дружно учинили. Шото не хочет отрывать глаз от такого милого и домашнего Кацуки, но со вздохом переводит их на маленькие карманные часики, брошенные рядом с книгой, и с тоской отмечает, что до ужина и правда осталось немного. Время так быстро пролетело… — Что мы придумаем на этот раз? — спрашивает, доставая свежее нижнее белье из сумки. — Да что угодно, — язвительно отзывается Бакуго, натягивая рубашку и шерстяной джемпер, — затеяли дуэль, разнесли кабинет, — жмёт плечами, — попрыгун заставил прибрать всё своими силами, а потом чистить кубки или помогать эльфам подметать полы. — Если подумать, — улыбается Шото, — мы давно не сражались друг с другом. — Ага, надо как-нибудь, — почесал затылок Кацуки, — у меня куча заклинаний набралось, которые стоит испробовать на живом сопернике. Короче, я с тебя шкуру спущу. — Надеюсь, не буквально. — Хах, надейся. Неторопливо одевшись, они начинают прибирать за собой одеяла и подушки. У Кацуки в сумке много места благодаря чарам расширения. Туда он всё и запихивает, а Шото остаётся лишь помогать. Последними в маленькую «бездну» летят широкий футон, склянки, из которых Кацуки извлёк золотистый огонь, а затем и сам шатёр. Остаётся только пустой мрачный кабинет, в котором ещё тепло и падает небольшой ореол света от единственной оставшейся колбы с пламенем, но и её Кацуки пихает себе в карман. Сразу становится непроглядно темно и жутко, потому что кабинет находится под землёй, но не так глубоко, как класс зельеварения или комната профессора Тоги. Шото находит руку Кацуки в полной темноте, тянет без усилий, потому что любимый человек и так подаётся к нему навстречу. Объятья, тихое дыхание совсем рядом с ухом, гладкое, тёплое лицо, густота непослушных волос и… С губ Шото невольно срывается шёпот: — Я буду скучать. — Лучше подбери сопли, бесишь, — глухо цедит Бакуго и, сухо клюнув в щёку, отстраняется. В полной темноте не видно, как его скулы розовеют, а уголки губ подёргиваются: то ли от раздражения на своего жутко сентиментального парня, то ли от того, что в душе он сентиментален не меньше. Они выходят из кабинета в темноте и молчании. Кацуки находит дверь без использования палочки, просто по памяти. Шото, так же слепо взмахивает своей, чтобы снять барьер, а затем, когда они оба уже снаружи, запирает за собой. Сразу становится холодно, и даже не потому, что Хогвартс зимой не отапливается полностью, а потому, что неумолимо приближается момент разлуки. Однако их время ещё не кончилось, поэтому Шото ловит руку Кацуки и без задней мысли переплетает их пальцы. В подземных коридорах мрачно, несмотря на многочисленные факелы, пылающие на стенах. Их тени движутся вслед за ними, то удлиняясь, то наоборот, укорачиваясь. Бакуго выглядит каким-то задумчивым, будто он уже не с ним, не с Шото, но тот ни капли не обижается, ведь сам становится всё отстранённее и отстранённее с каждым новым коридором. Вот они выходят из подземелья, коридоры в «надземном» замке почти ничем не отличаются, кроме того что здесь уже гуляют холодные сквозняки. Кацуки плотнее кутается в свой шарф и мантию-то носит из упрямства, но будь он честнее хотя бы с самим собой, то признал бы, что предпочитает свой длинный магловский пуховик. Зная о том, какой теплолюбивый его парень, Шото подарил ему варежки на прошлое Рождество. Кацуки подарил ему в ответ резиновые формочки для льда в виде… не важно, всё равно было очень приятно. Тем временем они дошли до первой лестничной развилки и настороженно прислушались. Пусть время было позднее, но в этом месте всё равно могли шастать ученики, кто-то из преподавательского состава, да кто угодно! К счастью, никого по близости не было, и пара двинулась вверх по ступенькам. Конец лестницы предсказуемо оторвался от пола, но они не растерялись, ведь ступеньки привели их к более короткому пути, отрезая им дорогу к тому путанному лабиринту, по которому Шото добирался к их тайному месту три часа назад. «Теперь мы придём быстрее», — безрадостно заключил каждый из них, при этом не сказав ни единого устного слова друг другу. Они прошли ещё пару-тройку коридоров, с каждым новым шагом приближая расставание на неделю как минимум. Шото чувствовал, что начинает задыхаться, и на секунду прикрыл глаза, чтобы в полной мере ощутить тепло от прикосновения к руке Кацуки, почувствовать утончённые фаланги его пальцев, до конца впитать в себя цепкость его ладони. Последний мраморный пролёт. Под ногами вдруг пропадают ступеньки, и Бакуго падает. Для старшекурсника это должно быть стыдно, но судя по встревоженному лицу, он отвлёкся или задумался, забывая о пакостных проделках школьных лестниц. Шото подхватывает парня так стремительно, как будто от этого зависит его собственная жизнь, и придерживает так бережно, будто Кацуки — самое дорогое, что у него есть. — Чёртовы лестницы, — ругается тот, уткнувшись лицом куда-то в грудь Шото и не торопясь выпрямляться и идти дальше. Они оба застыли на месте, не решаясь в «последний раз» обняться или посмотреть друг другу в глаза даже вскользь, как вдруг со стороны пройденного коридора донёсся шум неспешных шагов и гомон голосов. Кацуки инстинктивно дёрнулся и резко побледнел. Попытался отстраниться, хоть и не хотел этого всем сердцем, но, к его изумлению, Тодороки усилил хватку на его руке и потянул на себя. — Бежим, — тихо принял решение он и в тот же миг рванул вверх по ступенькам, утягивая опешившего Бакуго за собой. Голоса и шум ходьбы из коридора приближались, но парни вовремя преодолели лестницу, а дальше… — Сюда, — шепнул Шото, кинувшись к одной из мраморных колонн, которые образовывали арку перед входом в пустой коридор. Кацуки бежал вслед за ним, часто дыша не то что от беготни, а от странного волнения, которое никогда не посещало его до отношений с Шото. Да что вообще происходит? Можно же было просто отойти друг от друга, притвориться, что они случайно столкнулись, или поставить их классическую пьесу под названием «Перепалка непримиримых Бакуго и Тодороки», однако никто из них даже не подумал разыграть их привычный спектакль. Никто из них даже не подумал, что по пути к большому залу их двоих заметили десятки портретов. Кацуки хотел бы оправдаться, что они слишком расслабились и их застали врасплох, но… сейчас он стоял, привалившись спиной к холодному мрамору толстой колонны, Шото всё ещё крепко сжимал его руку, дышал так же часто и вдруг беззвучно усмехнулся. — Что тут смешного? — прошипел Кацуки, рывком привлекая парня ближе к себе, чтобы он тоже полностью спрятался за колонной. — Не знаю, — всё ещё улыбался Шото, как-то виновато качая головой, а затем поднял блестящие даже во мраке коридора глаза и, не разрывная зрительного контакта, приник к губам Кацуки. Совсем рядом по лестнице уже шагали ученики. Скорей всего, это были слизеринцы, которые направлялись в большой зал из своих подземелий. Они беззаботно переговаривались, кто-то смеялся, пока совсем рядом, там, куда они не могли и не подумали бы заглянуть, целовались двое влюблённых. Шото по-прежнему крепко держал Бакуго за руку, а если подумать, он никогда не отпускал первым. Всегда отстранялся Кацуки, всегда «разрывал» их связь, но почему-то фраза «потому что так надо» не работала на этот раз. — Чёртов Двумордый, — беззлобно прошептал он, когда Шото неуверенно отстранился от него, — ты правда так хочешь открыться всем? Кацуки выглядел и звучал потерянно, словно внезапно разуверился в себе. Черты его лица всегда были выразительны, иногда даже чрезмерно, и Шото казалось, что он научился понимать, что стоит за тем или иным движением ярких глаз или подёргиванием светлых губ. Однако сейчас, взглянув на лицо парня, он не знал, что и думать, поэтому ответил на вопрос так, как подсказывало сердце:

Больше всего я хочу быть с тобой. Неважно, как.