Три декабря отчаяния

Февраль 2014.

      — Помнится, кое-кто обещал мне на олимпиаду взять коньки…       Именно с этой фразы и лукавого прищура ставших уже привычными голубых глаз началось очередное утро Этери на этой олимпиаде. Для начала Плющенко напугал её до чёртиков ранним визитом в её номер, а после и вовсе обескуражил этим напоминанием.       — А я и взяла, — быстро собравшись, ответила Этери. — Только повода их надеть не было. Тренировать людей можно и стоя у бортика, я же не новые программы им ставлю. Да и странно это будет: тренер вышла к фигуристке на лёд, да ещё и на коньках, причём в разгар одной из олимпийских тренировок. Даже если я на Юлькину тренировку так заявлюсь, никто не поймёт и ненормальной окрестят. Про твою и вовсе молчу.       — Какая тебе разница на всех остальных, ты тренер олимпийской чемпионки, в конце концов! — взмахнул руками Женя. — И я всё ещё ожидаю, что ты покажешь мне идеальное болеро, которое куда лучше того, что приходилось катать мне много лет назад.       — Покажу когда-нибудь потом, — отмахивается Этери, стараясь скрыть улыбку так, что её выдают лишь чуть подрагивающие уголки губ. — Не при других же фигуристах? А то ещё увидят такую гениальную программу и украдут идею, а на следующих стартах с ней сотрут нас в порошок.       Она и не заметила, как плотно сарказм вместился в её привычную манеру общения и когда это вообще произошло. Было ли дело в Плющенко, который часто промышлял подобным, или же в чём-то другом, было ли это защитным механизмом психики, или наоборот — на эти вопросы и сама Тутберидзе ответа дать не могла. Однако обоим такой стиль общения нравился, а потому они оба рассмеялись от удачной шутки, но в то же время Евгений о чём-то чуть призадумался, мыслями с Этери не поделившись.       Потом они разошлись, сегодня даже не пересекаясь на тренировках. Евгений откатал своё, снова закончив раньше положенного из-за болей в спине, Этери пришлось пободаться с Юлей, которая после получения золотой медали заметно расслабилась и позволяла себе на тренировках оставлять «грязь» в прокатах и не докручивать элементы. И женщина прекрасно понимала с чем это связано. Ведь ещё до победы в команднике именно Юлю активно раскручивали во всех средствах массовой информации. Именно на неё возлагали надежды на олимпийское золото. А теперь и подавно. Каждое издание, каждый телевизионный канал хотел заполучить интервью новоявленной чемпионки, а на всех выходах и входах в отель и на каток Юлю караулили фанаты, надеясь получить автограф или фотографию. С таким напором не справился бы даже взрослый, удручённый опытом фигурист, что уж говорить о Липницкой. Спортсмены, конечно, в некотором плане взрослеют раньше, но всё же, где-то в душе Юлька всё так же продолжала оставаться маленьким жизнерадостным ребёнком. И ничего страшного в этом не было. В конце концов, девочке всего пятнадцать. Но эта детская непосредственность сейчас ежедневно играла с Юлей злую шутку. Вопреки наставлениям тренера, ей очень хотелось согласиться на все интервью и пообщаться с каждым фанатом, что она, кстати говоря, и делала в свободное время. С получением медали интерес Липницкой к фигурному катанию как-то подугас. Может быть, просто прошло слишком мало времени и девочка не восстановилась. Шутка ли, откататься на главном старте четырёхлетия, а после этого снова выходить на тренировки. И ладно бы чуть позже, но нет, на следующий же день после получения медали, без права на отдых. А может, причина такого поведения была и в чём-то другом. Но так или иначе, желанием тренироваться Юля пока не горела, с радостью хватаясь за каждое предлагаемое интервью, а кроме того, целые часы проводила общаясь с поклонниками и раздавая автографы. Такое поведение, конечно же, Тутберидзе не нравилось, более того, она считала его легкомысленным и пыталась наставить спортсменку на путь истинный бесчисленное количество раз. Но у Юли было своё видение мира и всё равно сдаваться так просто и так быстро она не собиралась, упрямо настаивая на своём. А потому и тренировка затянулась, в силу чего программа не была прогнана полноценно к тому времени, когда им уже пришлось покинуть лёд.       В состоянии жуткого неудовоетворения от проделанной работы, Этери зашла в свой номер и сняв только куртку, рухнула на кровать. Прямо в свитере, одолженном у Плющенко. Конечно, хорошо было бы найти собственный, а эту вещь вернуть хозяину, но у Этери не было на то сил. Она была зла на Юлю за то, что она так быстро отказалась от фигурного катания, была зла на себя за то, что не смогла научить свою спортсменку правильно расставлять приоритеты. И злилась бы она очень долго, если бы не внезапный звук уведомления. Ожидая какого-нибудь сообщения от Диши или иных членов семьи, женщина несколько смягчилась, взяв в руки телефон. Однако, сообщение это было от Плющенко и содержало в себе приглашение на какой-то местный каток, которому до олимпийского льда как фигуристкам из какого-нибудь областного кружка до пьедестала чемпионата мира; при чём, желательно бы со своими коньками. Конечно же, Этери мало что поняла: зачем Плющенко этот каток, почему он зовёт туда её и почему пишет, что можно и даже нужно Юльку с собой взять? А не хотелось ей её брать. Раскол произошёл в их прекрасном тандеме. Но чуть подумав, Этери всё же взвесила все «за» и «против», придя к выводу, что каток — это всё-таки лёд, а Юле бы лишняя тренировка не помешала, а потому она наконец поднялась с кровати, направляясь к номеру подопечной чтобы сообщить ей лично, что её любимый Плющенко что-то выдумал. Только вот почему-то и в груди самой Тутберидзе разливалось приятное тепло, как минимум. От осознания того, что после золота в команднике их общению не наступил конец.

***

      На этом незнакомом катке было очень тихо. Ни одной живой души, кроме Плющенко, уже стоявшего на льду и выписывающего на нём что-то очень странное и не похожее ни на один ныне известный элемент.       — Привет? — с вопросительной интонацией позвала его Этери, впервые за всё время их общения не находя что сказать.       — Здоровались уже, — вполне тепло улыбнулся ей Женя, — но если ты хочешь, то сделаем это ещё раз. Привет. А ты чего одна? Где Юлю потеряла?       — А она у нас теперь звезда, которой вовсе не нужно оповещать тренера о своих планах на жизнь, — с неподдельной обидой высказалась Тутберидзе на счёт подопечной. — На тренировки она приходит с опозданием, катается «на отвали», а после уходит в закат давать интервью направо и налево, не слушая справедливых замечаний по технике и компонентам.       — Её можно понять, — пожал плечами Плющенко, подъезжая к бортику. — В пятнадцать лет, и уже олимпийская чемпионка. Её везде где можно и где нельзя раскручивают, такая юная, такая талантливая, влюбила в себя почти весь мир. А ей же пятнадцать, переходный возраст ещё, весь этот подростковый бунт и так далее, самооценка ещё нестабильная… Чувство собственной важности повысилось. Оно пройдёт со временем, она всё поймёт и вы снова будете не разлей вода.       — Ты безнадёжный оптимист, — неверяще хмыкнула Этери, покачав головой. — Но это всё я более-менее понимаю. Ты мне лучше объясни что тут за перформанс происходит и чего ты выдумал. Зачем нас сюда позвал?       — Мне просто не хотелось терять весь этот командный дух, — пожал плечами Евгений, откровенно говоря и сам не понимая что за порыв сентиментальности случился с ним, когда он ни с того ни с сего придумал собрать всех в одно время и в одном месте, прямо как завещал литературный классицизм. — Во время соревнований мы все так прекрасно общались, а сейчас все сосредоточились на своих личных прокатах. Даже с тобой мы стали меньше общаться, хотя эта история старше командных соревнований. И вот я хотел собрать всех тут, на этом захудалом катке, чтобы мы все вместе просто покатались, поразминались без сосредоточения не серьезных элементах. А вышло так, что пары сегодня соревнуются, танцоры отказались, оставалась надежда на вас с Юлькой, и то вы оказались в неполном составе.       — А тебе не кажется, что это было бы нечестным? Мы и так на домашней олимпиаде, еще и эта дополнительная тренировка на чёрт знает каком катке. Спортсменам из других стран такая функция не доступна, у них есть лишь определённое время в рамках тренировочного графика и всё, — чуть нахмурилась Тутберидзе, скрестив руки на груди.       — В этой жизни нельзя быть абсолютно честным, — пожал плечами Плющенко. — Не зря говорят: «хочешь жить — умей вертеться». Да и не тренировка это вовсе, а так, забава детская.       — Где ты вообще этот каток нашёл и как добился того, что нас пустили сюда в олимпийское время, да ещё и совсем одних?       — Всё гениальное просто, особенно когда ты — самый известный фигурист страны, — подмигнул Плющенко собеседнице. — Ты лучше скажи мне: коньки взяла?       — Ну взяла, — спокойно ответила Этери. — И что с того?       — А то, что моя задумка конечно не удалась, но мы тут вдвоём, а это значит, что ты наконец покажешь мне правильное болеро.       — И этот человек говорил мне, что это я помешана на этом болеро, — тепло рассмеялась Этери, приглашение на каток всё же принимая и начиная переобуваться. — А кстати, у тебя же в этом году очень интересная программа: там собраны кусочки предыдущих твоих программ. Мне очень понравилась эта идея, но есть один вопрос.       — Почему туда не добавлено болеро? — загадочно улыбнувшись, предположил Плющенко.       — Именно! — просияла Тутберидзе, радуясь, что хоть кто-то сегодня понимает её с полуслова.       — Потому что оно туда плохо ложилось. — вполне спокойно, будто бы давно был готов к этому вопросу, пояснил Евгений. — Не совмещалась та музыка со всякими танго, адажио и крёстным отцом. Не складывался целостный образ: да и это на самом деле не самая моя любимая программа. Хотя, может быть, если ты придумаешь хореографию поинтереснее, то она может и стать любимой.       — Ты ведь смеёшься, да? — подозрительно покосилась на собеседника Этери, зашнуровывая ботинок, — за столько лет в спорте ты должен прекрасно знать, что программы не ставятся с бухты-барахты, их надо понять и прочувствовать не только фигуристу, но и всем постановщикам: тренеру, хореографу…       — Да понимаю я, — сразу же отмахнулся от Этери Женя.       — Ну ты настолько рьяно требовал переставить тебе болеро, что я начала сомневаться, — хмыкнула Этери, уже выходя на лёд.       — Ты первая высказала недовольство, — совсем по-детски отреагировал Плющенко, отъезжая чуть дальше, но сохраняя зрительный контакт. — Если бы на чемпионате России кое-кто не вспомнил эту древнюю программу, то и не было бы всего этого. А раз ты высказалась, то я и подумал, что у тебя есть какая-то идея.       — А её и нет, — развела руками Тутберидзе, чуть улыбнувшись. — Сюрприз.       — Сюрприз, — хмыкнул Женя, с чего-то вдруг решивший показать себя во всей красе, и зашёл не абы на что, а на любимый тройной аксель.       — Ты куда, дурак?! — неподдельно волнуясь за него, воскликнула Этери, по траектории движения понявшая что он собрался делать. — Без разминки, без раскатки…       — До твоего прихода я всё успел, — отмахнулся Плющенко, всё же прыгая, но приземляясь чуть коряво и с недокрутом в четверть. — Чёрт возьми.       — Без какой-либо на то подготовки и аксель — круто, — всё же впечатлилась Тутберидзе. И от этой казалось бы скупой похвалы очередного рядового российского тренера, Евгений, искушённый овациями аж четырёх олимпиад и несчётного количества других соревнований, расцвёл как мальчишка, впервые получивший комплимент от красивой девчонки.       — Слушай, а ты ведь в парном катании была? — вдруг нахмурился Женя, что-то явно вспоминая.       — Нет. Не было меня там никогда, — выразила отрицание Этери. — Я была одиночницей, но карьера у меня не сложилась. Была травма, потом я начала расти и на одиночницу и вовсе перестала быть похожей. Перебралась в танцы на льду.       — Вау, — внезапно выдохнул Плющенко. — Самый непонятный для меня вид фигурного катания. Женское одиночное я прекрасно понимаю, оно от мужского отличается лишь парой деталей и тем, что женщины как правило не заходят на четверные прыжки. Парное сложнее, но там тоже есть прыжки, а ещё подкрутки, и поддержки, которые при желании понять можно. А вот танцы — тёмный лес. Слушай, — глаза мужчины загорелись нездоровыми огонёчками, как у ребёнка, увидевшего игрушку, о которой он мечтал на протяжении нескольких лет. — А покажи мне чего-нибудь из танцев, а?       — Нашёл чего просить, — внезапно фыркнула Этери. — Жень, это было давно.       — Ну не говори что ничего не помнишь. Не может такого быть.       — Не может, — покорно выдохнула Этери, легонько кивнув. — Ну ладно, уговорил.       Она приблизилась к мужчине, встав почти вплотную к нему, а затем медленно выдохнула, прикрыв глаза и пытаясь усмирить ни с того ни с сего участившееся сердцебиение и восстановить в памяти хоть какую-то часть того, чему учили её в своё время тренеры. И, стоит отдать должное её прекрасной памяти, вспомнить действительно получилось, а потому она аккуратно коснулась ладонями рук Евгения, показывая пару простых движений. И почему-то сейчас прикосновения двукратного олимпийского чемпиона показались ей чем-то очень сакральным и сокровенным. Тем, что хотелось бы оставить в памяти навсегда. А может и не только в памяти. Прежде они дружили, ну, ей так казалось, но такого внутреннего трепета как сейчас простые касания рук ей ещё не приносили.       Очень быстро их обучение переросло в какие-то детские забавы, что-то вроде догонялок на коньках. Этери чуть отъехала в сторону, Евгений возмутился этому и пообещал её поймать. А после женщина намерено ускользала от него, звонко смеясь и какой-то частью своей души радуясь, что их обучение закончилось, так и не начавшись, а с другой — безмерно жалея об этом. Радость была связана с тем, что уж слишком странные и необъяснимые эмоции пробуждались в ней от нахождения рядом Плющенко, разбираться в которых ей совершенно не хотелось. Как минимум не сейчас. Олимпиада же совсем не время для самокопания. Жалела же она потому что эти взаимодействия всё же были ей приятны.       Погрузившись пусть и в небольшие, но всё же размышления, Этери не заметила как чуть сбавила скорость, что сыграло на руку Евгению. И ей оставались только вздрогнуть от неожиданности, когда мужские руки обвились вокруг её талии, прямо как на командном соревновании. Правда, в этот раз щекотать не стали, а всего лишь притянули поближе, чтобы прошептать на ухо лишь одно слово: «попалась?».       — Ну да, попалась, и что? — не собираясь сдаваться даже в таком положении, гордо задрала голову Тутберидзе, всё же выбираясь из объятий и поворачиваясь к мужчине лицом.       — Рассказывай давай дальше про танцы, я готов впитывать знания как губка, — со смешком ответил Плющенко, приосанившись и уперев руки в боки.       — Жень, у тебя кажется свой тренер есть, — с улыбкой напомнила Этери.       — А я, может у тебя теперь тренироваться хочу, а? — с каким-то вызовом произнёс он. — Я и четверные могу и аксель в три с половиной оборота. Смотри…       И подтверждая свои слова, Евгений проехал немного, набирая необходимую скорость и демонстрируя тот самый четверной тулуп.       — Так не интересно, — рассмеялась Этери, тут же меняясь в лице, поскольку заметила, как поморщился Плющенко после приземления и схватился за спину. — Опять?       — Не опять а снова, — отмахнулся Женя. — Ничего страшного, сейчас пройдёт. Ты давай мне лучше танцы показывай. Ну вот, мы встали в начальную позу…       Он снова приблизился к Тутберидзе почти вплотную, взяв её за руки так, что та снова почувствовала себя какой-то неопытной девчонкой, совсем не разбирающейся в чувствах и трепещущей от любого проявленного к ней внимания.       — А дальше должна быть страсть, любовь, искра… что-то такое, — выдала Этери почти шёпотом. — Мы вдвоём и мы оба должны рассказать какую-то историю…       Медленно она подняла взгляд, посмотрев прямо в голубые глаза своего единственного собеседника, а после изящно взмахнула рукой, в конечном итоге нежно погладив его по щеке, первоначально задумывая это как одно из движений их импровизированного выступления, но почти сразу же понимая, что фигурное катание, в любом его виде, тут вообще не при чём.       И всё вокруг будто бы замерло. Встало на паузу. Сама Этери была почти уверена, что на всех часах мира в этот момент перестали двигаться стрелки. Ведомая каким-то непонятным порывом, она подалась вперёд, не совсем осознавая что происходит, и очнулась лишь когда почувствовала чужие губы на своих. Но не отстранилась, нет, напротив, обвила шею мужчины руками, позволяя ему делать всё, что ему заблагоразумится.       Евгений целовал её неспешно. Очень медленно, аккуратно перебирая руками её кудряшки. Так, будто бы и сам не верил в происходящее, считал его каким-то сном, наваждением и боялся спугнуть эту негу резким движением. И тогда Этери взяла ситуацию в свои руки, сама углубляя поцелуй и зарываясь руками в блондинистые волосы и отнюдь не так нежно, как её партнёр.       Сделав передышку на пару секунд, Этери снова поцеловала Женю, на этот раз уже сама. Второй поцелуй вышел куда более рваным и характерным, здесь не было этой нежности, не было страха, что всё это нереально. Скорее он был сравним с соперничеством за лидерство в какой-то непонятной гонке.       — Пойдём? — только и смогла выдохнуть Тутберидзе, оторвавшись от его губ, чуть улыбнувшись и нисколько не желая прекращать всё происходящее. Пусть это будет их маленький секрет. Просто интрижка на время олимпиады. Главное, что обоим им хорошо рядом друг с другом.       — Нет, — слабо, будто бы сомневаясь в правильности своего ответа, внезапно ответил Плющенко, в то же время, в противовес сказанному не спеша выпускать женщину из своих объятий.       Осознание происходящего медленно, но всё же неотвратимо проникало в его головушку. Перед мысленным взором возникло лицо маленького Саши, однозначно скучающего дома по папе, мельком на заднем плане проскочил штамп в паспорте. И жуткое ощущение неправильности происходящего потихоньку принялось захватывать его в свой плен. Но в то же время, до безумия хотелось согласиться на любую авантюру, предлагаемую женщиной, находившейся сейчас в его руках.       Этери слегка растерянно взглянула на Евгения, пытаясь понять что же происходит сейчас в его голове, но так и не смогла этого сделать.       — Нет, — ещё раз повторил Евгений, скорее отговаривая самого себя от столь соблазнительной перспективы, чем отвечая на предложение, в то время, как его руки, противореча словам, успокаивающе погладили Тутберидзе по спине. — Мы слишком далеко зашли. Я же женат…       — Я не требую от тебя разводиться, — легкомысленно развела руками Этери, прекрасно понимая к чему он ведёт и уже предвкушая болезненную горечь этого разговора, но всё же идя напролом, до самого конца.       — Я так не могу, — покачал головой мужчина, будто бы не слыша собеседницы. — У меня маленький сын…       — Какие-то странные отговорки, — стараясь сдерживать эмоции и говорить размеренно, почти сквозь зубы произнесла Тутберидзе, хотя с каждой секундой ситуация начинала всё больше и больше её напрягать. — Даже если бы ты сказал, что всё происходит так, потому что блондинки нравятся тебе больше брюнеток, это выглядело бы логичнее.       — При чём тут цвет волос? — непонимающе пожал плечами Плющенко.       — При том, что ты трус, боящийся любой ответственности, Жень, — устало выдохнула Этери, намеренно небрежными движениями только сейчас сбрасывая его ладони со своей талии. — Счастливо оставаться.       Странная обида, возникшая практически на пустом месте, накрывала её с головой. И меньше всего сейчас ей хотелось показать её Плющенко. Потому что это внезапное презрение и желание заплакать от его отказа были настолько по-детски наивными, что самой Тутберидзе становилось смешно. А ещё её брала злость на саму себя за то, что она снова доверилась человеку, но её открытость и доброжелательность в очередной раз не привела ни к чему хорошему. За это время она по-настоящему привязалась к Плющенко, а потому воспринимала его отказ особо остро, осознавая, что теперь вряд ли удастся им сохранить тёплые отношения.       — Погоди… — только и смог выдохнуть он в ответ, но Этери даже не обернулась. — Нет, Жень, не погожу, — почти ровным голосом, так, что лишь лёгкая дрожь выдавала её обиду, ответила она, по прежнему не оборачиваясь. — Я твоё нет услышала, будь добр и ты теперь услышать моё. Оставь меня в покое, мне надо отдохнуть. Гордо задрав голову, она вышла со льда, рваными торопливыми движениями сняла коньки и покинула этот злополучный каток со скоростью света. Она боялась, что Плющенко не внемлет её просьбе, настигнет по дороге, и тогда она не сможет сохранить своё нарочитое хладнокровие и покажет свою слабость. Она на самом деле привязалась к нему за это время и только сейчас поняла, что расставание мало того что близко, но ещё и неотвратимо. Однако всё складывалось максимально благополучно. Без каких-либо проблем она добралась до отеля, бегом поднимаясь в номер и закрываясь в нём с твёрдым намерением не открывать сегодня дверь никому. Облокотившись на стену, она быстрым движением смахнула слёзы рукавом, запоздало понимая, что свитер на ней тоже его. И прежде любимый и столь тёплый он стал ей ненавистен так, что рывком Этери избавилась от этой детали гардероба, отшвыривая её куда подальше. Затем быстрым шагом она подошла к окну, распахивая его и вдыхая свежий морозный воздух полной грудью, а после таким же резким движением закрывая оконную створку. Эмоции эмоциями, но холод она никогда не любила. И даже эмоциональный всплеск — вовсе не повод вредить самой себе.       Ну подумаешь, поцеловала какого-то Плющенко, что в этом криминального?       А тем временем тот самый какой-то Плющенко с тяжёлым вздохом посмотрел на дверь её номера, но всё же так и не решился зайти, опасаясь, что в этот раз уже не сможет держать себя в руках и поддастся на любые уговоры, согласится с первым же словом Этери, и всё-таки помня о чём она попросила его, уходя с катка.       Впервые с момента Чемпионата России оба: и Плющенко, и Тутберидзе были не рады тому, что переступили черту лишь изредка здоровающихся знакомых, позволив приблизиться настолько, насколько не приближался никто. Оба злились. Друг на друга и на себя. Потому что исход вышел слишком глупым, наивным и детским. Будто бы не взрослые они люди, а два впервые влюбившихся подростка, бегущие от проблем путём отрицания.       И наверное, всё должно было закончиться совсем по-другому, более логично. Менее эмоционально. Спокойно. Не настолько скомкано. Пожалуй им, как взрослым людям, стоило бы спокойно поговорить обо всём произошедшем и разойтись тихо и мирно, не утаивая обид и не храня в душе кучу недосказанностей. Но как выяснилось, это совсем ещё не конец их истории.