Три декабря отчаяния

Февраль 2014

      Липницкая снова зашла на несчастный тройной сальхов, в этот раз всё же выезжая из него почти идеально, но здесь же делая ошибку на ровном месте, забывая о хореографической части проката.       — Юль, опять халтура, недовольно хмыкнула Этери. — Что с тобой случилось? Что не прокат, так с каждым разом всё хуже и хуже. Я указываю тебе на ошибки, а ты будто нарочно повторяешь их ещё более явно. До личных соревнований с каждым днём всё меньше и меньше времени, а ты со своим прокатом, который мы имеем на сегодняшний день, не то что олимпиаду, юниорское первенство России не выиграешь.       — Этери Георгиевна, я стараюсь, — возражает Липницкая. — Свой максимум делаю, но сложно держать форму с таким графиком и мизерным временем льда в день.       — Юля, в таких условиях сейчас все. И то, что пару дней назад ты выдала чистейшие прокаты, тебя нисколько не оправдывает, а напротив, играет не в твою пользу. В дни командника ты была в прекрасной форме, будь добра её поддерживать. Всё, пошла с самого начала и давай максимально чисто.       Тяжело вздохнув и прошептав себе под нос что-то не совсем цензурное, Липницкая вернулась в центр катка, вставая в стартовую позу и начиная прокат с лицом, на котором уж очень явно читалась неприкрытая обида и злость на тренера.       — Стоп-стоп-стоп, — замахала руками Тутберидзе. — Это ещё что такое? Где эмоция? Где этот открытый пронзительный взгляд в начале? А плавность движений? Агрессию убери. Сколько раз говорить: выходя на лёд, свои проблемы оставляем здесь, за бортиком. Там есть только история, которую ты рассказываешь всему миру. А что сейчас у тебя за история? Бедная я несчастная, тренеры обидели за то, что я бегаю по интервью и хожу с недовольной миной вместо того, чтобы показывать прокаты на уровне?       — Юль, — внезапно вмешивается в их диалог ранее молчавший Дудаков. — Давай перерыв 5 минут, водички попей, передохни, посиди, или просто покатайся по кругу, попробуй всё то же самое, но с двойным сальховом.       Этери взглянула на Сергея таким взглядом, что было странно — отчего он ещё не слёг замертво, пожалуй только за счёт того, что сам в глаза старшему тренеру не смотрел. Но всё же, не согласиться с коллегой она не могла. Было в его словах разумное зерно. А потому Тутберидзе сдержано кивнула, подтверждая слова Дудакова, а после, когда Юля уже отдалилась настолько, что не могла бы услышать разговор тренеров, сквозь зубы едва слышно процедила:       — А что это сейчас такое было, Серёж? Тебе напомнить, кто у нас тут старший тренер?       — Тренер ты, может и старший, но по жизни помоложе меня будешь, — хмыкнул в ответ Дудаков. — Мой жизненный опыт всё же поболее будет, как ни крути. И он подсказывает мне, что ты не права.       — В чём не права? В том, что она валит каждый прокат и нихрена не старается? Серёж, для этого необязательно в фигурном катании разбираться — видно невооружённым взглядом. Или, скажешь что я не права в том, что делаю замечания по делу? Мне её что теперь, по головке за такое гладить?       — Тон сбавь, — почти шёпотом попросил Дудаков, замечая, как Юля пытается прислушаться к их разговору. — Давай начнём с того, что и ты не безгрешна. Напомнить тебе, сколько раз ты опаздывала на тренировки или вообще была чёрт знает где, вместо того, чтобы находиться рядом со спортсменкой и направлять её деятельность?       И хотя Этери на протяжении всей своей жизни считала себя человеком весьма сдержанным, сейчас ей очень хотелось повысить голос и высказать коллеге что-то такое… очень колкое. Потому что его слова задели женщину. И задели отнюдь не потому что они были пустыми и беспочвенными нападками. Наоборот, они попали точно в цель.       — Этери, я все понимаю, у тебя новый круг общения, это может даже и хорошо, он олимпийский чемпион, при чём двукратный. И серебряный призёр тоже двукратный. Знакомство по идее полезное, из него тебе, как тренеру, можно очень многое извлечь. Но всё-таки и о подопечных вспоминать надо.       Упоминание Плющенко снова всколыхнуло в груди Этери волну странных чувств, а заодно и напомнило то, что теперь они находятся в каких-то непонятных отношениях, когда вроде и не ругались, но и не разговаривали друг с другом уже сутки.       — Поменьше сплетен собирай и будет тебе счастье, — огрызнулась она на Дудакова, потому что поняла: её отношения с Плющенко сейчас — слабое место. А свои слабые места она предпочитает скрывать, даже от близких друзей. Потому что они делают её уязвимой, а сама Тутберидзе терпеть не может ощущать себя таковой. — Юля, спину держи, — переводя взгляд на лёд, тут же сделала замечание она, — что за горбатая горгулья сейчас была?       — У вас что-то произошло что ли? — заметив как ещё более переменилась в лице и без того с самого утра какая-то загруженная и сверхраздражительная Этери, задал вопрос Сергей.       — Ничего не произошло, — буркнула Этери, не желая продолжать этот диалог.       — Произошло, — покачал головой Дудаков. — У Юли, между прочим, сейчас всё было идеально, а чуть раньше она выдала чистейший прокат, но ты нашла к чему придраться. Конечно, можешь послать меня на три весёлых, но я напомню тебе, что стоит разделять личное и профессиональное и не выплёскивать эмоции на подопечных.       — Что ж ты, блять, с такими познаниями делаешь здесь, у бортика, психолог доморощенный, — процедила Этери, снова посмотрев на мужчину своим фирменным убийственным взглядом. — Хорошо всё у меня.       — Когда всё хорошо, с лицом на котором написано желание убивать не ходят.       — Договоришься — это желание станет желанием убить персонально тебя. Серёж, вот честно, всегда тебя ценила за сдержанность и тактичность, только сегодня её что-то совсем не наблюдаю.       — Как и я не наблюдаю твоего профессионализма, — не остался в долгу Дудаков.       — Ну раз такой профессиональный, разбирайся сам и с техникой, и с хореографией, — махнула рукой Этери, украдкой взглянув на часы и отметив, что в любом случае у них остаётся лишь 7 минут льда на сегодня, а затем, больше ничего не объясняя, широкими шагами направившись в подтрибуные помещения, а оттуда — прямиком в отель.       — Этери Георгиевна, вы куда? — окликнула её Юля, вопреки тому, что за сегодняшний день получила от тренера столько критики, сколько не получала за всю свою карьеру.       — Куда подальше, чтоб глаза мои не видели всего здесь происходящего, — почти себе под нос пробурчала Тутберидзе.       Но Юля её услышала. И более того, приняла слова тренера на свой счёт, злясь на себя и на то, что сегодня ей не даётся произвольная программа и украдкой пытаясь сморгнуть выступившие от злой обиды слёзы. И, увы, Дудаков был бессилен перед сложившейся ситуацией. Склеить внезапно расколовшийся тандем тренера и ученицы, пожалуй, под силу только им самим.       По дороге в отель Этери вновь злилась. На Юлю, на Дудакова, на Плющенко… а больше всего на себя. Прокручивая в голове события последних дней, она всё больше и больше убеждалась, что любую из неприятных ситуаций она сама могла бы вывести в более позитивное русло. Например, переведи она поцелуй с Плющенко в шутку, не сбегая от него необъяснившись, словно Золушка с бала, шаткую дружбу удалось бы сохранить. И тогда не было бы этого чувства недосказанности и непонятости. Всё было бы почти как прежде. Но нет, почему-то она вчера решила оборвать общение на полуслове, теперь раздражаясь от того, что как таковой и ссоры-то не было. Они где-то посередине между былой дружбой и тотальным игнором. И ведь самое парадоксальное — исправляется всё несколькими шагами до номера Евгения и парой слов ему лично. Но в голове Этери от чего-то жила мысль, что это он должен сделать первый шаг к примирению и нагрянуть к ней с извинениями. Но такого не происходило. Сегодняшние же события были напрямую связаны с нелепой драмой прошедших дней. Именно прерванная дружба с Плющенко делала Этери более раздражительной. А отделаться от этих навязчивых мыслей в духе «если бы да кабы» у неё совсем не получалось.       Наконец она решила взять дело в свои руки и наконец дойти до номера Евгения, чтобы просто поговорить. Не важно чем закончится этот диалог и в каких отношениях они останутся после него. Сейчас на неё давило именно ощущение неопределённости. Пусть сейчас даже разругаются в пух и прах, всё равно, ясности станет намного больше. Да и извиниться за нелепый побег в конце концов тоже бы стоило.       Но героическое шествие завершилось тем, что Этери просто-напросто вспомнила о том, что искать фигуриста сейчас стоит на олимпийском льду, где совсем скоро он откатает свою короткую программу, уже в личных соревнованиях. А потому женщина осталась на месте, покачав головой и снова откладывая грядущее прояснение отношений в долгий ящик.       Смотреть его выступления Этери принципиально не хотела. Во-первых, потому что всё ещё не понимала как она относится к этому мужчине. Груз вчерашней недосказанности оставлял неприятный осадок на её душе, который заявлял о себе при любом упоминании Плющенко. А во-вторых, ей было сложно признаться в этом даже самой себе, но она стала бы переживать за его успехи, а значит его прокат, каким бы он не был, изрядно потреплет ей нервы. Поэтому недолго думая, она просто прилегла на кровать, стараясь ни о чём не думать. Выходило плохо. Юля, Женя, Сергей, олимпиада, медали, дальнейшая жизнь — всё вертелось в голове бесконечным круговоротом. Но всё же Этери удалось задремать. Правда, ненадолго. А сон её был чутким и беспокойным.       Разбудил женщину громкий, настойчивый и несколько нервный стук в дверь. Такой, что, казалось, стоящий по ту сторону человек сейчас должен сообщить о каком-нибудь пожаре, не меньше.       Поморщившись от внезапной головной боли, возникшей из-за незапланированного дневного сна в неудобной позе, Этери распахнула дверь, ожидая чего угодно, но только не растерянно хлопающую глазами Юлю, встревоженную настолько, что Тутберидзе тут же забыла о всех разногласиях со спортсменкой. Да и Юля, видимо, примчалась к тренеру, который уже несколько дней только критикует её, потому что случилось что-то из ряда вон выходящее и настолько важное и серьёзное, что заставило Юлю отбросить обиды в сторону.       — Этери Георгиевна, извините что вот так врываюсь, но вы случайно не знаете что случилось с Евгением Викторовичем? — выпалила на одном дыхании Липницкая, глядя прямо в глаза своему тренеру. На её лице читалось абсолютно неподдельное беспокойство, а ладони сжались в кулаки в попытке сохранить самообладание.       — С каким Евгением Викторовичем? — не поняла Этери, находясь ещё в полусне.       — Ну с Плющенко, — с нетерпением выдохнула Юля, даже не подозревая, что для тренера фигурист сейчас кто-то вроде того, чьё имя упоминать нельзя.       — А что с ним? — поморщилась Этери, украдкой взглянув на часы. — Короткую программу завалил? Так это не мои проблемы. У него есть тренер, хореограф, жена в конце-концов, — намеренно небрежным тоном произнесла она, чуть поморщившись на последних словах.       — Он даже не стал её катать, — не обращая внимание на поведение тренера, принялась пояснять Юля. — Снялся с соревнований за пару секунд до начала проката. Говорят травма какая-то, что-то со спиной…       — Чёрт возьми, — только и смогла выдохнуть Тутберидзе слабым голосом и тут же переменившись в лице. В каких бы отношениях они не были, ей всё же хотелось бы хотя бы знать, что он жив и здоров. — Он уже несколько дней на эту спину жалуется.       — Вот я и подумала, может вы знаете, вы же с ним хорошо общаетесь, — завершила свою мысль Липницкая, как-то чуть виновато глядя на тренера снизу вверх.       — Я ничего не знаю, Юль, — устало покачала головой Этери, на пару секунд прикрывая глаза, но тут же быстро собираясь и продумывая пути дальнейших действий. — А насколько сильная у него травма? Его сразу в больницу увезли, или ещё есть шансы увидеть его в отеле?       — Не знаю, — пожала плечами Юля, — я для этого к вам и пришла, думала вы знаете хоть что-то…       — Значит нам нужен кто-то, кто знает наверняка.       — Яна Александровна? — наивно предложила Липницкая в силу того, что до конца не осознавала уровень взаимодействий Плющенко и Тутберидзе.       — Это ещё что за птица?       — Ну жена его.       — Э, нет-нет-нет, такого счастья нам не нужно, — тут же открестилась Этери, чуть скривившись, а затем прошептав себе под нос, — эх, Женька-Женька, до чего ж мы все докатились…       Юля застыла на одном месте, растерянно глядя на тренера в попытках понять: что бормочет себе под нос Тутберидзе и почему известие о травме Плющенко взволновало её настолько сильно. Получалось, честно говоря, плохо. Точнее, верный вариант посетил светлую головушку фигуристки, но тут же был отброшен, как абсолютно невероятный.       — Точно! — тем временем просияла Тутберидзе. — Макс Траньков! Они давно знакомы, оба выходцы из Петербурга. Кто-то из них же даже рассказывал, что когда ещё Макс был одиночником, они с Женей пересекались на соревнованиях. Он точно должен знать.       — Этери Георгиевна, — осторожно, почти с опаской вклинилась в её монолог Юля, — а позвонить ну совсем не судьба? В двадцать первом веке всё-таки живём.       Этери пару раз моргнула, переосмысливая предложение подопечной. С одной стороны, оно было самым простым и требовало минимальных усилий с её стороны. С другой… звонить Плющенко после того, как она сбежала от него? После того, как они самозабвенно целовались на том богом забытом катке? После того, как их отношения запутались настолько, что оба перестали понимать что происходит и как они относятся друг к другу? И как вообще разговаривать? Попросить прощения, или сделать вид, что ничего не произошло и общаться как прежде? Появилась шальная и очень соблазнительная мысль — передать груз ответственности за этот звонок Юле. Но всё же Тутберидзе понимала, что всё это будет ребячеством, и так глупо вести себя перед одной из подопечных — как-то совсем не комильфо. А потому она всё же взяла в руки телефон, наигранно рассмеявшись и выдавив из себя: «точно, совсем забыла, видимо всё, старость наступает на пятки», и набрала несчастный номер несчастного Плющенко, с замиранием сердца слушая каждый гудок и совершенно не понимая что говорить, когда мужчина возьмёт трубку.       Но гудки не собирались прекращаться, а если и сменялись на что-то, то этим что-то был безжизненный голос автоответчика, сообщающий, что абонент недоступен. И в какой-то мере переживая ещё больше чем прежде, Этери всё-таки оставила попытки дозвониться, выдыхая в большей степени всё же с облегчением, чем с сожалением.       — Этери Георгиевна, а вы что, с Евгением Викторовичем поссорились что ли? — наконец дошла до Липницкой истинная причина такого поведения тренера. Хотя самой фигуристке в такую версию верилось по-прежнему слабо и высказала она её очень-очень осторожно, заранее готовясь к тому, что тренеру такое предположение не понравится.       — Не сказать что поссорились, скорее повздорили немного, — не менее аккуратно и лишь отчасти честно высказалась Этери, чем заметно удивила Юлю, к такому повороту не готовую. — Понимаешь: два профессионала в фигурном катании… возникли некоторые разногласия, это ненадолго.       И Юле не оставалось ничего больше, кроме как поверить словам тренера. Потому что никаких иных вариантов у неё не было. Потому что она привыкла доверять Тутберидзе и потому что в силу сосредоточенности на самой себе и своих чистых прокатах, абсолютно не видела, что отношения между малоизвестным тренером и невероятно знаменитым фигуристом уже мало чем напоминают дружеские.       — Юль, если тебе не трудно, добеги пожалуйста до Траньковых, вдруг они что-то знают? Всё-таки они с Плющенко куда большие друзья, чем я.       И Юля лишь кивнула, даже не возразив о том, что фамилия Татьяны — Волосожар. Ну как минимум, пока. Всё ещё слабо понимая происходящее и находясь в шоке после этой олимпиады, она послушно отправилась выполнять просьбу тренера, наконец понимая, что весь вечер для неё проходит как в тумане. Это волнение, неизведанность, травма у потенциального призёра этой олимпиады… конечно, не исключено, что такое уже было прежде, но для Липницкой все эти события были просто дичайшей новинкой. Ведь если так подумать — это был первый её полноценный взрослый сезон. Насыщенный и богатый достижениями. Серебро чемпионата России, золото Чемпионата Европы, золото командных соревнований олимпийских игр… она чувствовала себя главной героиней какой-то сказки, не сомневаясь в том, что всё и дальше будет хорошо. Сегодня она включала телевизор в полной уверенности в том, что по результатам короткой программы спортсмен, представляющий Россию однозначно войдёт в тройку лучших… но жизнь внезапно ударила её по голове травмой Плющенко и его снятием с олимпиады. А дальше мрак… попытки узнать о случившемся в интернете, настырный стук в дверь тренера и такое разочаровывающее: «я ничего не знаю, Юль…». И сейчас Траньковы, как назвала их Тутберидзе, а уж если уточнить, Траньков и Волосожар оставались практически последней инстанцией, откуда можно узнать более-менее адекватную информацию о произошедшем. Конечно, ещё были Яна и Алексей Николаевич, но с ними ни Юля, ни Этери никаких контактов не имели.       Стучалась в номер фигуристов-парников Юля не так долго, как в дверь собственной наставницы. Здесь весьма быстро пред ней предстала Татьяна Волосожар, на ходу накидывающая куртку.       — Здравствуйте, а… — начала было Юля, отчего-то растерявшись.       — Дай угадаю: пришла поинтересоваться о состоянии Жени, — слабо улыбнулась женщина, продолжая после согласия Юли, — мы пока сами не знаем, но сейчас собираемся добраться до больницы, в которую его отвезли прямо с катка. Поедешь с нами?       Липницкая поначалу даже несколько растерялась от такого предложения. Потому как в подобной суете предпочитала действовать по чётко выстроенному в голове плану. И сейчас в такой её план входило лишь дойти до номера Транькова и Волосожар и задать им всего один вопрос. Но что-то в этой цепочке пошло не по намеченному сценарию и теперь вопрос задали ей самой. Но ступор этот продлился недолго, всего лишь несколько секунд, после чего Юля уверенно кивнула, побежав в свой номер за верхней одеждой и по пути набирая тренеру коротенькое сообщение незамысловатого содержания:       «Этери Георгиевна, я узнала: Евгений Викторович в больнице. Татьяна и Максим собираются ехать его навестить, я еду с ними».       А Этери, прочитав этот коротенький текст от чего-то вдруг почувствует что-то не самое приятное. Какую-то потерянность. Будто бы её просто взяли и оставили за бортом, никуда не позвав. Сидя на кровати в своём номере, она находила такому поступку Юли миллионы объяснений, размышляла на тему: а поехала ли она вообще бы в больницу к Евгению, если бы подопечная предложила, но так и не приходила к единому ответу.