Три декабря отчаяния

Февраль 2014.

      Проведённая в беспокойстве ночь практически всегда является залогом максимально непродуктивного дня. Недосып влечёт за собой головную боль, головокружения и общую вялость, которые обязательно помешают провести день так, как хотелось изначально. Происходит такое даже когда ночное беспокойство — беспричинное. Когда же у беспокойства есть обоснование, дела обстоят ещё сложнее.       Ночь Этери провела в размышлениях и спорах с самой собой. Конечно, информация, полученная от Липницкой о том, что Плющенко вполне себе шутит, улыбается, и не совсем обездвижен, несколько успокоила её. Раз так, значит выкарабкается и вновь встанет на ноги. Но теперь перед ней остро встал вопрос, требующий решения в самом ближайшем будущем: стоит ли налаживать отношения и делать вид, что ничего не произошло. Стоит ли после поцелуев на катке снова играть в друзей, будто бы не было ничего предрассудительного и, тем более, ни одному из них не хотелось большего? А хотелось большего обоим, просто у кого-то голос совести оказался сильнее. Конечно, сейчас Этери очень хотелось навестить Женю лично, пообщаться, сделать собственные выводы, убедиться, что рано или поздно с ним всё будет хорошо. Но для этого стоило бы определиться как вести себя в его присутствии, и стоит ли вообще возобновлять общение, зная, что ни к чему хорошему оно пока не привело.       Терзаемая сомнениями, Тутберидзе не спала всю ночь и начала новый день будучи убитой и помятой. Но всё же, ночные размышления не оказались бесполезными. В конце концов она поняла, что пока не посетит Плющенко и не прояснит хоть что-то в их общении — покоя ей не видать. Да и обстоятельства были на её стороне. В силу того, что фигуристы-парники уже откатали своё, а мужчины-одиночники уже презентовали короткие программы, времени на тренировки для спортсменов, ещё не выступивших в своём виде фигурного катания, чуть прибавилось. И в этих новых, чуть более свободных условиях, время льда Липницкой сегодня было во второй половине дня. Значит в первой фигуристка спокойно могла отдохнуть и выспаться после вчерашнего тяжёлого вечера, а её тренер тем временем решит некоторые собственные проблемы, терзающие душу по ночам.       Она по-прежнему понятия не имела как себя вести и что говорить, но решила, что это даже к лучшему. Заранее подготовленная и отрепетированная речь — это не то, что помогло бы им обоим распутать отношения; такие дела, напротив, обычно решаются максимально спонтанно.       Очень кстати её взгляд зацепился за развешанный на спинке стула свитер. Его свитер, который она ему так и не вернула. Уголки губ Этери чуть взлетели вверх. А вот, кажется, и повод навестить больного нашёлся.       Номер больницы и палаты Тутберидзе предусмотрительно узнала у Юли ещё вчера, что было, конечно же, сейчас для неё большим плюсом. Потому как юная фигуристка сейчас скорее всего спит, после того, как вчера половину ночи провела за пределами отеля, а другую половину — пересказывала тренеру всё, что ей удалось узнать. А выяснять такого рода информацию у Максима или Татьяны означало бы дать им новые поводы для обсуждения и шуток.       Этери даже повезло намного больше, чем Юле, Максу и Тане, потому что на её пути не было никаких препятствий вообще. Ни Яны, которая то ли была у мужа ещё раньше, то ли напротив, ещё не приезжала к нему сегодня, ни сварливых сотрудников больницы, которым, к слову, здесь и придраться-то было бы не к чему, ведь Этери и так одна.       Коридоры больницы стали для женщины первым труднопреодолимым испытанием, потому как Юля, совершенно не позаботилась о тренере в этом плане и не объяснила что к чему. А потому Тутберидзе пришлось-таки прокатиться на нескольких лифтах и поблуждать по разным отделениям больницы, прежде чем она вышла в нужное ей. И всё это время, вместе с приближением к заветной палате, нарастала её растерянность. Сейчас она даже начала жалеть, что не продумала текст и стратегию своего поведения заранее. Но отступать было поздно и бесполезно. Ей был просто необходим грядущий разговор, как и ему. Сжав на пару секунд руки в кулаки, чуть сминая этим движением небольшой пакет со свитером, Тутберидзе чуть заметно кивнула самой себе, а после, предварительно постучавшись, вошла в палату.       Женя в этот раз заметил то, что к нему кто-то пришёл сразу же, ещё по дёрнувшейся дверной ручке. И даже приготовился вновь отчитать пришедшего, морально готовясь к новому нашествию со стороны Яны. Но когда он увидел, кто сегодня решил почтить его своим присутствием, брови его взметнулись вверх, а глаза заметно округлились.       — Привет? — неуверенно поздоровалась не ожидавшая к себе такого пристального внимания Этери.       — Ну здравствуй, — хмыкнул Плющенко, заблокировав телефон, в котором до прихода неожиданной гостьи он читал последние новости. — Пришла тоже сказать мне, что я не должен был ехать на эту олимпиаду? Назвать инвалидом, поинтересоваться чемпионом чего я могу назвать себя, а после обвинить в госизмене и продаже первого места японцам?       — Что? — только и смогла переспросить Этери, совершенно не понимая претензий к себе.       — Ах да, совсем забыл о том, что золото я получил за счёт других и с таким же успехом на командном пьедестале с медалькой в руках могли постоять Ковтун, или твой Воронов, — продолжал выплёскивать своё недовольство Евгений, синтезируя в своих претензиях всё, что успел прочитать о себе за это утро.       — С тобой всё в порядке? — осторожно поинтересовалась Этери, совершенно сбитая с толку его резким всплеском эмоций, — мы же говорили на эту тему и я объясняла тебе почему была именно за твою кандидатуру. И до сих пор такого мнения придерживаюсь. Разве что, может стоило…       — Попробовать откататься? — перебил её Евгений. — Ну тут два варианта: либо упростить программу и занять место ниже пьедестала, либо бороться за медаль на грани жизни и смерти.       — Да нет же, поберечься пораньше, у тебя же спина давно болит, и попробовать ввести замену. Но я по-прежнему считаю, что любая альтернатива тебе, хоть в лице пресловутого Ковтуна, хоть моего Воронова, пролетела бы мимо пьедестала.       — Вот так ты в своих спортсменов веришь, да, госпожа тренер? — вполне отходчиво хмыкнул Плющенко, глядя на Тутберидзе с какой-то практически счастливой улыбкой.       И она не смогла не улыбнуться в ответ, машинально откинув тёмные пряди волос назад. Когда-то она была категорически против этого пафосного и почти официального обращения «госпожа тренер», но сейчас эти слова просто стали бальзамом на её душу. Будто бы и не было ничего, что мешало их общению, не было этих кошмарных нескольких суток. И всё снова хорошо.       — Ну куда моему Серёжке переть против олимпийского чемпиона? — с улыбкой ответила она. — Тем более, теперь уже двукратного. А ты чего опять эту тему поднял? Переживаешь из-за вчерашнего?       — Мне уже кажется, что переживаю не столько я, сколько все остальные, — фыркнул Евгений. — Особенно за Владимира Вольфовича Жириновского боязно. Так близко к сердцу принять моё снятие, да ещё и в его возрасте…       — Нашёл кого слушать, — улыбнулась Этери, понимая, что их разговор пошёл вообще не в то русло, в котором он предполагался. И, пожалуй, сейчас это было лишь к лучшему, ведь общение шло легко и непринуждённо, не склоняя их к серьёзным выводам и решениям. — Это же равнозначно тому, что я начну рассуждать как лучше партии ЛДПР провести избирательную кампанию и какие виды политической рекламы при этом более выгодно задействовать.       — Зря ты так… — покачал головой Женя и тут же сморщился от неприятной боли в позвоночнике, — там очень даже интересно. И инвалид я, и золото продал японцам… Хотя, этот их молодой парнишка, Юдзуру Ханю, очень даже способный малый и я правда не расстроюсь, а даже порадуюсь, если золото будет его.       — Жень, ну ты будто бы первый день в фигурном катании. Неужели ни разу с критикой не сталкивался за столько лет карьеры? Тебе ли не знать, что больше всего обычно критикуют те, кто вообще в спорте ничего не понимает, да простит меня Владимир Вольфович. Он интересный политик. Колоритный. Но не тренер же и не спортсмен.       — Хорошо. Друг мой закадычный, Лёшка Ягудин…       — Напомни Лёшке Ягудину, прости господи, я с ним даже не знакома, а уже так фамильярно о нём говорю, как завершилась много лет назад его карьера. Точно так же. И вообще, чего это ты с самого утра вружился гадости о себе читать? Заняться больше нечем?       — А как их не читать, если они в самых обсуждаемых темах на всех сайтах? Убедись сама.       Евгений совершенно доверчиво протянул Этери свой смартфон с открытыми популярными новостями за сегодня, предлагая ознакомиться самостоятельно с очень важными мнениями всех критиков и аналитиков, но Этери, взяв его, просто нажала на кнопку блокировки, после положив телефон на тумбу у кровати.       — Мне всё равно, что там написано, я делаю выводы только на основании того, что вижу своими глазами. И хочу сказать, что всё их мнение вообще не совпадает с моим.       Она наконец окончательно расслабилась, отбросив все негативные мысли и, собственно, цель своего визита сюда, и даже позволила себе присесть у кровати больного. Смена положения заставила пакет в руках чуть зашуршать, напоминая о себе.       — И кстати, вот, — решив сразу же расправиться с этим пакетом, протянула его Плющенко Этери. — Я подумала, что теперь твоей спине куда нужнее тепло, чем моей.       — А я уж было подумал, что ты ко мне по банальным больничным канонам, с апельсинами, — хмыкнул Евгений, принимая пакет и недоверчиво глядя на женщину. — А ты свой свитер нашла?       — Не до свитера мне, Жень, — отмахнулась Этери, переведя взгляд на окно, за которым можно было рассмотреть чистейшее небо без единого облачка. — Скорее всего лежит где-то в шкафу, на дальней полке.       — Тогда не возьму, — заупрямился мужчина, протягивая пакет обратно, — не хватало ещё того, чтобы и ты слегла от какой-нибудь болезни.       — Так, Плющенко, давай не озоруй, а, — постаралась максимально грозно высказаться Этери, хотя на самом деле такая забота даже растрогала её. — Найду я свой свитер. Там даже и не холодно. А тебе больной позвоночник беречь надо. Кстати, какие на это планы?       — Пока полежу тут, до конца олимпиады, а потом наверное в Израиль на операцию, — пожал плечами Евгений. — Пока ещё всё это так туманно… И, наверное, после операции всё. Закончу спортивную карьеру. Хватит, накатался.       — У тебя была красивая карьера… — задумчиво выдала Этери. — Долгая, яркая, со столькими медалями. Далеко не каждый фигурист таким похвастаться может.       — Все мои медали у меня в позвоночнике, — фыркнул Евгений, снова поморщившись. — Антиреклама фигурного катания какая-то получается. Стоило, всё же, закончить после золота в Турине, на пике своих сил и ещё не настолько убитым.       — Если бы да кабы… мы бы не имели чести познакомиться на этой олимпиаде, — ещё более задумчиво произнесла Этери, не решаясь договорить свою мысль до конца. «Может и к лучшему» болталось на кончике языка. Невысказанной обидой, желанием разобраться в себе, в нём, в статусе их отношений. Но она не могла. Это было бы просто бесчеловечно: выяснять отношения с больным человеком.       — Это стало бы единственной значимой потерей из всей моей карьеры после 2006, — чуть улыбнулся Плющенко, протягивая руку вперёд и касаясь её пальцев своими. Несмело, медленно, боясь, что Этери сейчас одёрнет руку и напомнит про дистанцию и случившееся пару дней назад на катке, где были лишь они вдвоём. Но она этого не сделала, лишь мягко улыбнувшись в ответ.       Они оба не могли забыть произошедшего между ними. Тот вечер незримо витал в воздухе, напоминая о себе и о том, что они слишком заигрались. Но ни один из них не мог набраться смелости и вспомнить это недоразумение. Даже единожды заикнуться о нём уже было выше их сил. А потому они улыбались, соприкасаясь пальцами и болтали о какой-то абсолютной ерунде, будто бы не взрослые состоявшиеся личности, а какие-то впервые влюбившиеся подростки.       — А как у Юли успехи? — между делом интересуется Женя. — Вчера заходила ко мне, вся перепуганная, всё вещала о том, как я её напугал, а о тренировках ни слова.       — Халтурит твоя Юля на тренировках, вот и вспоминать о них не хочет, — тяжело выдохнула Этери. — Тройной сальхов никак прыгнуть не может. Хотя казалось бы… Лутц в каскаде с тулупом на месте, аксель, дорожки шагов… а с сальхова, одного из самых простых элементов летим. А стоит сказать про недостатки — так и про необходимость передачи эмоций забываем. Недовольное лицо и пошла как танк машинально откатывать заученное…       — И такое бывает, — пожал плечами Плющенко, — но до прокатов ещё есть время, соберётся.       — Сомневаюсь, — покачала головой Этери. — Её слишком раскрутили в СМИ, повышенное внимание поклонников, желание всё успеть, теперь ещё твоя травма… когда тут успевать думать про фигурное катание?       — Ты слишком предвзята…       — Я просто работаю с ней не первый год и знаю на что Юля способна, — отрезала Этери. — Не будем спорить, скоро сами всё увидим.       — У вас сегодня тренировка когда? Уже была?       — Нет, Жень, будет во второй половине дня.       — Напиши, как она пройдёт, — в голосе фигуриста слышна практически мольба. — Мне интересно. А теперь ещё и получается, что и моя вина есть в её несобранности…       — Прекрати, — снисходительно махнула Этери рукой, чуть улыбнувшись. — Никто не застрахован от травм и снятия с прокатов. Неприятно, печально, волнительно, но не конец жизни. Даже у тебя.       — Даже у меня, — согласился Плющенко, — поэтому давайте собирайтесь и показывайте вместе с Юлей: кто здесь главные в фигурном катании. За меня и за себя.       — Постараемся не подвести, — отвечает ему Тутберидзе, постепенно закругляя разговор и понимая, что она не может просидеть в его палате вечность. — Но не обещаем. Всё возможно.       — И свитер забери, — чуть приподнимаясь с кровати, протягивает ей пакет Евгений. — На катках холодно, а ты в холоде невыносимо мёрзнешь…       — Твоему позвоночнику тепло куда нужнее, — мотает головой Этери, отходя на полшага назад. — А я найду как и во что мне утеплиться.       — Пользуешься тем, что я сейчас малоповоротлив и пока встану без вреда для позвоночника, ты успеешь убежать куда подальше, — в шутку возмущается Евгений. — Будь я хоть капельку здоровее — догнал бы и силой надел этот свитер на тебя.       — Как же хорошо, что пока ты встанешь, я уже успею скрыться, — смеётся Этери, — свитер я конечно не возьму, но так и быть, обещаю поискать свой в недрах шкафа.       И на прощание она снова берёт его за руку, чуть сжимая его ладонь. Вроде бы по-дружески, но всё равно с каким-то странным подтекстом.       — Пообещай мне, что к следующему моему визиту ты уже будешь в силах встать и воплотить все свои угрозы в реальности.       — А ты придёшь ещё? — совсем по-детски наивно спрашивает Евгений, желая чтобы этот момент продлился вечно и не выпуская её ладони из своих.       — Надеюсь, что выкрою пару часиков между тренировками на это, — отвечает она. — Обещать не буду, но постараюсь.       — И я постараюсь, — кивает в ответ Плющенко, чуть приподнимаясь, — так-то я на обезболивающих…       — Лежи, дурень, — в шутку хмурится Этери, чуть толкая его назад, ради чего наконец-то расцепляет их руки. — Я теперь обязательно приду и проверю как ты тут выздоравливаешь.       — Буду ждать, — то ли шутит, то ли слишком откровенничает Евгений, напоследок припечатывая свои слова лёгким воздушным поцелуем: то ли намерено, то ли по старой привычке.       Этери напоследок одаривает его широкой улыбкой, а после наконец покидает палату в состоянии абсолютного счастья. Она не может сконцентрироваться на проблемах, проанализировать это их общение и сделать выводы. Подумать, как им быть дальше. Потому что ей слишком хорошо сейчас, чтобы возвращаться в серую реальность к стоящим перед ней проблемам. Каким-то чудом она сразу же находит выход из этого отделения больницы, хоть голова её и занята совсем другим.       С улыбкой на лице она выходит в главный холл больницы и здесь эта самая улыбка так и застывает на ней, потому как ровно перед собой она видит блондинистую макушку. Нельзя сказать, что хорошо знакомую, напротив, почти незнакомую, но тем не менее, запомнившуюся на всю жизнь. Обладательница светлой макушки точно так же замечает копну тёмных кудрей и хмурится. Слишком явно, даже не пытаясь скрыть недовольство.       — Здравствуйте, — не видя смысла отводить взгляд и делать вид, что никого не увидела, первой здоровается с Рудковской Тутберидзе.       — Ну привет, — почти по-змеиному шипит Яна, сузив глаза и от этого становясь ещё более похожей на упомянутую рептилию. — К нему приходила?       — Если вы имеете в виду Евгения, то да, — спокойно отвечает Этери, про себя замечая, что нервная система у Рудковской ни к черту: заводится не то чтобы в полобортота… даже в четверть.       — А, то есть, ты даже оправдываться не будешь? — теперь наоборот округляет глаза Яна, прибавляя громкости в голосе.       — Не припоминаю, чтоб за простой визит к другу в больницу, было нужно оправдываться, — невинно пожала плечами Тутберидзе.       — Знаю я такую дружбу, — снова шипит Яна, — только учти: он мой. Не видать тебе его.       — Яна, так ведь? — уточняет Этери, чем ещё больше выводит из себя Рудковскую, убеждённую в том, что её знает вся страна. — Успокойтесь ради бога, я пришла проведать приятеля и сокомандника. И уже ухожу. Желаю вам всего хорошего.       Сохранение спокойной интонации далось тренеру с невероятным трудом. Она не могла спокойно слушать претензии в свой адрес, пусть даже и обоснованные, но высказанные таким тоном, будто она сейчас не с одним из российских продюсеров имела честь общаться, а с самой владычицей морской, ну или королевой мира. Её достаточно сильно задело такое хамство, но разводить конфликт, да ещё и в общественном месте всё же не хотелось. Это, может быть, в привычной для Рудковской среде скандалы играют их участникам на руку, прибавляя популярности. Сама же Этери привыкла просто делать свою работу, оставаясь в относительной тени.       Как бы там ни было, настроение этой встречей было значительно подпорчено, при чём не только у Тутберидзе. Рудковская, столь спешившая к любимому мужу в больницу, теперь была крайне в нём разочарована. Подумать только: отлучилась всего на ночь, а тут к нему уже какие-то тренерши с сомнительными целями ходят, да ещё и не видят ни в чём своей вины. Яна в целом всегда славилась своим взрывным характером, а здесь и подавно была готова просто вспыхнуть. В отличие от Этери, уже вышедшей за пределы больницы, ей хотелось высказать всё, что она думает. Всем. И её вовсе не волновало то, что её личная жизнь может быть предана огласке, а мужа и вовсе не стоит нагружать ещё и своей ревностью. Её мощно удивила новость, что в палате Евгения Плющенко уже есть посетитель, но когда она узнала что это был за посетитель… не будет преувеличением фраза о том, что ей захотелось убить Этери прямо на месте.       Дверь в палату разъярённая Рудковская открыла чуть ли не с ноги, чем сильно напугала раскинувшегося на кровати с мечтательной улыбкой Плющенко. Поначалу он подумал, что это вернулась Этери, чтобы наконец-то высказать всё, что думает о нём и случившемся несколько дней назад… ну или поцеловать, да, такие мысли спортсмен тоже допускал. Но понял что ошибается он ещё раньше, чем дверь полностью открылась. Уж слишком темперамент был другой и, увы, до боли знакомый.       — Ты чего? — без приветствия перешёл к сути Евгений. Хотя, если быть до конца честными, суть такого поведения жены стала понятна ему сразу же. Как минимум потому что с того момента, как другая, темноволосая, особа покинула палату, прошло не более пяти минут.       — Я чего? — возмутилась Рудковская, вскинув брови и всплеснув руками. — Ты ещё спрашиваешь, Евгений? После того, как неизвестно сколько времени разводил тут беседы со своей любимой тренершей?       — Да, ко мне приходила Этери, — решив, что отрицать очевидное — так себе идея, согласился со словами жены Плющенко. — И это нормально. Вчера у меня были Макс, Таня и Юля, сегодня Этери, и, может быть, ещё кто-нибудь заглянет. Представляешь, у меня в спорте есть друзья, которых тоже волнует состояние моего здоровья.       — Друзья, значит? — снова завела свою излюбленную песенку Рудковская, нахмурившись и поджав губы.       — Да, друзья. Я же не прикапываюсь к каждому мужчине из шоубизнеса, с которыми ты общаешься. Хотя с некоторыми из них ты видишься куда чаще, чем со мной и детьми.       Всего за пару минут нахождения взрывной блондинки в палате, Плющенко уже успел устать от бесконечного потока её претензий и истерических нот в голосе. Более того, он всерьёз задумался: действительно ли Рудковская — это именно то, что ему нужно. Та, с кем он будет счастлив. Может быть, всё же, тогда, 7 с небольшим лет назад он совершил ошибку, за которую пришло время расплачиваться? Может быть, пора разрывать эту связь? Контраст между спокойной и уравновешенной Тутберидзе и истеричной и ревнивой Яной, кажется, достиг апогея. И в этом сравнении законная жена Евгения мощно проигрывала. С Этери ему было хорошо. С Яной нет.       И когда казалось бы, что буря уже утихает, цепкий взгляд Яны устремился к несчастному пакету со свитером. Может быть, для кого-то это сущий пустяк: пакетом больше, пакетом меньше, но явно не для Рудковской, которая за несколько секунд определила, что в пакете находится какой-то предмет одежды, а после молча достала свитер, несказанно при этом удивившись.       — Что это? — с трудом балансируя на грани адекватности и истерики, спросила она.       — Как что? Свитер. Или если на одежде не наблюдается значка Шанель или Диор, ты её как предмет гардероба распознать не можешь? — позволил себе подколоть жену Плющенко.       — Ладно, хорошо, откуда он тут? — глубоко вздохнув, спросила Яна, на пару минут удерживая очередной всплеск эмоций и надеясь сейчас услышать какое-то разумное объяснение о том, как эта вещь тут появилась, от мужа. Хотя бы для того, чтобы просто успокоиться и отогнать от себя самые худшие мысли.       — Это мой свитер, где ему еще быть?       — Вчера я собирала тебе вещи в больницу и никакого свитера там не было, — покачала головой женщина. — Тем более, это ж экипировочный.       — Попросил Макса принести, — ляпнул Женя первым пришедшее в голову оправдание. — Тут бывает прохладно, а если я ещё и застужу свою многострадальную спину…       — Евгений Викторович, вы за дуру-то меня не держите, — нахмурилась Яна, скрестив руки на груди. — Я видела вчера Транькова и он пришёл к тебе с пустыми руками. Никаких пакетов, свитеров и прочего там не было. Тем более, — Яна чуть скривилась, — от свитера несёт женскими духами. Это она тебе принесла?       — Да даже если и она, что теперь, повеситься что ли? — не удержался и повысил голос Евгений. — Я попросил принести мне свитер, мне его принесли. Всё, конец истории, безо всяких подтекстов.       — И духами её тошнотворными он тоже пахнет без подтекстов? — небрежно, даже можно сказать брезгливо, бросив свитер на кровать, взвизгнула Рудковская, внезапно с трудом сдерживая слёзы. — Что, решили что вы тут самые умные, а над дурочкой Яной можно и поиздеваться?       — Я не пойму, ты чего ждёшь-то? — не выдержав, достаточно грубо спросил Плющенко. — Чистосердечного признания о том, как мы переспали, а после я забыл у неё в номере свитер?       Евгений хотел ещё уточнить, что такого признания Яна, увы, не добьётся, потому что описываемых событий никогда не происходило, но не успел. Вернее, конец его фразы потонул в возмущённом восклике жены.       — Да как ты смеешь? — то и дело хватая ртом воздух, будто рыба, оказавшаяся на суше, уже не просто закричала, а взревела Рудковская. — Такие вещи говорить… Да я… тебе устрою… вы оба узнаете…       Яна ещё пару минут походила по палате, рассыпаясь в многочисленных угрозах и сетуя на то, какая она бедная и несчастная, не желая и слушать всё, что тщетно пытался объяснить ей Евгений, а после и вовсе выскочила из палаты в состоянии жуткой обиды. Кровь в ней буквально кипела и, к сожалению, блондинка совершенно не знала куда деть свою чрезмерную ярость. В голове крутилось тысячи вариантов того, как можно отомстить: мужу, ненавистной Тутберидзе, всем на свете, но они мешали друг другу и напротив лишь сильнее расшатывали и без того нестабильное эмоциональное состояние Яны. И если бы силой мысли можно было разрушать, то наверняка за то время, в которое Рудковская выходила из палаты, от всего Сочи не осталось и кусочка. Но, к счастью, пока люди таких возможностей были лишены, а потому Рудковской оставалось лишь справляться со своими эмоциями самостоятельно.       Оказавшись на свежем воздухе, Яна не сдержалась и громко всхлипнула, размазывая злые слёзы по щекам. Она ненавидела этот город и эту чёртову олимпиаду, наравне с жутко раздражающим черноволосым тренером с грузинской фамилией. Они все: олимпиада, Сочи и Тутберидзе, разумеется, отнимали у неё самое дорогое, что у неё было — любимого мужа. И самое страшное было в том, что Яна совсем не знала что же ей делать в этой ситуации. Она ощущала себя ничтожной и беспомощной. И для Яны, выигравшей в прошлом десятелетии несколько, казалось бы, безнадёжных судов, такая ситуация была катастрофической. У неё были и деньги, и связи, но ни то, ни другое не могло сейчас ей помочь выйти из сложившихся обстоятельств. Ещё раз недобро зыркнув на здание больницы, она вызвала себе такси и уехала в отель, чтобы уже там дать полную волю эмоциям и подумать как же поступать дальше.       Женя же после её ухода просто закрыл глаза, наслаждаясь тишиной. Смута сомнений охватывала его с каждой минутой всё сильнее. И он думал… Думал о Яне, об Этери и сравнивал их, удивляясь тому, насколько разные женщины могут ему нравиться на разных этапах жизни. Мечтательная радость, поселившаяся в его сердце на пару минут после ухода Этери, полностью пропала. Перекрылась смятением, растерянностью и чувством вины перед всеми: перед маленьким сыном, перед Этери, да и перед Яной тоже. Ещё час назад он даже радовался своей травме, поскольку та позволила худо-бедно восстановить отношения с Этери. Сейчас же он понял, что эта травма наоборот лишь углубила сложности отношений.       Третьему звену этой цепочки, самой Этери, сейчас было не намного лучше. Небольшая перепалка с Яной значительно подпортила её радостное настроение и заодно напомнила и о причине их с Евгением ссоры. Всю дорогу до отеля она не могла отделаться от навязчивого вопроса: «а нужно ли было всё это?». Может быть, стоило бы оставить всё в том состоянии, в каком оно и было? Или же не тратить время на разговоры о всякой ерунде и всё-таки посвятить эту встречу попыткам разъяснить в каких же всё-таки отношениях они состоят? Она корила себя за желание посетить сегодня спортсмена, за то, что не смогла задать ему все интересующие её вопросы… а с другой стороны понимала, что без этого визита ей было бы ещё более неспокойно и плохо, чем сейчас.       Не покинут эти не самые радужные мысли Этери и когда она вернётся в отель. Более того, она погрузится в эти медленные размышления настолько, что перестанет следить за временем и вполне закономерно опоздает на тренировку к Липницкой, о чём не переминёт напомнить ей Дудаков.       — Этери, я конечно понимаю, что это не моё дело… — осторожно начнёт технических тренер.       — Правильно понимаешь, — невесело хмыкнет Этери, беспардонно перебивая коллегу, но при этом не отрывая взгляда от поверхности льда.       — Но ты сегодня максимально потерянная. Пришла, опоздала, да и бог с ним, но ты где-то не здесь…       — Не здесь, — согласится с ним Этери.       — Да что ты киваешь как китайский болванчик и мне поддакиваешь? Вы где, Этери Георгиевна? Ты вообще за происходящем на льду смотришь?       — Смотрю, — не нарушая динамику их разговора, так же односложно и вяло отвечает Этери, окончательно выводя Этери из себя.       — И что сейчас сделала Липницкая? — интересуется Дудаков, глядя на старшего тренера с такой улыбочкой, будто бы заранее знает: она ответит неправильно. Ошибётся.       — Ритбергер? — стараясь вспомнить последовательность элементов в программе Липницкой, больше предполагает, чем отвечает точно, женщина.       — Его, — удовлетворённо хмыкает Дудаков. — И как?       Этери молчит, потому что здесь она бессильна. Действительно, как бы там ни было, Дудаков абсолютно прав и сегодня ей абсолютно нет дела до фигурного катания.       — Плохо? — снова наугад предполагает она после весьма продолжительного молчания.       — Там недокрут в четверть, — объясняет Сергей. — А тебя я не понимаю: один день орёшь из-за каждой мелочи, на следующий уже не обращаешь внимание на элементы, которые сделаны очень грязно. Я не в целях праздного любопытства интересуюсь, у тебя же явно что-то случилось.       — Всё хорошо, Серёж, не волнуйся, — наконец подняв взгляд и посмотрев Дудакову прямо в глаза, отвечает Этери, для пущей правдоподобности ещё и растягивая губы в улыбке. Тот в свою очередь не верит ни единому её слову, но всё же не подаёт виду, окончательно убеждаясь, что Этери будет молчать как партизан и не выдаст своих тайн.       Так они и продолжают стоять у бортика: Дудаков, внимательно следя за Юлей, поняв, что кроме него сегодня никто ошибки девчонке не покажет, Этери сверля глазами лёд и продолжая думать о Плющенко и его жене, о своих отношениях с ним, о травме, о пресловутых внезапно вылезших со своим ни разу не экспертным мнением спортсменах, политиках, да и вообще всех, кто сегодня успел отметиться в СМИ, удобно используя для этого тему олимпиады и мужского одиночного фигурного катания.       Однако несмотря на явную безучастность Тутберидзе в тренировке Липницкой, по завершении прокатов, девчонка подходит именно к старшему тренеру, вопреки тому, что все помарки отрабатывались с Дудаковым.       — Ну как у Вас с Евгением Викторовичем? — в полтона задаёт она волнующий её вопрос, подразумевая под ним безобидное примирение людей, поссорившихся из-за ерунды. Но Этери всё равно вздрагивает от этого вопроса, в первые секунды судорожно соображая: как и где Юля могла узнать подробности их отношений. — Этери Георгиевна, вы к нему ходили?       — Ах да, — худо-бедно вспоминая в каких представлениях об их ссоре живёт Липницкая, спохватывается Тутберидзе. — Ходила. Поговорили, временно отложили противоречия в сторону. Он в порядке. Шутит, разговаривает и планирует по окончании олимпиады уехать за границу и сделать ещё одну операцию на спину.       — Это хорошо, — радостно отмечает Липницкая, собирая свои вещи, — и то, что вы помирились, и его планы на лечение… Мне, если честно, так сегодня сложно было собраться на прокат… всё время перед глазами его больничная койка и бледное лицо.       — Юль, вот этого нам не надо, — впервые за всю тренировку проявляет характер Тутберидзе, отвечая твёрдо и с напором. — В жизни других людей случается всякое, но мы не должны на этом зацикливаться. Женю конечно жалко, но у тебя своя задача, свой путь. Поэтому надо выходить и делать, оставляя свою позицию, мысли и переживания за бортом. Вся наша огромная Россия держит за тебя кулачки, ты не должна их всех подвести. Мы и без этого потеряли медаль в мужском одиночном, было бы хорошо отыграться за это в женском.       И только замолчав, Этери осознаёт, что практически пересказала сейчас Юле просьбу Плющенко откататься и за себя и за неё. И пока фигуристка кивает, а после убегает отдыхать, Этери снова возвращается к своим невесёлым мыслям, позволяя им окружить себя так, что выхода из этого порочного круга уже не остаётся.