Плохой. Злой.

Если бы Кадзу спросили, где Мэй должна отпраздновать совершеннолетие, он бы знал наверняка — не здесь. Не в этом дорогом, популярном месте. Не в его пошлом пафосе, который так чудовищно ей не подходит. Особенной девочке. Лучшей на свете. Место для её дня тоже должно было быть особенным. Так они вдвоём мечтали. Точнее, мечтала Мэй. Кадзу же просто мечтал о ней. Задыхаясь. Неважно, была ли бы это яхта посередине залива в Средиземном море, какая-то поляна в горах Мексики, которую она так полюбила, когда ездила на отдых, ретро-кафе на пересечении улиц Мюнхена, названия которых способны сломать язык, или тот сад на острове Хонсю, от которого без ума — Мэй всегда перескакивала с одной идеи на другую, неугомонно выдумывая всё новые и новые. Кадзу кивал и улыбался, принимая все её безумные фантазии, собираясь осуществить любую. Каждую. Всё казалось неважным. Важным было только одно — в любых мечтах рядом находился он. Этого было достаточно. Её одной всегда было достаточно. «Кадзу! Как ты можешь сразу соглашаться на всё? — возмущалась она в притворном недовольстве. В глазах горело озорство и его свихнувшееся сердце. — В этом же нет смысла!» Дурочка. Она не понимала, что и была смыслом. Воспоминания, как бы Кадзу ни зажимал, долбят слепящими ударами страшной силы, проходятся по душе адским выжигающим пламенем. Это даже не больно, это — нестерпимо. Бесконечная ебучая агония имени неё. Нескончаемое мучительное умирание в ней — в этой девочке, которую он так сильно любит. Которую так ужасно едва не сломал. Приходится буквально приказать себе засунуть вот это моральное дерьмо в самый тёмный, в самый страшный ящик в своём сознании. После. Он займётся самопожиранием после. Он никогда себе не простит. Но пока всё, что имеет значение — Мэй. Внутри шумно, как и всегда в таких заведениях. От всполохов стробоскопов первые несколько минут режет под веками. Становится тошно от того, что море, горы, Мюнхен и сад стали вот этим. Так невозможно погано от того, что в этом виноват он. Охранник идёт впереди, расчищая путь от потных, разгорячённых танцами и алкоголем тел, пока Кадзу бездумно следует за ним и ищет. Кажется, что сейчас всё его существо, всё его нутро — это глаза. Глаза, которыми он голодным раненым животным буквально вдирается в пространство. И от осознания, от этой вот бьющейся в пульсе мысли, что, возможно, сейчас, через несколько шагов он наконец найдёт, немеет душа. Когда это случается, и взгляд фиксируется на Мэй, у Кадзу ощущение, что в позвоночник ударила молния. Что его переломило напополам. Что нечем дышать. Что кто-то пережал глотку, перекрыл доступ к кислороду. Он замирает на выдохе, останавливается, как будто сорвали стоп-кран. Сорвали сердце. И оно, такое огромное, такое одуревшее, колотится как ненормальное на языке, заходится в припадке. Вот оно — то самое ощущение, когда мир сжимается до размеров одного человека. Когда накрывает, словно цунами. Буквально топит во всём том, что болит в нём о Мэй. Когда все эти чувства, эти его страшные, сжирающие, дерущие изнутри, разом выходят из берегов. И боль внутри сходит с ума. Его любимое создание. Его Море. Просто протянуть руку, просто сделать несколько шагов. Просто сдохнуть здесь сейчас, нахрен. Выгореть уже, блять, дотла. Она заразительно смеётся, что-то рассказывая подруге. Эмоции такие чистые, такие светлые, такие её. Такие, каких больше никогда, ни-ко-гда, не бывает для Кадзу. Для Кадзу — только лишь холодная молчаливая отрешённость, только температурный минимум в глазах. Поэтому, пока Мэй его не заметила, он смотрит. Впивается в неё взглядом, как безумный, впитывает её всю вот такую искреннюю и счастливую в кровь. Сейчас у неё длинные волосы, красная помада на губах и шпильки. Сейчас она выглядит взрослее и эффектнее. Сексуальнее. Уже не тот наивный зверёныш, как два года назад — тогда, когда он врезался в неё на полном ходу до крови. Сейчас она одновременно и другая, и всё та же. Сейчас он любит её ещё огромнее. Сейчас она закрыта от него наглухо. И даже больше. И эта мысль бьёт наотмашь, заставляет вынырнуть из созерцательного ступора и обозначить своё присутствие, подойдя ближе. — Здравствуй, я могу забрать тебя на несколько минут? — приходится буквально продирать слова через глотку. Мэй ещё не видит, но мгновенно реагирует на голос. Вдруг вздрагивает, словно ударили. Его от этого сейчас тоже словно ударили. Резко оборачивается. И смотрит. Прямо на него. Этими своими глазами в его изнывающее по ней нутро. Постараться выглядеть непринуждённо, улыбнуться. Твою мать. Как? Как, блять, это сделать? Как вынудить себя стоять спокойно и делать вид, что ничего не происходит. Что это не его разносят сейчас в хлам глаза напротив. Что это не его внутренности сводит и рвёт от потребности обнять её. Или даже не обнять, хотя бы просто хоть как-то... прикоснуться. Дотронуться. Почувствовать кожей. Кадзу был уверен, что готов. Что в состоянии держать себя в руках, когда окажется вот настолько рядом. В состоянии закрыть своих зверей под замок. Нихрена. Он не в состоянии. Контролирует себя из последних сил. Цепь до немых хрипов впилась в горло. Все смотрят на него сейчас. Все те, кого Мэй посчитала нужным пригласить, посчитала достаточно близкими. Ему плевать, это вообще не имеет значения. И ничего не имеет значения, когда на него смотрит она. Глаза в глаза. Не больше нескольких секунд, но для Кадзу — свихнувшееся в груди всё. Мэй встаёт со своего места, говорит что-то друзьям, Кадзу вообще не слушает и не слышит. Кадзу горит. Потому что вот сейчас Мэй пойдёт к нему. Сама. Он просил об этом вечность. Двадцать два чёртовых месяца — бесконечных, обречённых. Полных боли, безысходности, пожирания себя. Двадцать два месяца ожидания момента, когда она сможет. Переступить эту невидимую черту между ними внутри себя, подойти ближе чем на метр, позволить поговорить с собой наедине. И вдруг — красным заревом перед глазами, в грудь долбит раскалённая ярость. Такая огромная, оглушающая. Его всего в секунду буквально взрывает ревностью. Потому что эта сволочь, этот хренов ублюдок её парень встаёт следом и, резко притягивая Мэй к себе, нагло впивается в её рот своим. Бесстыже лапает за задницу. Отчего она, боже, пусть ему только кажется, даже съеживается вся. Блять. Сука. Он его уничтожит. Сотрёт в ёбаный порошок. Заставит жрать собственное дерьмо. Самое поганое воспоминание жизни покажется уроду раем по сравнению с тем, что он сделает с ним за это. За это движение, которое Мэй приходится совершить, чтобы отстраниться, прервать. За это жуткое, держи себя, блять, в руках, смущение. За неловкость, распустившуюся на её лице. Тварь. Он сделал то, чего она не хотела сейчас, при всех. От этого всего внутри звереет, разрывает желанием прямо сейчас, сию же чёртову секунду переломать все эти грязные пальцы, которыми ублюдок посмел. Кадзу, кажется, даже слышит, с какой немыслимой скоростью отказывают его тормоза. Только бы удержать себя и не сорваться сейчас. Потом. Он разберётся с этим потом. Заставит ответить потом. Потом. Нахрен. Потом. Сейчас — только Мэй. Но руки всё равно аж дрожат от бешеного, пульсирующего даже в желудке желания объяснить этому мудаку, где, нахуй, его ебучее место. Кадзу прячет их в карманы брюк, прикрывает глаза, чтобы просто хотя бы на секунду перестать видеть. Открывает — и напарывается на пристальный предупреждающий взгляд. О, ради Бога. Сука. Серьёзно? Всё из-за него? Из-за его появления? Это идиотское показательное выступление у всех на глазах. Осталось разве что только пописать, чтобы обозначить свою территорию. Кадзу не знает, что там написано у него на лице. Видимо, много всего, раз стало причиной вот этого. Зато прекрасно знает одно — никогда, никогда, блять, он не позволит этому повториться. Да и что это вообще? Ревность? Или... Она рассказала? И тут же поднимающийся из глубины живота яростный протест. Нет. Только не она, она бы не стала. Эта её долбящая по всем болевым черта — она готова спасти всех, кроме себя. Готова спасти даже его. Кадзу смотрит в ответ уверенно и спокойно. Одному дьяволу известно, чего это стоит. Позволяет себе лишь лёгкую ироничную усмешку уголком рта — обещание, что обязательно скормит ублюдка своим псам. А потом мир просто сходит с ума. Он сам сходит с ума. Потому что Мэй, наконец, подходит. Так близко. Как будто и нет никакой пропасти, никакой боли между ними. Мир выворачивается наизнанку. Потому что лёгкие забивает её до нестерпимого жжения под рёбрами знакомым цветочным парфюмом. Она пахнет любовью. Пахнет мечтою. Её запах — тот самый, что ей подарил он. И Кадзу всего буквально раскладывает на атомы от осознания, что Мэй не отказалась от него — от этого подаренного ей им запаха. Что, несмотря ни на что, согласна пахнуть его любовью и его мечтой. И он дышит. Наконец, дышит. — Обещаю, что не займу много времени. Обещаю, что не позволю себе ничего лишнего. Вот, что на самом деле звучит между строк. — Хорошо. И... извини, пожалуйста, за... это, — Мэй неопределённого взмахивает рукой, но Кадзу понимает. За это — значит, за тот спектакль несколькими минутами ранее. Господи, почему вообще? Она извиняется? Перед ним? Перед ним, блять? Его словно пнули в живот. Потому что она не должна. Не перед ним. — Всё в порядке, не волнуйся. Ничего не в порядке. Но — тщательно контролируя каждую интонацию, чтобы ни в коем случае Мэй не расслышала, не распознала, насколько это нестерпимо. Насколько мучает его. Всё, что угодно, только не вываливать на неё тонны своей боли. Уж точно не сегодня. — Пойдём? — неуверенно. Один вопрос. Она задаёт всего один. И... сразу попадает в вену. Потому что вот это — мощнее всего, важнее всего. То, что она вообще готова с ним куда-то идти. Готова. С ним. Это как обезболивание прямо в сердце. Это электрический ток. Это глупая, какая-то до невозможности, ты окончательно ебанулся, мальчишеская радость. Такая бесправная, но такая до мурашек вдоль позвоночника огромная. Такая всеобъемлющая. Его когда-нибудь разорвёт, разнесёт в клочья, потому что не осталось места, которое не было бы не заполнено ею. Этой девочкой. Даже не подозревающей, какую власть она имеет над ним. Над его эмоциями, смыслами, всем. Над его жизнью. Кадзу, наконец, уводит её. Уводит её от них всех. Пусть не навсегда, пусть всего на несколько минут, но забирает Мэй себе. Море внутри почти не болит, заходясь от нежности.

***

Смотреть — и мысленно биться головой об стену, зажимая рвущееся изнутри желание зацеловать. Всю, блять, до́ смерти. Смотреть — и чувствовать, даже физически, как дышать становится труднее. Просто потому что вот она. Сидит напротив вся такая тонкая, хрупкая. Вся такая до невозможности, до ёбаной дрожи красивая, что вырубает нахрен. Проверяет на прочность вменяемость. Смотреть — и натурально дуреть от почти болезненной, жуткой нужды коснуться губами её родинок. На шее и ниже, в самом центре яремной впадины. В самом центре его безумия. Смотреть — и не успевать ловить свои сумасшедшие перебои сердца. Сколько прошло времени? Не больше всего-то одной-двух минут наедине. А Кадзу уже в хламину. Кадзу всегда в хламину от Мэй. Мэй, которая теперь смотрит, куда угодно, только не на него. И это, в общем-то, вполне ожидаемо и логично, вот только всё равно жжёт калёным железом, дёргает нутро. Мэй, которая даже не позволила элементарно отодвинуть для неё стул. И ему хочется надеяться, хочется наивно верить, что эта глупенькая девочка просто до сих пор так и не научилась принимать мужское внимание как должное. Что причина вовсе не в том, что Мэй неприятно принимать его именно от Кадзу. Хотя второе как раз вероятнее всего. Думать об этом сейчас даже не то, что нет желания — нет никаких сил. Он и без того уже избитый всем этим изнутри сгусток голых кровящих эмоций. Мэй молчит, не задаёт вопросов. Например, почему они абсолютно одни на vip-террасе одного из самых популярных ночных заведений города. Либо она не замечает, занятая в мыслях другим, либо просто не хочет знать, слышать очевидное — он всё тот же поехавший мудак. Который ради неё готов на поступки намного безумнее, чем всего лишь выкупить все места на чёртовой террасе. Который ради неё готов на очень многое. Готов на всё. Просто попроси. Вот только вся его моральная катастрофа, вся его боль как раз и есть в том, что нет — не попросит она его ни о чём. Больше никогда. И, господи, да — Мэй ужасно некомфортно. Натянута, словно струна. Кадзу прекрасно понимает. Видит, как она смущена под этим его, наверняка, ошалевшим, обезумевшим от того, насколько она близко, взглядом. Между ними сейчас меньше жалкого метра. Конечно, его взгляд именно такой, не может быть никаким другим — абсолютно ошалевший и обезумевший. Он всё знает. Просто не может переломать себя и заставить прекратить. Смотреть на неё вот так — своим этим я настолько люблю тебя, что даже самому страшно сердцем. Измученным, перебитым. Потому что ему так необходимо хотя бы что-то. Чтобы дотронуться. Почувствовать. О щ у т и т ь. Что-то ещё, кроме цветочного аромата её парфюма. У него нет права касаться её физически или просто ласковыми словами. Поэтому Кадзу трогает Мэй взглядом, и это — всё, что у него есть. Но даже одного этого уже достаточно, чтобы немного заткнуть сквозную рану в груди. Такую, блять, болючую. Хотя бы на этот вечер. — Не смотри на меня так, — Мэй, наконец, поднимает глаза от своих нервно сцепленных пальцев. Кадзу мгновенно тонет, захлёбывается. От того, как она смотрит ему в глаза, как розовеют от смущения щёки. Его как будто ударили — со всей силы прямо по и без того еле вывозящей её присутствие и запах психике. Господи, блять, боже. — Как? — глотая, заталкивая вываливающееся сердце обратно. На самом деле Кадзу прекрасно знает, как — как будто хочет её сожрать. Вот до такой степени он её сильно. — Так, как ты смотришь. Пожалуйста. И от этого тихого «Пожалуйста» разрывает пополам. От этого тихого «Пожалуйста» его дрессированная ею по высшему разряду эгоистичная скотина выключается, словно по команде. Кадзу не остаётся ничего другого, ведь против Мэй он бессилен. — Всё, что захочешь, — «принцесса». Последнее, конечно, только про себя. Кадзу прекрасно осознаёт правила игры, не может позволить себе ни одного неверного хода. Он обязан быть собранным и сдержанным, обязан взвешивать каждое слово, каждый свой жест, чтобы, не дай бог, не спугнуть. Не сломать это хрупкое вымученное перемирие между ними. Даже если что-то в груди сгорает заживо от того, как нестерпимо сильно хочется сгрести в охапку и прижать, наверное, аж к своей раскуроченной душе. Вот до такой степени он её больно и страшно. Маленькая наивная девочка, хочешь посмотреть, как от твоей улыбки, той самой, которой измазано всё нутро, взлетают на воздух его города? Она не хочет. Конечно, господи, нет. Она снова молчит, снова смотрит на свои сцепленные пальцы. И от того, как Мэй намертво зажата с ним, от того, как всё разрушено и переломано между ними, Кадзу хочется орать. — Как ты? – спрашивает в итоге он, нарушая звенящую тишину между ними. Внутри сейчас тоже что-то звенит, кажется, на всю чёртову вселенную. – Как твоя скрипка? Как, блять, она. Как будто ты, херов маньяк, не знаешь, как. Как будто не отслеживаешь каждую секунду её жизни, из которой она тебя более чем заслуженно выкинула. В которой для тебя больше нет места. Гори теперь в этом. Корчись. Давись. Ты это заслужил. Но — это её зона комфорта и безопасности. И именно сюда ему нужно её привести. Потому что здесь ей привычно и знакомо, здесь ничего сложного — беседовать на общие темы, рассказывать общие факты, говорить о занятиях скрипкой. Сейчас Лисёнок немного расслабится, он знает. Расцепит, наконец, сводящие, нахуй, с ума напряжённые пальцы, улыбнётся. Нет, ни в коем случае не ему. Естественно, нет. Просто так, самой себе, своей огромной любви к музыке, к скрипке. Однако даже вот этого хватит, чтобы что-то перестало ковырять душу. Поэтому Кадзу замирает и ждёт. Ждёт своё персональное обезболивание сразу в вену, которое умеет делать только она. — Папа хочет, чтобы я поступала на политологию где-нибудь в Европе или США, прям бредит этим, — Мэй, как он и предполагал, улыбается и немного расслабляется. Это сразу видно по плечам, и ему требуется вся выдержка, вся чёртова сила воли, чтобы не зависнуть сейчас на её сумасшедших ключицах, на той самой родинке. Она бездумно хватает в руки лежащий перед ней на столе телефон. Кадзу тоже улыбается, внутренне обмирая, обваливаясь весь от того, что Мэй всё ещё его — его во всех тех мелочах, которые он по-прежнему может вот так легко предугадывать в ней. Сердце болезненно дёргается в груди, ударяется об рёбра, набивает себе ещё один, очередной огромный синяк. А потом словно через толщу воды, через тонну иррационального ликования: «Папа хочет, чтобы я поступала на политологию где-нибудь в Европе или США». Где-нибудь в Европе. Или США. Набатом по мозгу. И от осознания, что Мэй может уехать от него за ёбаные тысячи километров, Кадзу всего вскрывает, лупит наотмашь. Так, вашу мать, сильно. Блять. Блять. Блять. Как он мог выпустить это из головы? Как мог не предусмотреть подобный вариант развития событий? Просто как, нахрен, он мог? — А чего хочешь ты? — спокойно и ровно, тщательно, с хладнокровием хирурга, контролируя каждую микро-интонацию в своём голосе. Так, будто страх, что Мэй хочет того же самого, не душит, не выкручивает сейчас внутренности, не сводит их болезненным спазмом. — Я хочу поступать в Сеульский институт искусств, хочу и дальше заниматься скрипкой. Папа говорит, что это блажь, но я планирую его уговорить, — Мэй вдруг так внезапно становится с ним прежней собой, кривит лицо в недовольстве. Маленький недовольный зверёк. Кадзу ни черта не успевает подготовиться. Он даже слышит, как что-то внутри обрывается и падает, падает, падает, блять. От всего — от того, какая она невыносимо естественная, родная сейчас, от того, что ему не придётся заставлять её остаться. Потому что да, он бы заставил. Вывернулся бы наизнанку и заставил. И он ненавидит себя за это — за это чёткое, такое холодное осознанное понимание, что никогда не сможет отпустить. Никогда не сможет отказаться. Даже если это разрушит, уничтожит его к чёрту, он просто не сможет вырвать её из себя. Но всё же мысленно Кадзу ставит галочку, потому что с проблемой нужно разобраться. Именно ему, не Мэй. Каким же эгоистичным дураком нужно быть, чтобы вынуждать этого ребёнка идти в политологию, каким, господи, боже, слепым идиотом. Как можно не видеть, не понимать, что эта девочка рождена для искусства, для музыки. Для вот этой своей чёртовой, такой обожаемой ею, скрипки. Для всей этой тонкости и хрупкости, из которой она и состоит. Она сама — произведение искусства. Кадзу никому не позволит сломать это в ней. — У меня есть для тебя кое-что. Пожалуйста, позволь сделать подарок. Раз уж разговор зашёл о скрипке, это отличный шанс, лучше которого сегодня, а может быть, и никогда, уже не будет. Кадзу понимает, что отведённого, позволенного ему времени осталось катастрофически мало. Что ещё совсем чуть-чуть, и она уйдёт, заберёт себя у него. Хорошего понемногу, и уж тем более для таких чудовищ, как он. Он делает знак рукой охраннику, чтобы тот внёс скрипку и букет цветов. Глициния и ирисы — её любимое сочетание. Потому что он знает о ней всё, каждую мелочь. Ещё, конечно, знает, что сейчас этот маленький зверёк начнёт кусаться, потому что ему запрещено дарить ей подарки. Но он чёртов манипулятор и законченная сволочь, поэтому предвосхищая все категоричные отказы: — Прошу, прими. Я купил это для тебя, и если она тебе не нужна, то мне тоже. — Тебе не стоило. Я не думаю, что... — Мэй бросает на Кадзу удивлённый взгляд, явно застигнутая врасплох. Неуверенно оглядывается на подходящего к ним охранника. — Ну вот зачем ты? — требовательно спрашивает она, снова глядя глаза в глаза. Затем, что это твой день. Я ждал его всю свою жизнь. Затем, что ты и твои мечты — всё, что имеет значение. Затем, что я люблю тебя, маленькая ты дурочка. Что из этого ему можно озвучить? Конечно, ничего. Так что вслух лишь: — Ну, прости меня, пожалуйста. Возьми, прошу. Я выброшу, если не возьмёшь. Остаётся только надеяться, просить грёбаного бога, что она не слышит сейчас, не видит в его глазах этот непрекращающийся немой крик, от которого заходятся лёгкие. Потому что вот это Кадзу уже не в состоянии контролировать. Глаза Мэй округляются от шока, когда она, наконец, видит, что именно он хочет подарить и просит принять. Она мгновенно узнаёт. Заворожённо смотрит на футляр и, наверное, не может поверить своим глазам. Ведь да — это тот самый инструмент, на котором играла её любимая скрипачка. Тот самый инструмент, которым она так бредила, которым когда-то, в счастливые времена, прожужжала ему все уши. Которым так восхищена. — Это... она? — голос Мэй дрожит. Что-то возникает между ними сейчас. Что-то такое сокрушительно бьющее под дых. Парализующее. Интимное. — Да, это она. Мэй выдыхает так резко, так надрывно, что сердце в груди начинает сходить с ума. Она осторожно, едва касаясь, ведёт пальцами по футляру. Кадзу задыхается и буквально дохнет. От чудовищной боли, взорвавшейся внутри, от сжирающей вины, от желания зацеловать, заобожать каждый её, Мэй, сантиметр. Следом Мэй поднимает глаза и смотрит в его. Пристально следящие за каждым её жестом, каждым, блять, её вдохом и выдохом. И этот взгляд — полное моральное уничтожение. В нём так много невысказанной боли, так много режущих нутро «Что же ты наделал с нами?». Так много душащей обиды и не пролитых слёз. Пространство между ними буквально раскалывается от мучительного страдания их обоих. Мэй не выдерживает, прикрывает лицо руками. Кадзу всего сводит и рвёт. Пожалуйста, не плачь. Только не плачь. Потому что если она заплачет, он сорвётся со всех своих цепей. А ему нельзя. Нельзя. Господи, нельзя. Ему нельзя. Поэтому Кадзу не смеет шевелиться. Не смеет даже дышать. Да ему и не дышится, ему нечем. Кадзу словно в огне. Словно его исцарапали, избили, изодрали всего. А когда она отнимает руки от лица, всё внутри схлопывается, съёживается, подобно догорающему куску бумаги. Потому что в её глазах снова отрешённость и холод, снова закрытые замки, на которые она заперла, за которыми спрятала свою надломленную им душу. И этот взгляд давит так, словно чья-то ладонь сомкнулась у него на шее. — Хорошо, я возьму её. Ты же точно выкинешь, — она пытается улыбаться, пытается делать вид, что всё в порядке. Что этот чёртов момент не расковырял их обоих сейчас до самой крови. От этого ему внутри только хуже. А следом как-то резко серьёзно: — Я хочу обратно. Вот и всё. Время вышло. Принцессе пора возвращаться в своё Королевство. Пауку — в свои персональные круги ада. — Конечно. Я провожу, — с силой сжав пальцы в кулаки. Чтобы не смотреть на неё вот с этой глухой выворачивающей наизнанку тоской. Буквально воющей о том, как он скучает, как сожалеет. Потому что принцессы должны улыбаться. Принцессы не должны страдать и чувствовать вину за то, в чём не виноваты. Принцессам нельзя плакать. Охранник дёргается в сторону выхода, однако Кадзу останавливает мужчину жестом. Всё, что касается Мэй, он сделает сам. Даже если сейчас это — всего лишь проводить её назад до столика. Ощущение, что за время их короткого разговора людей в и без того битком набитом заведении стало минимум раза в два больше. Пространство вокруг буквально пульсирует, сходит с ума от энергии. И Кадзу приходится даже отпихивать с дороги некоторых особо накачанных алкоголем и ещё чёрт знает чем личностей. Мэй послушно идёт следом. Он чувствует её за спиной каждым своим нервом, не нужно даже оглядываться. А потом вдруг резко прошибает навылет, потому что пиджак натягивается. Его всего ударяет пониманием — это потому что она схватилась. Чтобы не отставать, не потеряться в толпе людей, чтобы было легче идти. Чтобы было легче — держится за него. И от этого её неосознанного, почти детского, инстинктивного действия у Кадзу едет крыша. Он буквально приказывает себе не дёрнуться физически. Дёргается только душа. Маленькая глупая девочка, она его когда-нибудь убьёт. Убьёт, и даже не заметит этого. Когда до места, куда Кадзу ведёт Мэй, и где сидят её друзья, остаётся несколько метров, начинает ныть, рваться сердце. Потому что сейчас ему нужно будет отпустить. Нужно будет посмотреть в глаза, сделать вид, что всё хорошо, улыбнуться, скинуть себя с обрыва, сказать пару ничего не значащих дежурных фраз. Сейчас она останется, а он уйдёт. Уйдёт и в очередной раз сойдёт, блять, с ума. — Спасибо за этот вечер, — так, чтобы слышала только Мэй. И, безусловно, она понимает, за что именно вот это полное невысказанного «спасибо». Кивает ему молча, не глядя в глаза. Не потому что не хочет, а потому что просто не может. Он знает. Ведь он знает о ней всё. Каждую мелочь. Под рёбрами всё дрожит, горит огнём от боли. — Не волнуйся насчёт скрипки, она будет ждать тебя дома. И сразу буквально силой отодрать себя от неё. На морально-волевых заставить себя сделать шаг, ещё один, ещё и ещё. Не сметь оглядываться. Не сметь думать о ней. Ведь это счастье — ощущать человека под кожей, дышать им. Тогда почему так мучительно, так нестерпимо больно? Кадзу быстро идёт к выходу, путь для него расчищает уже охранник. Он сам концентрируется всего на одной мысли, которая помогает держаться на поверхности — этого выблядка, её парня, не было за столиком. Наверное, стоит сказать искреннее спасибо, потому что передавать Мэй ему было бы настоящим мучением. Ёбаным моральным истязанием. И одному дьяволу известно, чем всё могло бы закончиться, какой ахуительной катастрофой, если бы этот мудак выкинул ещё хоть что-то. Он замечает их уже почти у самого выхода — её парня и какую-то, судя по виду и тому, как она вешается на него, блядь. Ярость ослепляет. Ярость такая, нахрен, огромная. Она выключает все звуки вокруг. Ставит мир на паузу. Кадзу замирает, как вкопанный. Смотрит на эти их очевидные заигрывания друг с другом и не может поверить своим глазам. Не может уложить это дикое осознание в голове — выблядку мало Мэй. Не достаточно самой лучшей девочки на свете. Просто как это вообще может быть? Мышцы вибрируют — это бешенство требует выхода. Самоконтроль летит в немыслимые ебеня. Нет, вот такое Кадзу сожрать уже не сможет. Он его кастрирует. Этого ублюдка. Вот прям, блять, сейчас. Скормит ему его собственные яйца. Потому что никто не смеет вести себя так с Мэй. Уж он об этом позаботится. Кадзу уже почти делает шаг по направлению к флиртующей парочке, когда охранник трогает его за рукав пиджака, показывая куда-то вправо. Мол, господин, вам стоит это увидеть. Сложить раз и два совершенно не сложно, а он никогда не держал у себя идиотов. Ну, конечно, там Мэй. Ну, конечно, это не могло быть так просто. Твою мать. Она ещё достаточно далеко, она ещё не видит. Пробирается сквозь беснующуюся толпу, высматривая этого урода. Урода, что нагло и пошло лапает за задницу девку, которая не стоит и мизинца на её ноге. И даже в этом состоянии крайнего, абсолютного бешенства первая реакция Кадзу — голый инстинкт. Инстинкт — сорваться с места и закрыть её собой от толпы, которая толкает это маленькое хрупкое создание чуть ли не во все стороны. Он быстро оценивает ситуацию. Варианта всего два. Либо избавиться от выблядка прямо сейчас. Позволить увидеть. Ёбнуть по её душе бомбой своего цинизма, своего неадекватного эгоистичного чувства. Как только она увидит — всё будет кончено. Она ни за что не простит, Кадзу знает. И с Таидзо Хори можно будет попрощаться навсегда. Либо... Блять. Нет на самом деле никакого либо. Есть Мэй. Его любимая девочка. Маленькое наивное создание. И он всегда выберет её, что бы ни стояло на второй чаше весов. Поэтому, ну, конечно, нет. Кадзу не сделает ей настолько больно сейчас, не в её день. Ни за что. Кивком головы он приказывает охраннику разобраться с двумя идиотами, продолжающими зажиматься в стороне, тот всё понимает без слов. Сам он идёт по направлению к Мэй, лихорадочно соображая, чем можно её ненадолго отвлечь. И всё по кругу — её сбивающий с ног запах, взгляд препарирующих душу глаз, натягивание поводка до хрипов в глотке. Разлетевшееся на атомы сердце. Выпотрошенное нутро. — Ты что-то забыл? — спрашивает удивлённо Мэй. Себя. Он забыл у неё себя. Вряд ли когда-нибудь она вообще захочет услышать такой ответ. — Забыл кое-что уточнить. Твой отец пригласил меня завтра на ужин, ты не будешь против? Очень опасная тема, очень тонкая. Однако времени, чтобы придумать что-то ещё, было слишком мало. Кадзу знает, что это запретная территория. Именно поэтому он всегда разводил их в пространстве, умудряясь при этом оставаться близким приятелем её отца, хорошим другом семьи. Зная расписание Мэй, зная каждый её шаг, это было не сложно. Сложно было лишь держать на цепи себя, потому что всё внутри буквально корчилось и дохло от желания увидеть её вот так — не со стороны, не исподтишка, не скрываясь. Но ей нужно было время. Конечно, он его давал. Мэй замирает. Кадзу видит на её лице сомнение. И от этого сомнения так, блять, страшно. Вот сейчас она его доломает, вот сейчас скажет нет. Конечно, она скажет нет. Она будет права. А ему придётся всё начинать заново. Потому что он не может по-другому. Просто не может идти по дороге, которая не ведёт к ней. Жить без Мэй Кадзу даже не пробует, заранее зная, что у него не получится. — Малышка, потеряла меня? — их неожиданно прерывает кусок дерьма, который смеет называть себя её парнем. Притягивает к себе, утыкается губами в висок. Господи, почему она вообще с ним. Кадзу кажется, что ему вскрыли грудную клетку. Наверное, именно поэтому внутри, там, где сердце, настолько чудовищно. Живого места не осталось. За одну только мерзкую, так катастрофически не подходящую Лисёнку «малышку» нестерпимо хочется размозжить ублюдку челюсть. Кадзу сжимает и разжимает пальцы, концентрируется только на лице Мэй. Чтобы удержать себя от непоправимого. Интересно, как далеко она его пошлёт, если он сейчас на её глазах изобьёт в кровь этого урода? Именно поэтому в кровь приходится только себя. — Хорошо, ты можешь завтра приехать, — неуверенно, но всё-таки разрешает Мэй, по-прежнему глядя Кадзу в глаза. Она согласна. Этого достаточно, чтобы не развалиться внутри себя на куски. Больше ничего не имеет значение. Он успевает поймать ещё один её взгляд, прежде чем всё внимание Мэй переключается на обнимающего её мудака. Остатков самообладания хватает только на то, чтобы сухо попрощаться и уйти. Поскорее, господи боже, убраться к чёрту. Пока он тут не чокнулся окончательно от этого воющего внутри животного, от этой дикой невыносимой ревности. Уже в машине Кадзу, наконец, может отпустить себя. Ударяет несколько раз в ярости по рулю. Чтобы хотя бы часть того, что болит под кожей, вышла наружу. И от вот этой обжигающей пульсации в руке становится пусть не намного, но правда легче. — Мне плевать как, хоть из-под земли, блять, но достань мне что-нибудь на этого Хори, - приказывает Кадзу начальнику службы безопасности по телефону. Не дожидаясь ответа, отшвыривает кусок пластика на соседнее сидение. Откидывается на своём, расслабляя галстук. Прикрывает глаза. Ярость и ревность всё ещё гуляют по крови, всё ещё требуют выхода. Кадзу обещает себе — это последний раз, когда ему приходится сдерживаться от того, чтобы не уничтожить ублюдка. Последний, нахрен, раз. В следующий никакого Таидзо Хори рядом с Мэй уже не будет. Оказавшись дома, он даже не включает свет. Просто снимает пиджак, сдёргивает галстук и расстёгивает рубашку. Единственное, что Кадзу делает — включает классическую музыку. Чтобы напиваться по крайней мере не в тишине. Внутри кошмарно. Так, господи, боже, паршиво. Он не знает, как помочь себе. Не знает, что делать. Что вообще делать, когда плачет душа? Алкоголь, к сожалению, тоже бессилен. Что-то под рёбрами словно умирает. И от этого никаких противоядий и лекарств. Кроме разве что одного. Кадзу смотрит на часы — он напивается в одиночестве уже достаточно. А это значит, что Мэй дома. Должна быть. Он надеется. Он не переживёт, если нет. Рука сама тянется к телефону. Сама заходит на её страницу в инстаграме. Потому что да — вот настолько он конченый, блять, маньяк. И когда глаза видят всего одну фотографию, боль отступает. Потому что обезболивающее, наконец, подействовало — то самое, которое сразу в вену. Потому что на фотографии, единственной за весь сегодняшний день, Мэй держит подаренную им скрипку и улыбается. Так, как только она одна на всём свете умеет. Так, что затягиваются кровящие раны. И подпись — «самый драгоценный подарок». Нет, это она. Она — его самый драгоценный подарок в мире. Она одна знает, как сделать его счастливым. Она даже делает иногда.