День, который изменил историю
21 февраля 2022 г., 13:58
Примечания:
Изменено 29.06.2026
Тени прошлого всегда длиннее, чем кажется. Они тянутся через годы, через миры, через саму ткань реальности. И иногда, чтобы понять настоящее, нужно оглянуться на тот самый миг, когда всё пошло не по плану. Или, наоборот, по плану — тому, что был написан задолго до нашего рождения. Задолго до того, как первые звёзды зажглись в небе. Задолго до того, как были созданы Камни Бесконечности. Задолго до того, как первые боги ступили на землю Мидгарда. И задолго до того, как один безумный титан влюбился в Смерть.
***
Ночную тишину нарушили приглушённые раскаты грома. Они становились всё громче, словно сама природа предупреждала о чём-то важном. Альбус Дамблдор и Минерва МакГонагалл стояли на Тисовой улице, вглядываясь в темноту. Они ждали. Не машину, не человека — они ждали знака. И знак пришёл с неба. Сверху послышался рёв, и с неба свалился огромный мопед. Он приземлился прямо перед ними, содрогнув землю. Мопед был исполинских размеров, но сидевший на нём человек был ещё больше. Рубеус Хагрид — лесник Хогвартса, человек, чьи размеры были столь же внушительны, как и его сердце. Он спрыгнул на землю с такой тяжестью, что асфальт под его ногами треснул. В полумраке уличных фонарей его фигура казалась ещё более массивной, чем обычно, а его борода, мокрая от дождя, свисала тяжёлыми прядями. — Ну наконец-то, Хагрид, — в голосе Дамблдора явственно слышалось облегчение. Но было в этом облегчении что-то ещё — будто он проверял что-то, что было ему известно одному. Будто он знал, что этот ребёнок должен был выжить, потому что был нужен ему для чего-то большего. — А где ты взял этот мопед? — спросила МакГонагалл, с подозрением разглядывая транспортное средство. Она всегда была осторожна, особенно когда дело касалось Хагрида и его склонности к опасным знакомствам. — Да я его одолжил, профессор Дамблдор, — ответил гигант, осторожно слезая с мопеда. Его голос дрожал, но не от холода — от сдерживаемых рыданий. — У молодого Сириуса Блэка. А насчёт ребенка — я привёз его, сэр. При упоминании Сириуса Блэка в глазах Дамблдора мелькнула тень. Он знал, что этот человек уже в бегах, что его считают предателем, и что эта ситуация требует осторожного обращения. Но он также знал, что Сириус был невиновен. Просто это знание должно было остаться при нём. Для большего блага. — Всё прошло спокойно? — голос Дамблдора был тих, но в нём чувствовалась сталь. Он не мог позволить себе показать слабость, но в глубине души он уже начинал просчитывать, как использовать это событие. — Да не очень, сэр, — Хагрид тяжело вздохнул, и в его голосе послышалась боль. — От дома, считайте, камня на камне не осталось. Маглы это заметили, конечно, но я успел забрать ребенка, прежде чем они туда нагрянули. Он заснул, когда мы летели над Бристолем. Маглы. Это слово прозвучало как напоминание о том, насколько хрупкой была граница между двумя мирами. И как легко её можно было разрушить. Дамблдор и МакГонагалл склонились над свёрнутыми одеялами. Внутри, едва заметный в этой куче тряпья, лежала крепко спящая маленькая девочка. Вот только о том, что это девочка, они не знали. Все искренне верили, что это мальчик. И никто не знал правды, кроме родителей и их друзей, а также её тёти — Петуньи. Но они её узнают. Правда, не так, как хотелось бы. На лбу, чуть пониже хохолка иссиня-чёрных волос, был виден странный порез, похожий на молнию. Он пульсировал слабым зеленоватым светом, который был виден только тому, кто умел смотреть. Дамблдор смотрел на этот шрам с особым интересом. Он знал, что это не просто шрам — это метка, которая связывала этого ребёнка с тёмным лордом, который только что пал. И он знал, что эта связь может быть использована. В своё время. — Значит, именно сюда... — прошептала МакГонагалл, и в её голосе звучала горечь. Она не была уверена, что это правильное решение — оставлять ребёнка в этом доме, но она доверяла Дамблдору. Пока что. — Да, — подтвердил Дамблдор, и его глаза, обычно искрящиеся весельем, сейчас были серьёзны. — Этот шрам останется у неё на всю жизнь. — Вы ведь можете что-то сделать с ним, Дамблдор? — спросила МакГонагалл, и в её голосе звучала надежда, смешанная с сомнением. — Даже если бы мог, не стал бы. Шрамы могут сослужить хорошую службу. У меня, например, есть шрам над левым коленом, который представляет собой абсолютно точную схему лондонской подземки. Ну, Хагрид, давай ребенка сюда, пора покончить со всем этим. Дамблдор взял Гарри на руки. Она была лёгкой, как пёрышко, и даже во сне её маленькая ручка сжалась в кулачок, словно она цеплялась за жизнь. Дамблдор повернулся к дому Дурслей. В его взгляде мелькнуло что-то холодное и расчётливое, когда он смотрел на дверь этого дома. Он знал, что оставляет ребёнка в опасном месте, но это было необходимо. Это было частью плана, который он вынашивал уже много лет. Плана, который был больше, чем просто защита одного ребёнка. Хагрид попросил попрощаться с ребёнком. Он нагнулся над девочкой, заслоняя её своей кудлатой головой, и поцеловал ребёнка очень колючим, из-за обилия волос, поцелуем. А затем вдруг завыл, как раненая собака. Его слёзы капали на одеяло, и он не мог остановиться. — Тс-с-с! — прошипела МакГонагалл. — Ты разбудишь маглов! Она оглянулась на тёмные окна соседних домов, боясь, что кто-то выйдет и увидит их. — П-п-простите, — прорыдал Хагрид, вытаскивая из кармана гигантский носовой платок, покрытый грязными пятнами, и пряча в нём лицо. — Но я п-п-п-просто не могу этого вынести. Лили и Джеймс умерли, а малыш Гарри, бедняжка, теперь будет жить у маглов... — Да, да, всё это очень печально, но возьми себя в руки, Хагрид, иначе нас обнаружат, — прошептала МакГонагалл, робко поглаживая Хагрида по плечу. Она сама с трудом сдерживала слёзы, но знала, что должна быть сильной. А Дамблдор перешагнул через невысокий забор и пошёл к крыльцу. Его шаги были уверенными, но в каждом шаге чувствовалась тяжесть принимаемого решения. Он бережно опустил Гарри на порог, достал из кармана мантии письмо, сунул его в одеяло и вернулся к поджидавшей его паре. Целую минуту все трое стояли и неотрывно смотрели на маленький свёрток — плечи Хагрида сотрясались, МакГонагалл яростно моргала глазами, а сияние, всегда исходившее от глаз Дамблдора, сейчас померкло. Или это казалось? В темноте трудно было разглядеть, что именно скрывалось за этой маской мудрости и доброты. — Что ж, — произнёс на прощанье Дамблдор. — Вот и всё. Больше нам здесь нечего делать. Нам лучше уйти и присоединиться к празднующим. Он произнёс это так, будто это был просто ещё один день, ещё одна ночь, ещё одно дело, которое нужно было завершить. — Ага, — сдавленным голосом согласился Хагрид. — Я это... я, пожалуй, верну Сириусу Блэку его мопед. Доброй ночи вам, профессор МакГонагалл, и вам, профессор Дамблдор. Смахнув катящиеся из глаз слёзы рукавом куртки, Хагрид вскочил в седло мопеда, резким движением завёл мотор, с рёвом поднялся в небо и исчез в ночи. Его рыдания ещё долго были слышны, прежде чем шум мотора заглушил их окончательно. МакГонагалл ушла, превратившись в кошку. Но прежде чем покинуть улицу, она на мгновение задержалась, глядя на дом Дурслей, и в её жёлтых кошачьих глазах мелькнула тревога. Она чувствовала, что что-то здесь не так. Что-то, что выходило за рамки обычной заботы о ребёнке. Она чувствовала, что Дамблдор что-то скрывает. Но она не могла сказать что. И это мучило её. Дамблдор пошёл вниз по улице. На углу он остановился и вытащил из кармана свою серебряную зажигалку. Он щёлкнул ею всего один раз, и двенадцать фонарей снова загорелись как ни в чём не бывало, так что вся Тисовая улица осветилась оранжевым светом. В этом свете он заметил полосатую кошку, заворачивающую за угол на другом конце улицы. А потом посмотрел на свёрток, лежащий на пороге дома номер четыре. Его глаза на мгновение потемнели, и в них мелькнуло что-то холодное, расчётливое. Он уже знал, что этот ребёнок станет важной частью его плана. И он сделает всё, чтобы этот план сработал. Даже если для этого придётся пожертвовать детством этой девочки. — Удачи тебе, Гарри, — прошептал он, повернулся на каблуках и исчез, шурша мантией. Но в его шёпоте не было тепла. Это была скорее формула, которую он произносил для себя, чтобы убедиться, что всё идёт по плану. Ветер, налетевший на Тисовую улицу, шевелил аккуратно подстриженные кусты, ухоженная улица тихо спала под чернильным небом, и казалось, что если где-то и могут происходить загадочные вещи, то уж никак не здесь. Гарри Поттер ворочалась во сне в своих одеялах. Маленькая ручка нащупала письмо и стиснула его. Она продолжала спать, не зная о том, что она особенная, о том, что стала знаменитостью, и о том, что весь магический мир был обманут её полом и ей придётся скрывать это. Не зная, что она проснётся через несколько часов от крика миссис Дурсль, которая перед приходом молочника откроет дверь, чтобы выставить за неё пустые молочные бутылки. Не зная, что несколько следующих недель кузен Дадли будет щипать и тыкать её — да и несколько последующих лет тоже... И ещё она не знала, что в то время, пока она спала, люди, тайно либо открыто собиравшиеся по всей стране, чтобы отметить праздник, поднимали бокалы и произносили шепотом или во весь голос: — За Гарри Поттера — за мальчика, который выжил! Но это была ложь. И Гарри это знала, даже тогда, во сне. Она чувствовала, что внутри неё есть что-то большее, что-то, что не вписывается в эту историю. Тень. Чья-то тень, которая наблюдала за ней из самого сердца тьмы. Чья-то рука, которая однажды коснётся её плеча, когда придёт время. И эта тень принадлежала не человеку. Но она не могла знать, что тень эта была связана с тем самым старым волшебником, который только что оставил её на пороге. И что его планы простирались гораздо дальше, чем просто «спасти ребёнка». И что за ней наблюдали и другие. Из мест, о которых даже Дамблдор не догадывался.***
Почти десять лет прошло с того утра, когда Дурсли обнаружили на своём пороге невесть откуда взявшуюся племянницу. Но Тисовая улица за это время почти не изменилась. Солнце вставало над теми же ухоженными садиками и освещало ту же самую бронзовую четвёрку на входной двери дома Дурслей; оно пробиралось в гостиную, оставшуюся почти неизменной с того вечера, когда мистер Дурсль смотрел по телевизору пророческий выпуск новостей. Только стоящие на камине фотографии в рамках свидетельствовали о том, что с тех пор прошло немало времени. Десять лет назад на фотографиях было запечатлено нечто, напоминавшее большой розовый мяч в разноцветных чепчиках, но с тех пор Дадли Дурсль вырос, и теперь на фотографиях был крупный светловолосый мальчик, сидящий на своём первом велосипеде, кружащийся на ярмарочной карусели, играющий с отцом в компьютерные игры, мальчик в объятиях целующей его матери. Однако ничто на этих фотографиях не говорило о том, что в доме живёт ещё один ребенок. Тем не менее Гарри Поттер всё ещё жила здесь, и в настоящий момент она крепко спала, хотя спать ей оставалось недолго. Тётя Петунья уже проснулась и подходила к её двери, и через мгновение утреннюю тишину прорезал её пронзительный визгливый голос: — Подъем! Вставай! Поднимайся! Гарри вздрогнула и проснулась. Тётя продолжала барабанить в дверь. Каждый удар отдавался в голове тупой болью. Она привыкла к этому ритуалу. Каждое утро одно и то же. Крики, приказы, страх. — Живо! — провизжала она. Гарри услышала её удаляющиеся шаги, а затем до неё донёсся звук плюхнувшейся на плиту сковородки. Она перевернулась на спину и попыталась вспомнить, что же ей снилось. Это был хороший сон. В этом сне она летела по воздуху на мопеде. Ветер играл с её волосами, и она чувствовала себя свободной. Но в глубине сна, за этим ощущением свободы, она чувствовала чьё-то присутствие. Кто-то смотрел на неё из темноты. Кто-то, чьё имя она ещё не знала, но чей голос уже звучал в её душе. И этот голос был похож на шёпот ветра, на шелест листьев, на что-то древнее и бесконечно далёкое. Она пыталась разглядеть его лицо, но видела только тени. И она знала, что этот кто-то был не из этого мира. — Ты что, ещё не встала? — настойчиво поинтересовалась тётя, вернувшись. — Почти, — уклончиво ответила Гарри, прогоняя видение. Она научилась скрывать свои странные сны и чувства. Никто не должен был знать о них. Это было её тайной. — Шевелись побыстрее, я хочу, чтобы ты присмотрела за беконом. И смотри, чтобы он не подгорел — сегодня день рождения Дадли, и всё должно быть идеально. В ответ Гарри застонала. День рождения Дадли — как она могла забыть? Этот день всегда был для неё самым тяжёлым. Дарёные подарки, которые она никогда не получала. Внимание, которое никогда не доставалось ей. И постоянное напоминание о том, что она была чужой в этом доме. Гарри медленно выбралась из постели и огляделась в поисках носков. Она обнаружила их под кроватью и, надевая, стряхнула ползающего по ним паука. Гарри привыкла к паукам — их было много в чулане под лестницей, а именно в чулане было её место. Место, где она пряталась от мира. От криков. От боли. Но пауки не кричали. Они просто плели свою паутину, как и она — плела свою собственную, невидимую, из надежды. И иногда, в самые тёмные ночи, ей казалось, что паутина эта была не её собственной, а чьей-то чужой — той самой тени, что следила за ней с самого детства. Она чувствовала, что её жизнь — это чья-то игра, чей-то эксперимент. Но она не знала, чей. Одевшись, она пошла на кухню. Весь стол был завален приготовленными для Дадли подарками. Похоже, что Дадли подарили новый компьютер, который тот так хотел, ещё один телевизор и гоночный велосипед — это не говоря обо всём прочем. Для Гарри оставалось загадкой, почему Дадли хотел гоночный велосипед, ведь кузен ненавидел физические упражнения — хотя отлупить кого-нибудь он был совсем не против. К счастью для Гарри, её кузен теперь не трогал. А всё благодаря одному случаю в детстве. Тогда, когда ей было пять лет, Гарри впервые поняла, что можно доверять кому-то из этой семьи. И это был Дадли. Они гуляли на площадке, когда Петунья отвлеклась на разговор с подругой. Дадли, как всегда, начал дразнить Гарри и толкнул её сильнее, чем обычно. Она отлетела в кусты и, дезориентированная, выскочила на проезжую часть прямо перед приближающейся машиной. Дадли застыл. Внутри него боролись два чувства — привычное желание унизить кузину и что-то новое, что он не мог объяснить. Он видел, как машина приближается, и знал, что если он ничего не сделает, Гарри может погибнуть. И в этот момент он понял, что не хочет, чтобы она умирала. — Дадли, ты чего стоишь? — крикнула Гарри, пытаясь подняться, но не видя опасности. Он не думал. Он просто рванул вперёд, схватил Гарри в охапку и бросил её на другую сторону дороги, перебежав сам за мгновение до того, как машина пронеслась мимо. Они упали на траву, тяжело дыша. Гарри смотрела на него с удивлением, а Дадли чувствовал, как его сердце колотится в груди. — Ты… ты спас меня… зачем ты это сделал? — прошептала она. Дадли открыл рот, чтобы сказать что-то грубое, как он привык, но слова застряли в горле. Он видел её заплаканное лицо, её зелёные глаза, в которых не было страха перед ним — только удивление. И он понял, что не может врать. — Не знаю, — ответил он, и его голос прозвучал неуверенно. — Я просто решил, что это правильно. Гарри не выдержала. Она обняла его и заплакала. Он застыл, не зная, что делать. Его учили, что Гарри — никто, что его не должны трогать чужие проблемы. Но сейчас, держа её в своих руках, он чувствовал, что это неправильно. Что она не чужая. Что она, возможно, его сестра. — Ну чего ты, как девчонка плачешь, — пробормотал он, чувствуя себя неловко. — А я… я и есть… девчонка, — всхлипнула Гарри. Дадли рассмеялся, но не зло, а скорее удивлённо. Он никогда не думал, что Гарри может быть девочкой. — Похоже, ты сильно головой ударился. Какая ты девчонка? — спросил он. — А вот такая! — Гарри выпрямилась и посмотрела ему прямо в глаза. — На самом деле я девочка. Но тётя запретила мне об этом говорить. Прошу, поверь мне. Разве ты не видишь? Дадли задумался. Он всегда считал Гарри мальчиком, но сейчас, когда он посмотрел на неё внимательнее, он заметил то, что раньше не видел. Маленькие руки, тонкий голос, большие глаза, в которых светилась какая-то странная сила. — Я верю тебе, — сказал он. С того дня прошло шесть лет. Дадли помнил своё обещание и ничего не рассказал родителям. На виду у них он также ненавидел Гарри, но когда их не видели, он был братом, о котором можно было мечтать. Они стали тайными союзниками. Иногда, по ночам, когда родители спали, Дадли пробирался в чулан Гарри и приносил ей еду или старые игрушки, которые у него уже не помещались. Гарри рассказывала ему о своих странных снах, о тенях, которые она видела краем глаза, о людях, которые кланялись ей на улице. И Дадли слушал, хотя многого не понимал. Он просто знал, что если Гарри говорит, значит, это правда. Но иногда в нём просыпался старый Дадли — тот, который боялся родителей и хотел быть «нормальным». Тогда он мог нагрубить Гарри при посторонних или сделать вид, что не замечает её. Но потом, оставшись наедине, он всегда извинялся. Это была их игра — игра, в которой он должен был сохранять лицо перед миром, но втайне быть тем, кем он хотел быть. Однажды, когда ему было восемь лет, он спросил Гарри, зачем он вообще защищает её. Она посмотрела на него своими зелёными глазами и сказала: — Потому что ты хороший человек, Дадли. Даже если ты сам в это не веришь. С тех пор он знал, что сделает всё, чтобы защитить её. Даже если это будет стоить ему ссоры с родителями. Даже если это будет означать, что он станет изгоем в собственной семье. Потому что она была его сестрой. Его настоящей сестрой. Но он не знал, что за их дружбой следит кто-то ещё. Кто-то, кто видел каждую их встречу, каждый шёпот, каждую улыбку. И кто-то этот был не просто наблюдателем — он был архитектором судьбы, которая уже начинала складываться по его чертежам. Альбус Дамблдор, сидящий в своём кабинете в Хогвартсе, смотрел на карту, где мерцала маленькая точка, обозначавшая Гарри Поттер. И он улыбался. Потому что всё шло по плану. Его плану. А он никогда не сомневался в своей правоте. Возможно, именно жизнь в тёмном чулане привела к тому, что Гарри выглядела меньше и слабее своих сверстников. К тому же она казалась ещё меньше и тоньше, чем была на самом деле, потому что ей приходилось донашивать старые вещи Дадли, а Дадли был раза в четыре крупнее её, так что одежда висела на Гарри мешком. У Гарри было худое лицо, острые коленки, чёрные волосы и ярко-зелёные глаза. Единственное, что Гарри нравилось в собственной внешности, — это тонкий шрам на лбу, напоминавший молнию. Шрам был у неё с самого детства, и первый осмысленный вопрос, который она задала тёте Петунье, был как раз о том, откуда у неё взялся этот шрам. — Ты получила его в автокатастрофе, в которой погибли твои родители, — отрезала тётя. — И не приставай ко мне со своими вопросами. «Не приставай ко мне со своими вопросами» — это было первое правило, которому она должна была следовать, чтобы жить в мире с Дурслями. Но Гарри чувствовала, что это не была автокатастрофа. Она чувствовала, что за этим стоит что-то другое. Что-то связанное с той тенью, которую она иногда видела краем глаза. И что-то связанное с теми странными людьми, которые иногда кланялись ей на улице. Она знала, что они были из мира, о котором ей ничего не рассказывали. И этот шрам был ключом к этому миру. Ключом, который она должна была найти. Когда Гарри переворачивала подрумянившиеся ломтики бекона, в кухню вошёл дядя Вернон. Он был в своём обычном утреннем расположении духа — недовольный, красномордый и готовый сорвать злость на первом, кто попадётся под руку. — Причешись! — рявкнул он вместо утреннего приветствия. Примерно раз в неделю дядя Вернон смотрел на Гарри поверх газеты и кричал, что племянницу надо подстричь. Наверное, Гарри стригли чаще, чем остальных её одноклассников, но это не давало никакого результата, потому что её волосы так и торчали во все стороны, к тому же они очень быстро отрастали. Казалось, они жили своей жизнью. И Гарри иногда казалось, что в этих волосах скрыта какая-то сила, которую она не могла объяснить. Но она не знала, что это была магия. И что кто-то очень влиятельный уже знал об этом. И ждал, когда эта сила проявится. К тому моменту, когда на кухне появились Дадли и его мать, Гарри уже вылила на сковородку яйца и готовила яичницу с беконом. Пока тётя Петунья отвлеклась на разговор с Верноном, Гарри, пока никто не видел, подошла к Дадли, протянула спрятанный для него подарок и шепнула: — С днём рождения. Дадли улыбнулся и шепнул в ответ: — Спасибо. И пока тётя и дядя не видели, она быстро вернулась к плите и продолжила готовить всем завтрак. В этом молчаливом обмене было больше тепла, чем во всех подарках, которые он получил сегодня. Гарри с трудом расставила на столе тарелки с яйцами и беконом — там почти не было свободного места. Когда она закончила, все приступили к завтраку. Тут зазвонил телефон, и тётя Петунья метнулась к аппарату. Когда она вернулась к столу, вид у неё был разозлённый и одновременно озабоченный. — Плохие новости, Вернон, — сказала она. — Миссис Фигг сломала ногу. Она не сможет взять этого. Тётя махнула рукой в сторону Гарри. Рот Дадли раскрылся от удивления, а Гарри ощутила, как сердце радостно подпрыгнуло у неё в груди. Каждый год в день рождения Дадли Дурсли на целый день отвозили сына и его друга в Лондон, а там водили их на аттракционы, в кафе и в кино. Гарри же оставляли с миссис Фигг, сумасшедшей старухой, жившей в двух кварталах от Дурслей. Гарри ненавидела этот день. Весь дом миссис Фигг насквозь пропах кабачками, а его хозяйка заставляла Гарри любоваться фотографиями многочисленных кошек, живших у неё в разные годы. Но Гарри не знала, что миссис Фигг была не просто сумасшедшей старухой. Она была скрытым агентом Дамблдора, приставленным следить за ней. И её «поломанная нога» была не случайностью. Это был способ вытащить Гарри из дома в нужный момент. — Мы можем позвонить Мардж, — предложил дядя. — Не говори ерунды, Вернон. Мардж ненавидит мальчишку. Дурсли часто говорили о Гарри так, словно её здесь не было или словно она была настолько тупа, что всё равно не могла понять, что речь идёт именно о ней. — А как насчёт твоей подруги? Забыл, как её зовут... Ах, да, Ивонн. — Она отдыхает на Майорке, — отрезала тётя Петунья. — Вы можете оставить меня одного, — вставила Гарри, надеясь, что её предложение всем понравится и она наконец посмотрит по телевизору именно те передачи, которые ей интересны, а может быть, ей даже удастся поиграть на новом компьютере Дадли. Вид у тёти Петуньи был такой, словно она проглотила лимон. — И чтобы мы вернулись и обнаружили, что от дома остались одни руины? — прорычала она. — Но я ведь не собираюсь взрывать дом, — возразила Гарри, но её уже никто не слушал. — Может быть... — медленно начала тётя Петунья. — Может быть, мы могли бы взять его с собой... и оставить в машине у зоопарка... — Я не позволю ему сидеть одному в моей новой машине! — возмутился дядя Вернон. — Ой! — Дадли схватился за щёку. — Дадличек! Что случилось, моя лапочка? — вскричала миссис Дурсль и подбежала к сыну. — Зуб… — Вернон, собирайся, мы срочно едем в стоматологию! Дадли никогда не видел свою мать такой взволнованной. Он хотел сказать, что всё в порядке, что зуб просто болит, но боль была сильной, и он только застонал. И, не давая мужу вставить и слова, Петунья побежала собирать сына в стоматологию. Спустя минут десять Дурсли и Гарри сели в машину, так как не было времени придумать, с кем можно оставить Гарри, и поехали в стоматологию, у которой были хорошие оценки. Гарри сидела на заднем сиденье, прижавшись к окну, и смотрела на проплывающие мимо дома. И в этот момент она почувствовала что-то странное. Будто кто-то смотрел на неё с неба. Будто чей-то взгляд проходил сквозь облака, сквозь время, сквозь саму ткань реальности. Она подняла глаза к небу, но увидела только серые тучи. Но она знала, что это не было её воображением. Кто-то действительно смотрел на неё. И этот кто-то не был человеком. И не был волшебником. Он был чем-то большим. И он ждал. Дадли заметил, что Гарри смотрит в небо, и почувствовал, что она снова видит что-то, чего он не мог увидеть. Он хотел спросить, что именно, но знал, что при родителях нельзя задавать такие вопросы. — Гарри, ты там не уснула? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально. Она вздрогнула, возвращаясь в реальность. — Нет, — ответила она. — Всё в порядке. Но она знала, что это не было правдой. И что однажды эта встреча — не со стоматологом, а с чем-то большим — произойдёт. И она изменит её жизнь. Навсегда. И Гарри не могла предположить, что эта самая встреча, которую она так ждала, уже приближалась. Что ей не придётся больше скрывать свой пол и хоть кто-то будет воспринимать её как девочку, а не как мальчика. И она наконец заведёт друга, который никогда не предаст. И будет их дружба крепка на века и даже смерть не разлучит их… Но она не знала, что её судьба уже сплетена с нитями, которые тянутся из Асгарда. Что тень, которую она чувствовала, была тенью того, кто однажды станет её соулмейтом. И что старый волшебник, который оставил её на пороге Дурслей, уже начал плести сеть, которая должна была привести её к финалу, который он задумал. Но он не знал, что сети судьбы бывают разными. И что иногда те, кого считают пешками, становятся королевами. И что в его игру вмешались силы, о которых он даже не догадывался. Боги. И смерть, которая приняла облик ребёнка. А пока, в машине, она смотрела в окно и чувствовала, как внутри неё просыпается что-то древнее. Что-то, что ждало своего часа. И она не знала, что за ней уже наблюдают — из самой далёкой тьмы, где боги шепчут имена смертных, а тени становятся явью. Дадли смотрел на неё и чувствовал, что она снова уходит в себя, в свой мир, где он не может быть рядом. Он хотел бы понять её, помочь ей, но он знал, что для этого ему придётся выйти за пределы того, что он знал. И он был готов сделать это. Ради неё. Конец второй главы. Начало новой судьбы.
