You, me and four fucking walls

- you-

Собственно, так Такемичи Ханагаки и оказывается на пороге магазина, с которого начались все проблемы. Центральный вход заколочен, витрины затянуты тканями, но боковая дверь в темном переулке между домами на месте – даже разбитое мутное стекло, заклеенное промышленным скотчем. Такемичи не хочет думать, что именно через эту дверь несколько лет назад два малолетних раздолбая попали внутрь, не представляя, к каким последствиям это приведет. Вместо этого он вставляет ключи в новенький сверкающий замок и входит внутрь, в темноту и застойный запах. Шарит рукой по стене в поисках выключателя. Думает, что далеко не богатая семья Сано много лет платила за электричество и воду их маленькой персональной гробницы. Находит это душераздирающим. Первый этаж совершенно безликий. Пустые постаменты, где раньше стояли мотоциклы, стойка, накрытая тканью, пыльные полки и одинокая лампочка на потолке. Как отдельный элемент хоррора – уходящая в темноту узкая лестница. Он бывал здесь раньше, с Инуи, но никогда не разглядывал сам магазин. Сейчас же ему мерещится, что где-то около одного из постаментов виднеется темное, въевшееся в паркет пятно. Такемичи трясет головой и спешит наверх. Там ему гораздо спокойнее. Второй этаж – крохотная квартирка. Маленькая пустая кухня с одинокой табуреткой; душевая с крохотным окном и противным зеленоватым кафелем, в некоторых местах потрескавшимся и покрытым плесенью; желтый от ржавчины унитаз; общая комната, посреди которой скрипучий старый диван и собранная вручную тумбочка, на ней – пыльный телевизор; и, собственно, все. Здесь все обставлено «на первое время». Словно хозяин еще не успел привыкнуть к новому дому. Это ужасно грустно. Когда они были тут с Инуи, тот почти не прикасался ни к каким вещам, за исключением, разве что, дивана. Даже чашки у него стояли в отдельном пластиковом контейнере. Сейчас же контейнера не наблюдалось. Помещение было нежилым. Тут никто не появлялся уже несколько лет. Такемичи был вторженцем. Узкую дверь в стене он замечает не сразу. Дергает пару раз, ищет нужный ключ, но безрезультатно. Понимает, что там либо кладовка, либо спальня. Кажется, заколочена изнутри. Но, честно говоря, его туда волоком не затащишь. Это склеп не его памяти. Вместо этого Такемичи предпринимает неловкие попытки обжиться.

me

Санзу предлагает еще раз. – Ты всегда, – медленно произносит он, – можешь остаться у меня. Вдвоем веселее. Майки последние пару часов скорее читает по губам, чем слышит, но все равно упрямо мотает головой. – Я у тебя уже долго торчу, – пытается объяснить он, но онемевшие губы почти не двигаются, – мне… неудобно. Два дня. Или три, хер его знает. Возможно, неделю. Майки насрать. Так насрать, честно говоря, что он почти уже поддался на уговоры Харучиё. Единственное, что останавливает – жалко в этом притоне оставлять пледик. Санзу дает затянуться. У Майки горят легкие и стреляет в голове. Мир приятно дрожит и плавает, а у него такое длинное, непослушное, тяжелое в обращении тело, что он откидывается на кровати и улыбается в потолок. Легко. Очень, очень, очень легко. Но, вообще-то, Майки нужно уходить, потому что он не помнит, какой это по счету косяк, а еще что он пил, и ел ли что-то вообще, а еще… Пару минут перед глазами клубится темнота, а потом он фокусируется на вибрирующем (далеко не в первый раз) телефоне. Коконой лаконичен и, кажется, очень зол. – Ты завтра нужен мне, – чеканит он, – приходите оба в чувство и будьте на нашем месте. И, ради всего святого, не жрите те колеса, что в прошлый раз, иначе мы просрем реально стоящий договор. – Понял, – и вот еще одна причина наконец-то отсюда выбраться. В итоге, титаническими усилиями, Майки оказывается на улице. Ему нужно идти. Точно. Домой… а, черт, домой нельзя, потому что его, кажется, выгнали, и вот почему он пришел к Санзу, и вот почему он торчал в этом гадюшнике так много, много дней… Майки плетется, волевым усилием не давая дрожащим коленям согнуться. …а тело ватное и слабое, и в мозгах каша, и он пару минут стоит у стены, пока не начинает по ней сползать, а прямо идти тяжело, потому что его качает, и ему надо где-то прилечь, но был дождь, и земля холодная… Ночной Токио похож на елочную игрушку – яркий и ненастоящий. …а Коко будет орать, если он опять придет пьяным, потому что Коко умничка и солнце, которое обеспечивает его нищебродскую задницу, да и не только его, а вот Санзу мудак, но он на его стороне, а он вообще не подарок, но одному быть не хочется, но, мать твою, его развозит до икоты от одного глотка свежего воздуха, а до дома очень, очень далеко… Блять, а домой-то нельзя. Вот тут Майки слегка трезвеет, останавливаясь посреди пешеходного перехода. Он может переночевать под мостом. Не первый – и далеко не последний, чует задница, – раз. Он может дойти до Коконоя. Может завалиться в отель. Может лечь в ближайшем переулке, насрать, все равно лето. Может вообще не ложиться, просто гулять по ночному городу, пока башка не начнет соображать. Шею простреливает болью. Он жмурится, стискивая зубы. Нет, все-таки придется лечь. Майки приходит в себя от резких и громких автомобильных гудков. Доходит до ближайшей остановки. Падает на лавочку, запуская руку в карман, пересчитывая мелочь. На отель не хватит, очевидно даже ему. Натыкается пальцами на холод металла. Ключи. Ой, точно. Когда дед вероломно менял замки, он свистнул ключ (потому что нехуй) и сделал копию. То есть, можно к брату. Вот туда Майки вообще не хочет. Его и так кроет, а там, от вида пустой гостиной, ему вообще поплохеет. Не-не-не, лучше уже под мост, и насрать, что опять начинает моросить, он, блять, как утка, во-до-от-та-лкивающий, кря-кря-кря... А может, дед опять поменял замки. Майки от возмущения аж выпрямляется. – Вот паску-у-уда, – тянет он, и идет именно на квартиру к Шиничиро, потому что, если старый пердун поменял замок, Майки лично к нему ночным кошмаром завалится и обблюет порог, потому что нехуй его так подставлять, и вообще… Почему он его выгнал. Почему? Почему. Он облизывает пересохшие губы. Он тоже его ненавидит, вот почему. Майки мудак, да, он знает это, потому что он сломал руку Такемичи, и потому что не пришел на похороны к Кен-чину, но дед, вроде как, его семья, а семья прощает, а больше у них никого нет, но он все равно прогнал Майки, потому что лучше уж мертвецы, чем такие ублюдки, как он, и дед так-то прав, но Майки все равно обидно и больно. Не должно быть, но больно. … и блять, он вовсе не плакал, пока шел к Санзу, просто попал под дождь, а больно потому, что у него стреляет шея, а не потому, что он теперь, по сути, сирота, потому что его последний родственник выгнал его к хуям, как собаку, и это злость, а не обида, и… Черт, не стоило трезветь. А потом случается какая-то херня, потому что у Шиничиро на втором этаже горит свет. Майки вставляет так, что расплывающийся мир делает сальто. Спокойно. Он подносит ладонь к онемевшему лицу и прописывает себе звонкую пощечину, такую, что голова дергается, а шея громко хрустит. Спокойно. Это либо дед (меняет замки в ночи), либо какие-нибудь грабители. Он должен подняться и решить… проблему. Даже если воскресший брат собирается вломить ему пизды.