You, me and four fucking walls

you

Майки смотрит на него тупым, стеклянным взглядом. Опирается плечом на дверной косяк. Потирает красный, явно текущий нос, потом рассматривает бледные пальцы и тычет себя в щеку, бормоча что-то неразборчивое. Наконец, морщится, кривит лицо и спрашивает: – Хули ты тут забыл? Такемичи сглатывает. Злость поднимает в нем свою змеиную голову. – Такой же вопрос, – ледяным голосом отвечает он. Майки громко выдыхает. – Это мой дом, – и машет рукой куда-то за спину. – Уебывай. Такемичи скалится. – Нихуя, – говорит, – мне тут разрешено оставаться. А вот что ты тут делаешь, это, блять, интересно. Майки тупо моргает и делает резкий шаг вперед. – Не зли меня, обмудок, – произносит он, – жить надоело? Такемичи вскидывает подбородок. – А то что, сломаешь мне руку? Или шею? – Он злится настолько, что трясутся руки. – Или вообще убьешь? А, Непобедимый Майки?! Майки отшатывается и открывает рот. Взгляд у него какой-то мутный и плывущий, на лице странное, отсутствующее выражение. И губы он постоянно облизывает, едва заметно морщась. Такемичи это бесит. – Я не боюсь тебя, – твердо говорит он, – хоть на говно и воду изойди, я никуда не уйду. Так что уебывай сам, мудила. Он злится, потому что Майки перед ним, а он не готов – ни банды, ни плана, вообще ничего. Он злится, потому что Майки смотрит на него без капли раскаяния. Он злится, потому что три дня вылизывал эту халупу, приволок посуду, белье, хоть какие-то продукты, а тут заявляется этот уебок и начинает качать права. Такемичи тоже не святой. Такемичи сжимает кулаки. – Живее, блять, – рычит он, – или я спущу тебя с лестницы. Майки вдруг приваливается лопатками к стене и звонко стукается об нее затылком. Хихикает, прикрывая рот непослушной рукой. – Брат… воскрес, – пытается объяснить он. – Демо… Дерьмо-версия. Тут Такемичи замечает, что веки у Майки опухли, а белки глаз – покраснели. – Ты что, обдолбаный? – Хмуро спрашивает он. Вот только этого не хватало. Майки расплывается в наитупейшей улыбке в своей жизни. – Не злись, мамочка, – хмыкает он, – у тебя спросить забыл. Потом отклеивается от стены и тычет Такемичи в грудь пальцем. От него пахнет перегаром. Ханагаки морщится. – Это мое, – тянет Манджиро, – тут жил мой брат. И тут же сдох. Сано вдруг скалится. – И я тут буду… жить, – он повышает голос, – и тут же с-сдохну! Как собака! Так же будет правильно, а?! Майки выдыхает, запрокидывает голову и смотрит в потолок. На лице у него проступает глубокая задумчивость, на грани какой-то личной, безвозвратной нирваны. – Хотя, наверное, так и правильно, – бормочет он трещинам в штукатурке, – так надо, так… безопасней. Я заслужил. Да, определенно. Заслужил. Потом переводит взгляд на Такемичи и снова хихикает. Видимо, на лице Ханагаки застыла такая смесь эмоций, которая моментально поднимает этому ублюдку настроение. – Эй, Такемичи, – игриво мурлычет он, – я хорошая собака? Хочешь, погавкаю? Тяф, тяф! И ржет в голос. До слез. В оправдание Ханагаки нужно отметить, что сперва у него дернулся глаз. И только потом – рука. Он выписывает Сано Манджиро такую звонкую и унизительную пощечину, что тот натурально давится собственным смехом. В этот удар Такемичи вкладывает все: усталость, злость, жгучую обиду и все презрение, которое теперь испытывает к этому человеку. Это глупое чудовище, а не его друг. Майки хватается за щеку и смотрит на него с чистой, детской, невероятно искренней обидой, но только мгновение, – потом его глаза чернеют от злобы. Такемичи действует молниеносно. Хватает за волосы, бьет коленом в пах и выкручивает руку. Майки вырывается, – даже в таком состоянии он способен свернуть Такемичи в креветку, но Ханагаки просто выше и тяжелее, поэтому наваливается всем весом, сильнее заламывая чужое плечо. Майки что-то шипит – он плохо выходит из захватов, очень редко с его-то стилем боя в них попадая, – но все равно умудряется зарядить Такемичи локтем в нос и отдавить ногу. Но у Такемичи пелена перед глазами, а ладони мокрые от злости и страха, и его не остановить: он за волосы протаскивает Непобедимого Майки по лестнице и буквально вышвыривает его за порог, краем сознания отмечая, что Майки подозрительно легкий для семнадцатилетнего спортсмена. Такемичи тяжело дышит и дрожит, разглядывая хлопнувшую дверь и затянутое скотчем окошко. Если Майки захочет, он одним ударом снесет здесь все вместе со стеной к чертовой матери, и тогда Ханагаки не спастись. Такемичи сглатывает и сжимает кулаки. Проходит минута. Вторая, третья. За дверью тишина. Такемичи не уверен, но, кажется, спустя еще несколько мгновений он слышит глухой всхлип и звук перевернувшегося мусорного бака, по которому от души зарядили точным пинком. Он запирает замок, потому что… не сегодня. Не так. Это все… блять, совершенно, абсолютно неправильно. Все должно быть по-другому. Ублюдский Сано Манджиро с его врожденным талантом портить.

me

Майки приносят уже третий стаканчик дешманского кофе с ближайшей заправки, который он опрокидывает в себя залпом, не жмурясь и хрустя сахаром на зубах. Руки все равно трясутся, но, по крайней мере, на лице начинает проступать осмысленное выражение. Он прижимается гудящей головой к плечу Коконоя и прикрывает глаза. Под веки будто песка насыпали. Мысли тяжелые, вязкие, горло саднит, запахи раздражают. Майки совсем не круто хлюпает носом. Коко продолжает бурчать и размазывать по его щеке тональник. – Я же просил, – говорит он, – предупреждал, блять, заранее. Вот какого черта, а, Майки? Майки слабо улыбается. – Я нормальный, – и даже почти не врет. Мажет его совсем чуть-чуть, при резких движениях и наклонах. А еще когда шею вправо поворачивает, но это отдельный, еще неизведанный прикол, недавно появился. Коконой натурально рычит. – У тебя половина ебальника синяя, – он легонько надавливает на фонарь, – кто тебя вообще так? Майки на мгновение задумывается. – Оккупант, – отмахивается он и растирает ноющие виски. Коко отходит на пару шагов и оценивающе разглядывает результат первых в своей жизни малярных работ. – Жвачку пожуй, – говорит, – пасет – просто пиздец. И это, – он неловко мнется, – тебе бы поспать. Выглядишь, как труп. У Майки отходняки, гудящая башка, трясущиеся руки и воспаленные глаза, все его тело ломит, шея просто окоченела, он не жрал несколько суток и помирает от слабости в конечностях, но он все равно – упрямый, упрямый баран, – пожимает плечами: – Нормас, Коко. Коконой выразительно цокает. Санзу опаздывает на двадцать минут, и по его лицу нельзя прочитать, спал ли он сегодня вообще. Коконой закатывает глаза. Санзу показывает фак. Майки думает, что такими темпами им всей дружной компанией придется покупать Хаджиме новые веки, потому что старые сотрутся к чертям собачьим. А Санзу – новые пальцы. Вскоре на горизонте появляется потенциальный клиент. С охраной, разумеется. Майки хмыкает. Брат называл таких «серьезными». А таких, как сам Манджиро – «жуткими». Разговор ведет Коко. От самого же Майки, в принципе, ничего не требуется, ведь он уже вошел в тот этап жизни, когда за него начало говорить его имя. Очень удобно, кстати говоря. Все и так знают, кто он. И почтительно опускают глаза. Поэтому он наклоняется к разглядывающему ногти Санзу и шепотом спрашивает: – Я у тебя ничего не забыл? Тот задумчиво хмурит брови. – Нет, вроде, – отвечает он, – а что? Майки с тихим стоном распрямляется. Он не дурак. Он не сентиментальный, не ранимый, не особо чувствительный. Он всегда находил подарки типа статуэток и магнитиков бесполезными пылесборниками, от которых избавлялся при первом же удобном случае. Едва оклемавшись утром на скамейке в парке, он первым делом проверил свой плащ. Ключи, деньги, сигареты с зажигалкой, даже помятые старые фотографии, которые он так и таскал с собой, были на месте. А вот пледа не было. Беда в том, что это… ну, как бы, его плед. Да, он старый и застиранный. Да, он неуклюже сшит грубыми нитками, потому что рваться начал, когда Майки было еще одиннадцать. Да, у него местами стерся узор, и да, с одной стороны ткань замусолилась до бахромы, никто не отрицает. Он страшный и потрепанный, но это… друг? У Майки не так много осталось, честно говоря, чтобы терять еще кого-то. Поэтому, когда встреча завершается – удачно, судя по хитрому прищуру Коконоя, – он с трудом вспоминает свой вечерний маршрут и понуро по нему же возвращается. Вообще-то, он догадывается, где плед. Но, во-первых, если идти к брату, придется… разговаривать. А во-вторых, ебальник ему начистил Такемичи Ханагаки, и это еще более унизительно, чем то, что Майки оказался на обочине жизни – ни работы, ни учебы, ни друзей, ни семьи, ни жилья – в семнадцать лет. Майки бы поржал над собой, да не получается.