You, me and four fucking walls

you

Такемичи принимает решение никому, никому не рассказывать о том, что произошло ночью. Во-первых, он сам до конца не верит. Дать отпор Майки, – да, угашенному в ноль, но все еще сильному и опасному Майки, – это вообще не про него. Но он сделал это. Сам. Без посторонней помощи. На одних эмоциях. Идея переть против Канто Манджи теперь не кажется такой самоубийственной. Во-вторых, с его крайне заботливых и немного не знающих чувства меры друзей, если они узнают, станется выставить круглосуточный конвой или повесить на него что-то типа сигнализации, с которой Такемичи без чужого ведома даже в толчок сходить не сможет. А кто-нибудь типа Инуи вообще переедет к нему на веки вечные. Но диван-то один, скрипучий и страшный, с пружиной, упирающейся куда-то в селезенку. Так что нет, благодарю покорно. Ну, есть еще и в-третьих. В-третьих – это Мансаку Сано. Он приходит утром, деликатно стучит в дверь – у Такемичи сердце в пятки уходит – и спрашивает, как он, Ханагаки, поживает. Приносит дополнительный футон, маленький холодильник, чайник. Показывает, где отключать воду и как найти счетчики. Вручает ключ от почтового ящика. Потом указывает на заваренную дверь и говорит, что приедет разобрать местный хлам через пару недель, когда освободит под него комнату. Уже перед самым уходом, когда Такемичи кланяется в сотый, наверное, раз, нерешительно останавливается, выдыхает и спрашивает, будто ныряет в ледяную воду: – Манджиро… не приходил? У Такемичи сердце дергается. Он вспоминает расфокусированный взгляд, тупое выражение на осунувшемся бледном лице и смазанные, неуклюжие движения. – Нет, – врет он шепотом, – не приходил. И видит, как на плечи старика фантомным грузом ложатся лишних лет десять жизни. Но лучше так, чем если бы он… знал. А потом Такемичи, спускаясь по лестнице, спотыкается на ровном месте. Тряпочка лежит у первой ступеньки, никем не замеченная и никому не нужная. Такемичи поднимает ее на вытянутых руках. Это плед. Страшный, старый, протертый до мелких дырок плед. Который своими ногами прийти не мог. Первый порыв – бросить, где лежало, потому что ему и так проблем хватает. Или догнать Мансаку и торжественно вручить ему, признав, что немножечко напиздел. Такемичи не делает ни того, ни второго. Он аккуратно сворачивает плед, засовывает его под торговую стойку на первом этаже и уходит, заперев дверь на замок. Такемичи не дурак. Понимает, что только что обрел нихеровый такой рычаг давления. Козырь, можно сказать. Вот только у Такемичи доброе, чуткое сердце. А противостоять ему предстоит злобному, замученному, заблудившемуся в своей голове подростку. Спасать Хинату было проще.

me

Майки злится. Это не пылкая, яркая, всепоглощающая злоба, нет. Это тупое раздражение. Это усталость. Это фантомная чесотка по всему телу. Он уже содрал кожу под локтями до крови, и теперь скребет виски и затылок. Майки раздражает его тупое, слабое тело. Ему тяжело шевелить ногами. Суставы ноют. Он не может расправить плечи, потому что все сводит спазмом и спина болит. Майки раздражают звуки. Запахи. Гул машин, оживленные утренние улицы. Его раздражают тупые, испуганные взгляды людей, которые он ловит на себе. Почему они вообще смотрят на него?! До дома брата он добирается взмыленный и взбешенный, и только волевым усилием напоминает себе, что он культурный человек и у него есть ключи, а выбивать дверь пинком – удел последних ублюдков. И как Такемичи попал внутрь? Что он вообще тут забыл? Майки мечется между желанием сначала задать вопросы, а потом надрать Ханагаки задницу, или же просто сломать тому ноги без предупреждения. За волосы. Он вышвырнул его за волосы. Это так…стыдно и унизительно, что Манджиро аж передергивает. Никто в жизни не смел хватать Майки за волосы. Он заваливается внутрь. В доме пусто. Либо Такемичи сбежал, напуганный его визитом, либо ушел куда-то по своим делам. Майки бы предпочел первое. Он медленно поднимается на второй этаж и охеревает. Посуда в раковине. Сковородка с чем-то подгорелым под крышкой. Чашки на столе. Одежда, комком валяющая на стуле. Зубная щетка, шампунь, мочалка. Неубранный диван, книги, диски, провода. Тапочки у лестницы. Это жилой дом. Такемичи здесь живет. Майки открывает рот и не может сформулировать мысль минуты две. А потом, схватив чужую куртку, швыряет ее с лестницы. – Какого хера?! Его трясет от бешенства. Это, блять, какая-то хуйня. Это дом его брата. Здесь никого не должно быть. Здесь жил Шиничиро. Здесь живет Шиничиро. Все его вещи еще здесь, в его крохотной спальне, за той дверью, потому что никто, никто из них не смог их выкинуть, и его одежда, книги, обувь, пластинки, журналы, дневники, оно все здесь, они даже постельное белье с кровати не снимали, и это все его. Все оно там заперто, и в той капсуле времени Шиничиро всего лишь встал с кровати, услышав внизу подозрительный шум, и сейчас вернется, вернется, вернет– Единственное, что останавливает Майки от погрома в гнездышке Ханагаки, это внезапно закружившаяся голова. Он плохо спал и очень, очень давно не ел. Ему не хватает сил на яркие эмоции. Он плетется на кухню и падает на стул, кладя голову на скрещенные руки. Поесть. Надо поесть. С недавних пор это… проблема. Он все еще испытывает голод – острый, болезненный, до тошноты, но только первые часов двенадцать без еды. Потом наступает легкость. К концу вторых суток приходит трясучка, слабость и мушки перед глазами. Но, если удается поспать, протянуть можно и дольше. На самом деле, он не голодает. Закидывает в себя сладкое, бутерброды, пьет много газировки и энергетиков, никогда не отказывается от кофе. Но что-то тяжелее яичницы вызывает отвращение, он физически не может заставить положить себя это в рот. Иногда – просто забывает. Иногда – намеренно игнорирует. Майки не идиот и не мазохист, нет. Он понимает, что есть нужно. Понимает, что сильно сдал за последнее время. Просто… Так много сил уходит на банальную еду, что легче этим просто… не заморачиваться. Тем не менее, он всухомятку сжирает полпачки найденного на столе печенья, и дышать становится легче. Все-таки сладкое – лучшее изобретение человечества. Беда только в одном: он обошел все крохотную квартиру, а пледа так и не увидел. Нет, конечно, может Такемичи его спрятал, а может и… и выкинул. Руки снова начинают мелко подрагивать. Спокойно. Рыться в чужих вещах – нехорошо, но Майки насрать. Давно насрать. На себя, на свой внешний вид, на остатки моральных аксиом, на то, что про него подумают люди. На то, кто он теперь есть и куда ему дорога. Майки нужно найти плед, и это единственное, что удерживает его от паники. Он ведь мог просрать его и не здесь, думает он, переворачивая содержимое шкафа. Может, его маленький потрепанный пледик сейчас валяется где-то в мусорном баке, или на дороге, под ногами прохожих, или вообще уже разорван на мелкие клочки, а он даже вспомнить не может, когда последний раз его видел. Это ведь… его плед. Его. В него Шиничиро заворачивал Майки после душа, для них с Баджи он был парусом корабля, когда они играли в пиратов, Эма вышила на нем синими нитками его, Майки, инициалы, Кен-чин все грозился высморкаться в него, если Майки не поднимет свою ленивую задницу с кровати, дед уже лет пять как требовал выкинуть эту тряпку, чтобы не позориться, а еще – Майки этого не помнит, просто… просто знает – их мама, пока была жива, накрывала этим пледом ноги, пока читала в кресле у окна. Майки громко выдыхает и вцепляется руками в волосы. Спокойно. Он словно сквозь вату слышит хлопок двери и шаги. Пришедший на несколько мгновений замирает внизу, видимо, разглядывая свою куртку, а потом медленно поднимается по лестнице. – Я знаю, что ты здесь. Майки чувствует новый приступ бешенства. И отчаяния. Ему хочется сломать Такемичи все кости и громко, громко на него наорать, и выгнать отсюда к чертовой матери, навсегда, чтобы он больше в жизни не смел подходить к этому дому на сто метров. Потому что пледа… пледа нет. В голове пусто-пусто, и руки трясутся. А потом Такемичи – нерешительный, хмурый, с насупленным лицом, – показывается в дверях, и в руках у него… О, Майки его убьет.