You, me and four fucking walls

we

И вот они стоят друг напротив друга, как два памятника самим себе. Вернее, стоит Такемичи. Майки же сидит на корточках и ковыряется в его белье. С его мрачным, тяжелым, опухшим лицом это смотрится почти комично. Наконец, Такемичи прочищает горло. – Ползать в чужих вещах – неприлично, – замечает он. У Майки дергается глаз. Он медленно, угрожающе распрямляется. Такемичи слышит, как хрустят его колени. – Раскидывать свои вещи в чужих домах – вот что неприлично, – цедит Майки. И кулаки сжимает. Театрально так, показательно. Такемичи вцепляется в плед. – Если бы ты хоть кого-то слушал, – говорит он, – ты бы знал, что я здесь на вполне законных основаниях. У Майки желваки на скулах ходят, а из ушей, кажется, вот-вот пар пойдет. – Никто, – рычит он, – никто не имеет права здесь находится, кроме меня! Это дом моего брата, понятно? Выметайся отсюда немедленно! У Такемичи коленки трясутся, но он вытирает потные ладошки о плед и упрямо вскидывает подбородок. – Нет, – тихо отвечает он, – не уйду. Меня сюда пригласили, помогли устроиться. Теперь это мой дом. А убраться следует тебе, потому что, заметь, это не я второй раз подряд вламываюсь без приглашения и веду себя, как свинья, угрожая и портя чужие вещи! У Майки челюсть сводит от злобы. Он делает резкий шаг вперед, но Такемичи быстро натягивает плед в руках. – Только дернись, – угрожает он, – и я порву эту тряпку на лоскутки, я серьезно! На лице Майки на мгновение отражается растерянность, но тут же сменяется бессильной яростью. – Выблядок, – шипит он, – я тебе все кости переломаю, сученыш! Такемичи, неожиданно даже для себя, усмехается. – Можешь начать с руки, – советует он, – она как раз только срослась, легко будет еще раз переломить. А вообще, предлагаю сменить репертуар – физическими увечьями ты уже никого не запугаешь, – и, не сдержавшись, добавляет: – Этого от тебя теперь только и ждут. Майки дергано трясет головой и бесится все сильнее. – Я что, по-твоему, шучу?! – орет он. – Ты совсем охерел, Такемичи?! Ты вламываешься в дом моего брата! – Майки с силой пинает диван. – Раскидываешь тут свое барахло! Ведешь себя, будто ты тут хозяин, лекции мне читаешь! – он хватает штаны Такемичи и швыряет их в перепуганного Ханагаки. – Ты присваиваешь себе то, что принадлежит мне! Ты думаешь, ты бессмертный?! Думаешь, я тебе позвоночник не переломлю, мудила?! Да пошел ты нахуй! Майки одним прыжком оказывается рядом, но покорно замирает, когда плед в руках Такемичи угрожающе трещит. Только сейчас Ханагаки замечает огромный лиловый синяк на бледном лице Сано. Синяк неумело прикрыт тональником и немного вздулся, будто его беспрестанно тыкали пальцем. Гнев вспыхивает в груди, как дешевый контрабандный фейерверк – моментально и бесконтрольно. – Это я – мудила?! – Взрывается Такемичи. – А может, это ты – обмудок, который никого слышать не хочет?! Что, стыдно, что отхватил по ебальнику от такого, как я?! – он поддается внезапному порыву и хватает Майки за воротник. – А ты еще больше долби и бухай хер знает что, тоже мне, блять, глава великого преступного синдиката! Такемичи бросает плед в лицо оторопевшему Майки и толкает его в грудь. Сано предсказуемо отшатывается. – Ты, блять, видел, на кого ты похож?! – Продолжает Такемичи, и теперь уже Майки беззащитно прижимает плед к груди. – Да от тебя ничего не осталось, неужели ты не понимаешь?! Где тот Сано Манджиро, который хотел построить новую эпоху байкеров? Что с ним стало? Что с тобой стало, Майки?! Такемичи чувствует, как в глазах у него закипают слезы, и зло вытирает их рукавом. – Ты никого не слышишь, ведешь себя, как последняя мразь, нападаешь на друзей, забиваешь на все свои обещания, да ты, блять, человека убил! – Такемичи задыхается от боли и горечи. – И ты думаешь, что ты можешь качать права?! Очнись, идиот, и посмотри, что ты натворил! Плечи ходят ходуном, и Такемичи размахивает руками на каждое свое слово. – Тебя выгнали из дома Сано, а это, блять, тоже дом Сано! – Кричит он. – Почему ты заявился сюда, а? Ты думаешь, твой брат был бы рад тебя видеть?! Или Эма? Или Дракен? Такемичи заглатывает воздух и кашляет. Майки смотрит куда-то в пол. Плечи его дрожат. Когда он поднимает голову, его лоб и щеки блестят от пота. Взгляд у него загнанный, пустой и абсолютно больной. – Я знаю, кто я, – хрипит Майки, – я знаю, что я заслужил. Не надо тыкать меня в это носом. Хватит, – он проводит дрожащей рукой по волосам, – хватит отбирать у меня то, что принадлежит мне. Это мое. Мое, понимаете? Мое. Он вдруг запинается, хватается рукой за спинку дивана и вцепляется в нее будто из последних сил. Дышит тяжело, громко и влажно. Носом хлюпает. – Откуда у тебя ключи? – Спрашивает, наконец. Такемичи потирает сорванное горло. – Мансаку отдал, – отвечает он, подумав, – сказал, что не хочет, чтобы здесь было пусто. Майки по-собачьи трясет головой. – Здесь и не будет, – говорит он куда-то в стену, – здесь буду я. Такемичи устало стонет. – Ты что, мозги окончательно пропил? Я же сказал, что не уйду! Майки вдруг усмехается. Нехорошо, очень нехорошо усмехается. Сверкает ровными клыками, а грязные пряди волос глаза закрывают. – И не уходи, – говорит он, – оставайся, это твой выбор. Но, знаешь, Ханагаки, – он поднимает свои бездонные глаза на Такемичи, – я просто ужасный сосед. А затем медленно и демонстративно расстилает свой плед на диване. Падает сверху, закинув ногу на ногу. Скалится. Такемичи серьезно размышляет, где достать цианид.