You, me and four fucking walls

you

Вопреки своим же словам, Майки сваливает в неизвестном направлении через пару часов. Все это время он, почти не шевелясь, наблюдал за безуспешными потугами Ханагаки навести порядок – Такемичи складывал, перебирал и снова раскидывал свои вещи – и успокоить свое отчаянно колотящееся сердце. Он. Орал. На Майки. Во-первых, он всек Майки. Во-вторых – наорал на него. И все это за сутки. Такемичи считал себя героем, и только коленки у него продолжали трястись. Майки же оставался спокойным, как пульс покойника. В какой-то момент Такемичи показалось, что он отрубился, залипнув в один угол почти на полчаса, – но Сано сверкнул темными глазами из-под полуприкрытых век и гаденько ухмыльнулся, стоило Такемичи подойти и на пробу потыкать его пальцем. Такемичи деликатненько ойкнул и свинтил к своим носкам, сортировать и пересчитывать. А потом у Майки зазвонил телефон, и он, едва взглянув на экран, молча поднялся и ушел. Напоследок оглянулся, скотина. Зубы показал. И дверью хлопнул. Такемичи закатил глаза. Идея поменять замки казалась безумно привлекательной.

you again

Но ночью Майки не вернулся. Такемичи честно не смыкал глаз до четырех утра, ожидая тяжелых шагов на лестнице, но нет. Тишина. Только кошки у мусорных баков орали. И соседи где-то смотрели порнуху. А так – тишина. У Такемичи от нервов чесалась шея и кожа под коленками, и он елозил до тех пор, пока поганая пружина не оставила ему синяк около селезенки. Тогда он встал, скомкал плед, преданно лежавший на стуле, зашвырнул его в ванну и подпер дверь тем самым стулом. Дышать стало легче. Утром он собрался и пошел на учебу. А заодно – вербовать длинноногого Хаккая. Вернувшись под вечер, обнаружил пустую квартиру. Плед аккуратненько лежал на диване, заботливо сложенный и почищенный. Сам диван был помят. На учебники Такемичи вылили протухший кефир. Орал Ханагаки долго.

still you

Приходит Майки на третий день. Такемичи спокойно спит, свернувшись калачиком и накрыв голову одеялом, когда слышит грохот и сдавленные маты, а потом получает вероломный тычок под ребра, выбивающий из него возмущенный стон. – С-съебался, – Майки с силой пихает его в бок и скидывает с дивана вместе с подушкой, бесцеремонно наступая сверху. Такемичи сонно моргает, потирая ушибленные места, и пытается разглядеть в темноте тощую фигуру Сано. Судя по грохоту, тот как раз пластом рухнул на спальное место, даже не удосужившись раздеться. Через минуту Такемичи окончательно просыпается. – Ты охуел?! – Шипит он, хватая Майки за голую ступню. Тот лениво отбрыкивается, мыча что-то невнятное и накрывая лицо локтем. – Да блять! – Ханагаки всеми силами пытается стащить Манджиро с дивана, но тот оказывается неожиданно цепким. И ногами лягается, черт поганый. А Такемичи знает, что будет, попади по нему этот ублюдок хоть разок. Спросонья Такемичи соображает туго, но злится – очень долго. Ему хватает выдержки дождаться, пока дыхание Майки выровняется, а тело – обмякнет, и он ловко подцепляет край простыни, с силой дергая ее на себя. Майки с воплем закручивается в ткань, как буррито. Такемичи удовлетворенно наблюдает за трепыханиями Сано, пытающегося разобраться в собственных конечностях, поднимает одеяло, подушку и отчаливает на футон. Этот раунд за ним. К тому же, сил спать на этой пружине больше не было.

and... you, you're right

Майки оказывается мстительной, мелочной скотиной с самым паскудным чувством юмора на свете. Он приходит тогда, когда хочет, и уходит неизвестно насколько, не предупреждая и не сообщая, когда его ждать, – где его носит целыми сутками, неизвестно. Он спит по два-три часа, но в любое время дня и ночи и в любой локации: в душе, разморенный теплыми струями, на кухне, сложив голову на стол, в общей комнате, сидя на полу и привалившись спиной к дивану. Разговаривают они редко, обмениваясь колкостями и взаимными пожеланиями захлебнуться в говне. Он не покупает продуктов, нагло воруя у Такемичи йогурты и печенье; за несколько недель совместного проживания Ханагаки не видел, чтобы Майки съел хоть что-то горячее. Он разбрасывает по дому пластиковые стаканчики и обертки конфет, никогда не моет посуду, оставляет чашки в одном и том же месте за диваном, и Такемичи постоянно их опрокидывает; зубная щетка появляется у него лишь тогда, когда Ханагаки, догадавшись, чьей этот засранец все это время пользуется, заводит вторую; у них общие шампуни, дезодорант, и, Такемичи почти в этом уверен, даже пара бритв. Свои вещи Манджиро почти не приносит; Такемичи, честно говоря, подозревает, что у него их особо нет. Просто иногда в ворохе вещей всплывает незнакомая футболка или чужое белье, но что оно делает в шмотках Ханагаки – непонятно. Хотя Такемичи готов поклясться, что видел пару раз свои толстовки на тощих плечах Сано. Впрочем, отсутствие собственного барахла не мешает Майки с чисто эстетическим наслаждением наводить бардак вещами Такемичи, и делает он это почти художественно: прослеживается сюжет, композиция, иногда – глубокая внутренняя трагедия. Например, случай, когда он смыл почти все носки Ханагаки в унитаз, назвать актом вандализма нельзя – Майки мстил за крошки на диване. Или когда опрокинул свой энергетик на конспект, который Такемичи делал четыре часа, – это был внутренний перформанс, посвященный эфемерности образования в материальном мире. Диван Майки считал своей собственностью, и правило это было нерушимым. Обнаглевшие вторженцы в те ночи, когда он оставался на квартире, изгонялись на футон пинками и тычками в мягкие бока, а сам Майки распластывался морской звездой и демонстративно потягивался, постанывая и хрустя всеми косточками. Но не надо думать, что Такемичи – беззащитная овечка, нет. Такемичи отрывается по полной. Он плюет, проходя мимо, в кофе, только сваренный и оставленный остывать на столе; меняет местами сахар и лимонную кислоту, наблюдая, как будущий самый опасный преступник Токио выливает третью чашку и не может понять, что не так с его чаем; выдавливает пену для бритья в чужие берцы; подсыпает слабительное в йогурты; заменяет конфеты в вазе капсулами для чистки унитаза, полностью уверенный, что их перепутают – и не ошибается; намеренно крошит на диван; размазывает зубную пасту по простыни, и, как выясняется, заставляет кое-кого покрыться аллергическими пятнами от пяток до ушей; оставляет обувь в самых неожиданных местах, из-за чего Сано, часто возвращающийся в потемках, спотыкается и отбивает себе все пальцы. Такемичи упорно занимает диван каждый вечер, просто потому что он Такемичи Ханагаки, и однажды справедливость восторжествует. И вот в этом-то – в том, что он Такемичи Ханагаки – и есть вся беда. Потому что Такемичи замечает. Майки включает газ на кухне, потому что мерзнет. Такемичи видел пару раз, как он грел пальцы у синего огня, а иногда просто залипал на голубое мерцание, потерянными глазами глядя куда-то вглубь своей памяти. Майки скармливает остатки йогуртов бездомным кошкам. Те по утрам собираются у крыльца и ждут, пока он покажется и вынесет им покушать. Если выходит Такемичи, кошки разочарованно вопят. Майки спит по два-три часа, а остальное время бездумно пялится в стену. Он просыпается посреди ночи и идет на кухню, сидя в тишине и молча разглядывая свои руки. В тусклом свете лампочки его лицо совсем серое и осунувшееся, а круги под глазами внушают серьезные опасения. Раньше Такемичи никогда не замечал, как сильно он сутулится. Майки часто приходит нетрезвым, а в душе он курит в маленькое окно, запрокидывая голову и ероша поблекшие волосы. Однажды Такемичи видел, как он пытался что-то приготовить. Стоял у плиты почти десять минут, сжимая в руке сковородку и неуверенно разминая плечи. Переводил брезгливый взгляд с посуды на конфорку, потом – обратно, потом долго рассматривал собственное отражение в плитке, а под конец психанул и швырнул сковородку на стол, что-то невнятно рыча. С силой дернул себя за волосы, развернулся и вылетел из кухни. Только дверь хлопнула. У Такемичи доброе сердце. И он не может не замечать, что черничные йогурты – которые Ханагаки любил сильнее всего – Сано почти не трогал. И что в бумажнике у него иногда становится на пару тысяч йенн больше, чем было. Но вот сил у Такемичи… их нет. Он не палочка-выручалочка. Он человек. И ему тоже очень-очень больно.

me and you

Просыпается Такемичи от собственных рыданий. Задыхается. Захлебывается. Стонет. Сжимает одеяло крепко-крепко, зажмуривается. Тело дрожью прошивает. Слезы текут, не прекращая. Дыхание спирает, и он шумно носом хлюпает, щекой о подушку потираясь. А плечи трясутся мелко, предательски. Устает он. А сил взять неоткуда. Память друзей, напрасно погибших, сил не дает – жрет изнутри. Снились ему темные глаза и татуировка на виске. В грубой мужской ладони – маленькая, женская, хрупкая. Запах цветов и походка легкая, копна волос и голос-ручеек. Нет ничего этого больше. Такемичи плачет, не стесняясь, потому что знает, что один. Но вскоре слышит шаги на лестнице. Шаги неуверенные, нетвердые. Такемичи слышит, как сосед на стену опирается, чтоб на ногах устоять. И дышит тяжело, будто марафон пробежал. В дверях замирает, видимо, его разглядывая. А плечи все трясутся и трясутся. Такемичи злится на себя, на Майки, на весь мир – потому что больно. А потом его накрывают страшным, старым, потрепанным пледом. И по плечу пару раз гладят робко, неуверенно. Будто боятся. У Такемичи дыхание перехватывает. Майки без вопросов отчаливает к футону и грузно на него падает. Не раздевается, все равно проснется через пару часов и больше заснуть не сможет. Сворачивается клубочком, острые колени к груди прижимает. В темноту смотрит. Иногда Такемичи задается вопросом, как они вообще до жизни такой докатились.