You, me and four fucking walls

me

Коко смотрит на него долгим, внимательным, сканирующим взглядом. – Пойми правильно, – говорит он, – тебе надо залечь на дно. Майки не идиот. Майки понимает, что так надо. Майки знает, что полиция ищет его и как свидетеля, и как подозреваемого, и еще как хер знает кого. Мир будто и правда на нем клином сошелся. Он потирает горящие веки. Голова ноет. – Кто-то настучал? – вопрос выходит хриплым, усталым. Коко морщится. – Не думаю, что осмелились бы, – тянет он, – но лучше какое-то время не отсвечивать. Да и тебе не помешало бы… отдохнуть, – и смеряет Майки тем понимающим, вкрадчивым взглядом, из-за которого Сано хочется сломать ему нос. Майки в полном порядке. Сегодня – вчера утром – он съел полтора яйца и йогурт. А еще хорошо – четыре часа – спал. Но Коко это не объяснишь. – Ладно, – соглашается он, – посижу дома, позалипаю в телек. Но, если что-то серьезное, сразу звони. – Конечно, босс, – щурит свои хитрые глаза Коконой. Потом молчит минутку, а еще позже чуть неуверенно спрашивает: – Слушай… ты ведь с дедом живешь? Я имею в виду… – он трет выбритый затылок, – ты ведь не будешь один? Майки на мгновение замирает. – Конечно, нет, – отмахивается он, старательно отводя глаза. О том, что его взашей выгнали, он так и не рассказал. Народ думает, что он просто поцапался со своим стариком. Майки растягивает губы в кривой улыбке. – Все в порядке, няня-Коко, – старается выглядеть беспечным он, – дед поворчит и перестанет. Не первый раз. Коконой кивает, но на его лице все еще лежит тень сомнения. А вот Майки принимается судорожно думать, куда бы ему деться. В единственном его убежище поселился вредный и мелкий клоп, вытравить которого не получалось вообще никакими средствами. А он, на минутку, ушел от той жизни. Вот прям навсегда. Без малейшего, сука, шанса на возвращение. Он теперь один. Такова его расплата. Только Такемичи Ханагаки положил болт на планы, мысли, жертву Майки, раскидал свои носки по всем возможным поверхностям и ворчал, когда его враг номер один пачкал обувью свежевымытые полы. У Майки от него болела голова. И сердце. Потому что возвращаться не в пустой дом было… приятно.

me

В итоге, он заваливается в магазин поздно-поздно ночью. Такемичи, видимо, в благодарность за недавний инцидент с пледом, временно переехал на футон. Нет, на диван-то он, предположим, все еще посягает, но без прежнего энтузиазма. Так, чисто по привычке. На пол-шишечки. Майки хихикает. Все-таки пиво – самый коварный напиток в мире. И последнее явно было лишним. Он не хочет спать, не хочет есть, не хочет мыться. Вместо всего этого бесшумно опускается на пол и приваливается спиной к дивану. Тишина успокаивает. Как и мерное дыхание Такемичи. Майки мягко рассматривает его в бледном свете луны, пробивающемся сквозь прикрытую штору. Такемичи нельзя назвать красавцем. Но есть в нем что-то… завораживающее. Может, светлая кожа. Или веер темных ресниц, чуть подрагивающих во сне. Или полные губы, или светлые, растрепанные волосы, или вообще все вместе. Майки рад, что он с ним. Рад, что Такемичи не ушел. Рад, что Такемичи орет на него, шипит, плюется, проклинает, пинается, язвит и смешно пыхтит. Майки улыбается в темноту, потирая красные глаза. Майки очень большой трус. И боится он одиночества. А одиночество – это правильно. Справедливо. Он был обязан это выбрать. Он заслужил. А сейчас он… не один. – У тебя все-все получится, я это знаю, – шепчет он, потому что, ну, никогда больше не сможет сказать это вслух. Такемичи ворчит во сне, и Майки тихонько смеется.

me again

Выдерживает Майки всего пару дней. Сначала он беспробудно спит. Просыпается, переворачивается на другой бок, бесцельно рассматривает спинку дивана, снова отключается. Такими урывками ему удается пропустить первые сутки своего вынужденного заточения. Отек с лица не спадает, но, вроде бы, он чувствует себя пободрее. Потом спать не получается. Майки призраком шатается по квартире. Из кухни – в ванну. Посмотреться в зеркало, неодобрительно цокнуть. Давно пора в парикмахерскую, а еще было бы неплохо что-то сделать с тоном лица, чтобы больше быть похожим на живого человека, но… это так трудоемко. Как-нибудь потом. Включить воду. Выключить. Вздохнуть Выкинуть из стаканчика чужую зубную щетку, просто чтоб не расслаблялся. Из ванны в гостиную, пнуть учебники Ханагаки, подергать шторы. Дойти до холодильника, сожрать мандарин. Включить телевизор, не найти ничего интересного, попытаться заснуть. Не суметь. Бездумно пялиться в потолок, пока не затечет шея. Из гостиной – на кухню, включить чайник, налить кофе, понять, что не хочешь, вылить все в раковину. Бросить кружку поверх горы немытой посуды. Сожрать последний кекс. Краем сознания подумать, что можно было бы заняться уборкой. Да ну нахер, подумать остальным сознанием. Из кухни – в ванну. Когда Такемичи возвращается с учебы, Майки чуть ли не бегом бежит его встречать.

you

Как Такемичи понял, силы небесные приклеили Майки к дивану. Иначе причину, почему Сано стало так много, объяснить было нельзя. Такемичи просыпался – и видел Майки. Шел на кухню – Майки шел за ним. Уходил в школу – и его провожала пара темных внимательных глаз. Возвращался с учебы – и тощая светловолосая фигура вальяжно выплывала навстречу. Готовил ужин – и сосед лениво комментировал каждый его шаг. Ложился спать – рядом, на диване, сопели и шуршали, устраиваясь поудобнее. Со стороны могло показаться, что Такемичи завел себе огромную ленивую кошку. Проблема была только в том, что у Сано медленно текла крыша. Он не пытался разговаривать. Не пытался ругаться. Даже не дразнился (не считая мелких пакостей, которые составляли ежедневную рутину). Просто держал Такемичи в поле зрения. Заглядывал через плечо. Подавал пенал (ну, швырял через всю комнату). В наглую жрал йогурты. Садился рядом, когда они смотрели телевизор. Однажды поставил чайник. Это была такая неловкая, отчаянная попытка коммуникации, что у Такемичи слезы наворачивались. В конце концов, он не выдержал. – Тебя что, выгнали из Канто Манджи? – Спросил он, и Майки, через плечо читавший его смс-ку, аж дернулся от неожиданности. Замялся. – Нет, – ответил он, – я ее основал. Кто меня посмеет выгнать? – Тогда почему, – продолжал давить Такемичи, – ты круглые сутки торчишь здесь? Майки посмотрел на него зло. – Я тут живу, – огрызнулся он. Такемичи почесал затылок. – Я не про то, – протянул он, – просто, почему бы тебе не сходить куда-нибудь со своими новыми… друзьями? Типа, кино, кафешка. Развеяться, так сказать. У Майки глаз дернулся. Мгновение он выглядел так, будто Такемичи ткнул его раскаленной иглой. – Мне не… не хочется, – пробормотал Сано, рухнул на диван и закрыл голову пледом. Разговор был окончен. С того дня Майки отстранился. Сидел на диване, смотря телевизор, или дремал. Липнуть почти перестал, только плед теперь во сне к себе тесно-тесно прижимал. Даже йогурты перестал тырить. Такемичи было немного стыдно.

you

Потом случается вещь, которая… ну, выбивается за рамки привычного. Такемичи на кухне, готовит завтрак, еще не до конца проснувшись, когда слышит скрип дивана и глухое «эыммпфффф», доносящееся из комнаты. Замирает. Мимо него на четвереньках, в одних штанах, ползет Непобедимый Майки. Доползает до относительно ровной стены. Медленно, опираясь на нее, поднимается. Ставит локти на стену, скрещивает руки под затылком, опускает свою тупую башку. С силой давит. Хруст стоит такой, что у Такемичи мурашки вдоль позвоночника бегут. Майки со стоном выпрямляется, разминает шею, трет затылок. Замечает Такемичи. С минуту они пялятся друг на друга. Яйца сгорают к ебени матери. – Ты ничего не видел, – рычит Майки и отчаливает в комнату. Шея у него красная. Как и уши. Такемичи остается без завтрака, но с уймой впечатлений.

me

Во всем виноват Такемичи. И плохая звукоизоляция. И вынужденное заточение, потому что у Майки свербит в носу, жжется в заднице и горит в груди. Он больше не может. Не может. Никак-никак-никак. Это невыносимо. Ему. Абсолютно. Нечем. Заняться. А энергия бурлит в теле, как мощный полноводный поток. Он уже даже растяжку сделал. Покачал пресс. Извел себя мыслями до дрожи в руках. Теперь он в душе, драил себя мочалкой Такемичи и пытался утопиться в стоячем положении. Не получалось. А Ханагаки соловьем заливался по телефону, кружа по комнате и раздражая своим противным голосом. Уже двадцать минут не мог трубку положить. У Майки нервы сдали в первые сорок секунд, и он свалил купаться. Сано злобно выкрутил вентиль на полную. Вода с гудением хлынула по трубам. Такемичи стал говорить только громче. – Хина, ты зря про себя так, – лепетал Такемичи, заикаясь, – ты красивее всех, кого я знаю, и нежнее, и очень-очень вкусно пахнешь... Я никогда не говорил тебе, но рядом с тобой я чувствую себя таким счастливым, и… Майки заскрежетал зубами. Больше он этого выносить не мог. Он провел последний раз по корпусу руками, смывая остатки пены, потянулся к крану и… и остановился. Тело отозвалось приятным томлением. В паху потяжелело. Если подумать, Майки давно не расслаблялся. Ему не помешает. Он провел руками по шее, зарылся в волосы, потянул. Скользнул пальцами по торсу и соскам, поглаживая. Член медленно наливался кровью. Теплые струи мягко ласкали спину. Возбуждение тихим огнем разгоралось в животе. Сано обхватил член пальцами и провел рукой вверх-вниз. Становилось хорошо. Если бы не этот ебучий Ханагаки и его елейный голосок. – Я никогда не думал так, что ты! Просто…. Майки зарычал, подставляя лицо струям воды. Подходящий настрой быстро пропадал. Требовалось срочно что-то придумать. Сано честно начал думать о сиськах. Мягких, больших, которые можно сжать в ладонях и мять до умопомрачения. Потом подумал о стройных ногах, о пахучих соках, текущих по бедрам, о нежных половых губах, о мягком, влажном и упругом влагалище, о тесноте и жаре женского лона, о запахе, тягучем и манящем, о звуках, толчках и шлепках, о стонах, о… Рука двигалась все быстрее, и Майки закусил губу. – Хина, ты правда невероятна! К нарисованному в воображении женскому телу прилепилась голова Хинаты Тачибаны. Это несколько сбило с толку, потому что он никогда не находил Тачибану сексуальной, – да, миленькой и привлекательной, но никак той, кого можно хотеть. Майки упрямо мотнул головой и начал двигать рукой быстрее. Душевую наполнили влажные звуки. – Послушай, – мягко и вкрадчиво сказал Такемичи, и Майки слушал, – ты восхитительная. Я готов любоваться тобой утром, днем и вечером, я готов менять ради тебя будущее бесконечное количество раз, я готов ради тебя на все. Ты очень, очень нужна мне. Я без тебя никто, понимаешь? Ты мой мир. Майки дышит ртом. Волосы прилипли к лицу. Тихие стоны вырывались из груди. Пухлые губы. Светлые волосы. Подрагивающие темные ресницы, жемчужины слез. Хлюпающие звуки, юркий язык, едва слышное мычание. Интересно, если он возьмет в рот, тоже будет плакать? Напряжение достигает пика, жар обволакивает тело, и Майки кончает, попадая себе на грудь и на стенку душевой. Замирает. Он только что спустил, представляя бесстыдно отсасывающего Такемичи Ханагаки. Это клиника. – Люблю тебя, – выдыхает Такемичи и заканчивает звонок. Майки орет.