You, me and four fucking walls

you

– Понимаешь, Такемичи, – говорит Чифую, – Майки намного опаснее, чем кажется. Такемичи вспоминает Сано Манджиро, который во сне дергает ногой, и серьезно кивает. – Нам нужен план, – продолжает Мацуно, – стратегия и тактика. И силы, в несколько раз превышающие силы Канто Манджи. – Вот с этим напряг, – вставляет Инуи, – народ против них не пойдет. Слишком уж жуткие ребятки. Такемичи задумчиво чешет подбородок. – У них нет единства, – говорит он, – слишком мало времени прошло, чтобы они друг к другу притерлись. Скорее, толпа одиночек, движимые общей целью. В этом их слабость. Парни смотрят на него удивленно. – Откуда знаешь? Такемичи вспоминает одинокую, ломанную фигуру, заботливо подталкивающую крышечку йогурта облезлой серой кошке. Как он носом хлюпает. Вертится перед сном. И ежится, будто озяб. – Я в этом просто уверен, – пожимает плечами он. Хаккай довольно лыбится. – Тогда придется наведаться к старым друзьям, – он возбужденно сверкает глазами, – и я знаю, с кого мы начнем.

you

Мицуя опускает глаза. – Прости, – говорит он совсем тихо. Хаккай в кустах начинает рыдать. Такемичи качает головой. – Все хорошо, – солнечно улыбается он, – ты поступаешь совершенно правильно. Я понимаю тебя и не виню. Мицуя трет затылок и жмурит опухшие глаза. Щетина ему совершенно не идет. – Глупость вы затеяли, – бормочет Такаши, – он же не просто так ушел. Вряд ли обрадуется, увидев вас, и навстречу с распростертыми объятиями побежит. – Не побежит, – соглашается Такемичи, – но бросать его в этом дерьме тоже нельзя. Встает, отряхивая брюки. Собственные слова кажутся правильными. – Мы никого не бросили, – говорит, – ни Па-чина, ни Казутору. А он-то чем хуже? Мицуя прячет лицо в ладонях. Ему больно. И страшно. Судьбе его, конечно, не позавидуешь. Пятеро друзей, двое погибли, двое в тюрьме (хотя Па уже вышел), а последний – чокнулся. Такемичи не имеет права его осуждать. Только перед самым уходом останавливается. – Мицуя, – спрашивает он, – когда у тебя сестры есть отказываются, ты что делаешь? Мицуя удивленно таращит глаза. – Дети скачками едят, и это нормально, когда они отказываются от чего-то. Но если прям долго, тогда компромиссы ищу, – отвечает он, – предлагаю что-то взамен. Это не педагогично, конечно, но работает. Такемичи кивает, просчитывая что-то в своей голове. – А еще, – чуть оживляется Мицуя, – всегда держу дома что-то, что они готовы лопать даже на смертном одре. Если не получается запихнуть нормальную пищу, пусть жрут свое мороженное или шоколад, – это тоже еда, хоть мы и привыкли считать, что вредная. Такемичи серьезно кивает. Мицуя потирает висок. – Только тебе зачем? – спрашивает он. Такемичи поджимает губы. – У меня в окружении появился бесстыжий бесполезный ребенок, – честно делится он, – он только и делает, что орет, размахивает руками, портит вещи и отказывается жрать. – Я бы на твоем месте ему хорошенько влепил, – сочувственно мычит Мицуя. Такемичи кивает. – Я в шаге от этого.

you-me-you

Майки ржет как последняя скотина. Смотрит на Такемичи, икает, хватается за живот, падает обратно на диван. Хохочет так, что не хватает воздуха, давится собственной слюной, хрюкает, пытается приподняться на локтях, снова кидает взгляд на смущенного Ханагаки и заливается пуще прежнего. Такемичи бросает в него грязное полотенце. Его лицо пылает. – Да заткнись ты! – Какая… Какая славная котя, – пытаясь отдышаться, говорит Майки, – и цвет такой голубенький, жизнеутверждающий! А шортики в комплекте есть? Такемичи багровеет. – Пошел ты в задницу! – орет он. – Когда тебя отмудохают в этих футболках, я посмотрю, как ты будешь выпендриваться! Майки пародирует сплюснутого кота, высовывая язык, и вновь начинает хихикать. Такемичи с силой запихивает рубашки в сумку и перекидывает ее через плечо. – Я на пару дней, – еще злясь, говорит он, – надо побыть с мамой, она волнуется. Будь добр, не устрой здесь притон или свалку, иначе я въебу тебе так… – Что даже милая футболочка с котиком не сможет отмыть твое имя, я понял, понял, – Майки лениво отмахивается, стягивая свою толстовку через голову и разваливаясь на диване, – свали уже. Такемичи бросает взгляд на его голую, покрытую родинками спину и раздраженно цокает. Стоя на лестнице, он видит, как Майки беззастенчиво тырит его подушку с футона и ерзает на животе, устраиваясь поудобнее. Такемичи закатывает глаза. – Там в холодильнике остатки ужина, – орет он с порога, – съешь, а то стухнет. Вопрос, с каких пор он заделался мамочкой, все еще актуален. Ответом ему служит неразборчивое мычание.

we

Возвращается Такемичи спустя почти три дня, в сумерках. Он жил жизнью обычного подростка. Поужинал с семьей. Потусил с друзьями. Сходил на свидание. В душе было легко и светло. Дома тихо. Свет везде погашен. Тихо гудит холодильник. Едва слышно шумит вода в туалете. Такемичи на цыпочках заходит в комнату. Майки спит на диване, на животе, уткнувшись лицом в подушку. Его белая спина блестит от пота, медленно вздымаясь. Волосы свисают с подлокотника и касаются пола. Такемичи фыркает. Кажется, что Майки в том же положении, что и когда Ханагаки уходил. Лентяй. Такемичи, намеренно громко топая, идет на кухню. Жрать хочется – пиздец. Он небрежно дергает дверь холодильника, косясь на груду посуды, и замирает. Остатки ужина, засохшие и слегка воняющие, стоят нетронутыми. Такемичи глазам не верит. От возмущения у него звенит в ушах. – Ты что, с голоду сдохнуть решил?! – Вопит он так громко, как может, и с силой хлопает дверцей. Ответа нет. Такемичи взбешенной фурией летит в гостиную и включает свет. Сано не реагирует. Блистер с таблетками лежит около его безвольно свесившейся с дивана руки. Такемичи дрожащими пальцами подносит блистер к свету. Холодный пот течет по его спине. А он потом понимает. Майки действительно в том же положении, что и когда он уходил. Ледяной страх разливается в животе. – Блять, нет! – Он бросается к Майки. – Сколько ты сожрал, придурок?! Он хватает Майки за плечи и принимается неистово трясти. Кожа у Манджиро мокрая и липкая. Такемичи воет от ужаса. Он переворачивает тело на спину и прижимает пальцы к шее. Сердце этого подонка медленно, размеренно бьется. Майки недовольно мычит и щурит сонные глаза, пытаясь закрыть лицо рукой. Такемичи с чувством бьет его в живот. – Ты ебанулся?! – Рычит он, отпихивая ладони Сано и сажая его на задницу. – Откинуться решил, конченый?! Совсем мозгов нет?! Майки что-то мычит, пытаясь сфокусировать зрение и прийти в себя. Его заваливает на бок. – Что ты принял? – Дергает его Ханагаки. – И сколько?! На меня смотри, обмудок, и отвечай! Майки прячет лицо в ладонях. – Не… ори. Истеричка, – хрипит он, с силой растирая глаза. Потом медленно распрямляется и свешивает ноги с дивана. Встает. Пошатывается, но идет относительно ровно. Такемичи подрывается. – Ты куда? Майки тормозит, оборачиваясь через плечо. – Ссать, – говорит он, буравя Такемичи тяжелым взглядом, – ща обоссусь, сил больше нет. Ханагаки прикусывает язык. Пока Майки нет, разглядывает таблетки. Снотворное. Какое-то сильнодействующее, такое только по рецепту отпускают. Пачка почти пуста. Где эта скотина его достала, непонятно. Майки выходит минут через десять. У него мокрая голова и торс, спортивные штаны забрызганы водой. Видимо, стоял под душем, пытаясь очухаться. Такемичи отчаянно прожигает в нем дырку. – Тебя, блять, на сутки оставить нельзя? – Шипит он, тряся блистером в крепко сжатой руке. – У тебя с головой проблемы?! А если бы ты умер, а?! Майки растирает шею, жмуря глаза и кривя лицо. Потом принимается массировать виски. – Я не жрал все сразу, – хрипло отвечает он, – я не идиот. И я не хочу сдохнуть, Ханагаки, как бы со стороны это не выглядело. Он собирает мокрые волосы рукой и завязывает неопрятный пучок. – Иногда мне… – Майки широко зевает, – тяжело уснуть. И я пью снотворное. Это же логично. – Где ты его взял? – Дали, – отмахивается Майки, и больше никаких комментариев по этому вопросу не следует. У Такемичи от нервов вся спина мокрая и мелко пальцы трясутся. Он стонет. – Слушай, – с отчаянием говорит он, – я не знаю, что происходит в твоей башке, но… но завязывай. Это переходит всякие границы. Тебе нужно идти к специалисту и что-то с этим решать. Потому что это пиздец. Майки смотрит на него абсолютно пустыми глазами. – Я в порядке, – пожимает плечами он. Такемичи рывком вскидывается. – Ты спал почти три дня, – проговаривая каждую букву, говорит он, – закидывался снотворным и спал. Ты ничего не жрешь, куришь какую-то дрянь, глотаешь таблетки, бухаешь, бросил учебу, семью, друзей. Ты стоишь во главе преступной группировки. Ты считаешь, что это нормально?! Майки долго молчит, разглядывая стену. Потом вздыхает. – Я просто устал, – бормочет он, горбясь и втягивая голову в плечи, – я хотел поспать. Он зарывается пальцами в волосы. – Я хочу спать, и не могу, – негромко, бесцветно и бесконечно замучено, – я хочу есть, и не могу. Все, что я делаю, оборачивается трагедией. Помолчал. – Я устал, Такемичи. Немножко, – тихо-тихо признается Майки. – Но все будет хорошо, правда. Я справлюсь. И улыбается – ломано, неуверенно, устало. Такемичи готов выбить ему все зубы. Но, наверное, эта улыбка – и темные, пустые, без малейшей надежды хоть на что-то глаза, – заставляют принять его решение, от которого он бежал очень давно. Он сжимает кулаки и громко выдыхает. – Значит, так, – членораздельно произносит Такемичи, – мне есть, что сказать тебе, но не сейчас. Мы будем решать проблемы по мере поступления. И если я не прикончу тебя в процессе – это будет чудом. Он ерошит волосы. – Когда ты ел в последний раз? Майки замирает. – Давно, – спустя какое-то время дипломатично выворачивается он. Такемичи закатывает глаза. – Хорошо, давай с другой стороны, – он формулирует вопрос, – есть что-то, что бы ты хотел съесть? Майки качает головой. Такемичи трет лоб. – Это сложнее, чем я думал, – вздыхает он, – окей. На какие продукты у тебя аллергия и что ты не жрешь из принципа? Майки задумывается. – Острое не люблю, – наконец, говорит он. – Ладно, хоть что-то, – Такемичи трет лоб и встает, – я сейчас сделаю что-нибудь легкое на ужин, а ты съешь это, – и достает из свой сумки булочку с бобовой пастой. Майки смотрит на нее, как на бомбу. – То есть, ты наорал на меня, – слегка истерично спрашивает он, – записал в сумасшедшие, обвинил в абсолютной распущенности, а теперь кормишь сладким? Что за качели? Потом, подняв глаза, уточняет: – Ты ебанутый? Такемичи кивает. – Абсолютно, – говорит он, – иначе, почему я с тобой вожусь, не объяснить. И это Майки затыкает.