You, me and four fucking walls

you

И вот они вступают в странную стадию отношений, которою про себя Такемичи охарактеризовывает как «ебанет? да не, не должно». Во-первых, он отбирает у Майки таблетки. Сано сопротивляется, шипит и грозится сломать Такемичи все конечности, до которых дотянется, но запала его хватает от силы на час: потом он сползает по спинке дивана, безразлично смотрит в стену и отмахивается, мол, делай, что хочешь, только не трогай меня, – примерно так Такемичи расшифровывается его бессвязное бормотание. Поэтому почти пустая пачка (и еще одна полная, которую он нашел в дверце холодильника) перекочевывает под бдительный надзор Ханагаки. Во-вторых, он начинает готовить. Майки закатывает глаза. Ехидничает, комментирует. Оценивает кулинарные способности Такемичи всеми доступными ему способами, и ни разу оценка не была хотя бы лестной. Возмущается, когда его заставляют мыть посуду или чистить овощи. Выступает, как ребенок, и капризничает. С пищей буквально сражается. Сидит по полчаса, ковыряясь палочками в тарелке. Собирается. Потом рывками принимается закидывать в себя еду, зажимая нос и не давая себе ни секунды передышки. Бьет себя по коленке, если что-то застревает в горле. Пару раз Такемичи слышал его злобный приказ «жри», адресованный самому себе. Это ненормально. Из этого не выбраться самим. Как же Ханагаки не хватает хоть чьего-нибудь совета. Им тяжело в первые дни, потому что разговаривать не получается – только ругаться и огрызаться. Такемичи все еще не понимает, что чувствует: он злится, он нервничает, он напуган и жутко расстроен одновременно, и ему совершенно не с кем поговорить. Ему хочется сбежать от трудностей и одновременно хочется спасти придурка, который отчаянно загоняет себя в могилу; он должен помочь своим друзьям и остановить монстра, что не может справиться с тарелкой супа и пытается затолкать в себя лишний йогурт, потому что ноги болят от слабости. Он представляет глаза Чифую или Хаккая, когда те узнают, чем он занимается последний месяц: собирает банду, чтобы свергнуть тиранию Непобедимого Майки, и одновременно не дает этому самому Непобедимому Майки наглотаться таблеток, потому что тот окончательно захлебывается в собственном дерьме. Он не может понять, кого он все-таки предает. Такемичи в таком раздрае, что плачет даже от вида мочалки, упавшей с крючка. И все его проблемы – один человек, Сано Манджиро, выковыривающий лук из похлебки.

you

Потом они начинают разговаривать. Сначала – обмены колкостями, замечания, грубости. Потом – ехидные, но уже безболезненные шутки. Потом – тихие вопросы. Майки спрашивает, зачем Такемичи кладет перец в блюдо. Интересуется, что сейчас проходят в школе. Уточняет, будет ли Ханагаки последний йогурт. Внимательно слушает, когда Такемичи неожиданно даже для себя начинает рассказывать о Мицуе. Потом молчит почти полдня. Хихикает, когда Такемичи спотыкается о порог. – Значит, Youtube, – говорит он, сидя на подоконнике и болтая ногами, – типа, бесконечный видеопрокат. – Да, – лениво отвечает Такемичи, – весь контент в смартфоне, а еще будет Twitter и Facebook, и люди туда массово переедут. А еще будет просто бесконечное количество игр на телефон, но все равно все будут играть в камешки и фермы… Болтать с Майки, оказывается, приятно. Сано рассказывает совсем чуть-чуть, но заинтересованно слушает про все подряд: про жизнь Такемичи до первого прыжка, про его семью и учебу, про то, что ждет впереди человечество. – Да, – задумчиво произносит спустя какое-то время он, – хорошее будущее. Такемич от этой фразы будто током переебывает. Он подскакивает и роняет кружку, тяжело дыша. – Никогда, – рычит, – никогда так больше не говори. Майки удивленно поднимает бровь. – Почему? А потом, подумав, спрашивает: – Почему ты вообще вернулся? Такемичи кривит лицо. Злость жжет его грудь вместе с странной, обреченной тоской. – Не имеет значения, – отрезает он, – тебя это точно не касается. Он просто… не может. Физически не может. Майки пожимает плечами и отводит взгляд. Вечер заканчивается мрачно.

you

Такемичи просыпается от собственного всхлипа. Подушка под щекой мокрая, дыхание сбившееся, частое, загнанное. Все тело дрожит. Опять кошмар. Такемичи бы разозлился на себя, но он пошевелиться не может. Потому что его ступни лежат на чьих-то коленях, а теплая ладонь мягко поглаживает икры. – А потом, – слышит он усталый, чуть заплетающийся голос, – маленький кролик прыгнул в эту ебучую дырку… ну, то есть, нору, и вытащил своих сестренок. Конец, – Такемичи слышит, как из стеклянной тары делают глоток, – хотя, на самом деле, не конец, там еще было что-то про поиски невесты и сражение со страшным косорылым волком, но я на этом месте обычно отрубался, так что прости, – и тишина. Такемичи даже не дышит, боясь спугнуть Майки. Чужая рука продолжает гладить его ногу. – Тебе часто сны плохие снятся, – бормочет Манджиро, ласково сжимая ступню, – но это ничего страшного, у всех бывает. Хочешь, про Коконоя расскажу? Он, оказывается, нихера не видит, а очки из принципа не носит. Так что не такой уж он и гений, как говорят, – Такемичи по голосу слышит, что Сано улыбается. – А еще, – продолжает Майки, – у кошки, которую я кормлю, скоро будут котята. Я, вообще-то, всегда кота хотел, но у Эмы аллергия была… Они мне нравятся, – доверительно сообщает Сано, – они мягкие и теплые. Прикольные такие. И мурлычут. И гладить не перестает. Успокаивает. Несет всякую пургу в пол-голоса, чтобы не разбудить. Держится, словно для него все это привычно. Как часто он сидит вот так? У Такемичи сердце от нежности щемит. Он прикрывает глаза, позволяя себе раствориться в чужом тепле. Майки начинает рассказывать что-то об устройстве двигателя внутреннего сгорания.

me

Шею опять клинит. Майки пытается распрямиться, но его спина будто превратилась в кусок камня, сковывая все движения. Он кряхтит, сипит, прогибается в пояснице, но все безуспешно – спазм не отпускает. Боль отдает в руки и в голову, и у Майки слезятся глаза. Такемичи шлепает босыми ногами по полу. – Не дергайся, – говорит он, – сейчас помогу. Сильные ладони начинают уверенно разминать плечи. Майки рычит от боли. Такемичи, ворча что-то про болвана, который сидит в позе креветки, наваливается сверху и прижимается грудью к его спине, с силой отводя плечи назад. И вот тут это случается. Майки будто парализует. У Ханагаки обжигающе горячие ладони, и они скользят по его коже, оставляя после себя пылающие дорожки. Касаются шеи сильно, властно. Возбуждающе. Дрожь, никак не связанная с болью, бежит по рукам и затылку Манджиро. Во рту пересыхает. Его уши горят. Такемичи, ничего не замечая, продолжает разминать мышцы. От внезапного жара у Майки слегка кружится голова. – Такемичи, – хрипит он, – с-спасибо. – Да не за что, – отмахивается Ханагаки, – тебе бы зарядку поделать. Майки стыдливо жмурится. Ему бы не зарядку. Ему бы лечиться. Потому что полу-вставший на одни касания член – это явно проблемы с башкой.

we

На улице почти тридцатка. Солнце жарит, птички все передохли. Скоро август. А они целовались с Хинатой. Долго целовались. Почти несколько часов целовались, по-взрослому, лежа на кровати в ее комнате и грязно руки распуская. Несколько часов болезненного стояка и сочащейся с головки смазки. Несколько часов касаний и поглаживаний. Но дальше – ни-ни. – Я еще не готова, – говорит она, и губы ее, опухшие от поцелуев, блестят, – подождем немного, ладно? Вот только возбуждение само собой не проходит, даже когда он в потемках добирается до квартиры. Такемичи нужна разрядка, потому все эти подростковые драмы и нервы его окончательно доконают. И Майки, к счастью, нет дома. Только Такемичи успевает об этом подумать и потянуть руки к члену, как внизу слышится грохот. Майки шатает так, что в дверь гостиной он попадает не с первого раза, врезавшись в косяк плечом. – Без… лекций, – с трудом говорит он, ловя гневный взгляд Такемичи, – я знаю, что я в говно. Я в душ и спать. И иди… нахуй. И, на ходу стягивая штаны и бросая их на пол, заваливается в душевую, фальшиво напевая какую-то попсу. У Такемичи от возмущения аж щеки горят. У них только, блять, начало все налаживаться. Они нормально коммуницировали. Нормально относились друг к другу. Сано перестал казаться конченным мудаком. И тут, блять, здравствуйте. Пока Такемичи кипит от злости, Майки заканчивает полоскаться и с пинка открывает дверь, непослушными руками пытаясь собрать на голове подобие пучка. Такемичи бросает на него взгляд и… задыхается от смущения. Майки совершенно голый и мокрый. И у него стоит. Белая кожа и впалый живот с россыпью родинок. Темные соски и широкая, накаченная грудь. И тяжелый, налитый кровью член, покачивающийся между ног при каждом нетвердом шаге. Такемичи отчаянно краснеет, пока Майки с трудом доходит до дивана и буквально падает на него. На заднице у него тоже родинки. – Оденься! – шипит Ханагаки, но Майки только отмахивается. – Там плюс тридцать, я с-сдохну в одежде, – ворчит он в подушку, – выключи свет и не смотри, если не хочешь. Такемичи послушно плетется к выключателю. – А если хочешь – смотри, – догоняет его голос из темноты. Такемичи злобно рычит и идет на футон. Какое-то время он пялится в полоток, мысленно линчуя Сано, но вскоре успокаивается. Постепенно накатывает сонливость. А потом он слышит. Стоны быстрые, тихие, поверхностные. Сбившееся дыхание. Резкие движения руки, едва различимые хлюпающие звуки, случайные прикосновения к лобку. Сон как рукой снимает. Сано пытается быть бесшумным, но все равно еле слышно хнычет и выгибается, ерзая на постельном белье. Такемичи не может перестать вслушиваться. Это все потому, что он слишком перевозбудился сегодня. Это определенно вина Хинаты. Не Майки. Ничего не соображающий Сано Манджиро яростно дрочит, постанывая и выгибаясь на смятых простынях, а встает у Такемичи Ханагаки. Это отвратительно. Это мерзко. Это неправильно. Он накрывает свой член рукой, медленно размазывая выступившую смазку. Майки сбивается и шумно выдыхает, мыча. Потом снова начинает двигаться. Такемичи, сам того не понимая, слушает его прерывистое дыхание и подстраивается под ритм. В какой-то момент Майки его слышит. И перестает стесняться. Комната наполняется рваными вздохами и резкими, влажными звуками. Такемичи прикусывает губу от удовольствия. Голова кружится. Они дрочат почти синхронно, с той только разницей, что Майки шумный и нетерпеливый, а Такемичи все еще пытается контролировать дыхание. Но надолго не хватает обоих: громкий всхлип, стон, и Майки замирает на диване, тяжело дыша. Такемичи спускает в руку следом. Некоторое время они лежат, пытаясь отдышаться, и молчат. – Пиздец, – выдыхают почти одновременно. Как и кончили пару минут назад. А других слов нет.