You, me and four fucking walls

we

Майки на кухню буквально выползает. Осторожно так, из-за угла выглядывая, на цыпочках. Помнит он все прекрасно. Прям в мельчайших подробностях, хотя башка трещит знатно. А лучше бы забыл. Такемичи у плиты грохочет сковородкой так, будто она глубоко и непростительно оскорбила его мать. Лично. На испанском. Дважды. У Майки эта напряженная спина в белой рубашке вызывает нервную дрожь и приступ тошноты. Такемичи, если и замечает его присутствие, виду не подает, лишь яростнее что-то там перемешивая в сковородке. Наконец, пересилив себя, Сано гулко сглатывает, потирая трещащую башку, и выдыхает. – Слушай, я… – Ошибка, – железным тоном чеканит Такемичи, – это была жуткая, идиотская ошибка. Давай забудем про это и никогда, никогда не будем вспоминать. Майки туповато кивает. Такемичи швыряет прихватку в стену. – Это все твоя вина, – шипит он, хватаясь за волосы и отчаянно их дергая, – почему ты, блять, такой?! Как, вот как ты умудряешься все испортить одним, сука, действием?! Майки таращится на него, медленно, но верно закипая. – Э, Ханагаки, – угрожающе начинает Манджиро, – ты меня во всех смертных грехах не обвиняй. Я, может, и не совсем прав, но я, блять, в своем доме, и имею права вести себя так, как захочу! Такемичи резко разворачивается к нему. Лицо у него красное, а глаза – на мокром месте. – Серьезно? – зло спрашивает Такемичи. – А в следующий раз ты что, потрахаешься при мне? Или грохнешь кого-то? – И потрахаюсь, – отвечает Майки, игнорируя вторую часть вопроса, – это моя квартира, тебя никто не заставлял тут оставаться. Что-то не нравится – проваливай, выход знаешь где. Такемичи хватает ртом воздух. – Ты конченный, – шипит он, – натурально, наглухо конченный. С тобой обращаешься по-человечески, пытаешься, блять, хоть как-то помочь, а ты просто… просто… просто кладешь хер на все, никого, блять, вокруг себя не замечая. – Тебя что, кто-то заставлял дрочить со мной?! – орет окончательно взбешенный Майки. – Стыдно тебе, ублюдок, потому что ты, как малолетний сопляк, спустил себе в руку, грязно подглядывая за другими, а теперь пытаешься обвинить в этом меня?! Иди нахуй, Такемичи, это твоя проблема, раз у тебя встает на чужую дрочку, но никак не моя! Судя по дернувшемуся лицу Такемичи, попадает он в самую точку. – Я… блять… да ты… – рычит он и плачет, – да ты тут вообще не при чем! – Сам себе противоречишь, козлина! – У меня был… тяжелый… день! – и в Майки летит полотенце. – Да, блять, не день, а намного, намного дольше! Я прыгаю в этом ебучем времени, пытаюсь все исправить, но все постоянно… идет… по пизде! – он бросается на Майки и целится ему в нос. Сано легко уворачивается. – Я понятия не имею, что творю, я обманываю друзей, обманываю свою девушку, и все, блять, ради… ради тебя, урод! – Да что я сделал-то?! – Майки хватает его за руки и дергает. – Подрочил разок, никто от этого еще не разваливался! Я не знал, что тебе будет так противно, если бы знал, пошел бы в ванну и повесил бы амбарный замок! – Да что ты заладил-то про эту дрочку? – А в чем проблема тогда?! – Это неправильно, Майки, – отчаянно тянет Такемичи, – неужели ты не понимаешь, насколько это неправильно? Все, что с нами происходит, неправильно! Он рвано дышит. – То, что мы живем вместе! То, что мы по разные стороны баррикад и якобы враги, но дрочим друг на друга! То, что в один день мы светски беседуем и обедаем на общей кухне, а в другой готовы перегрызть друг другу глотки! Тебе не кажется, что нас слегка штормит?! – О, нет, Такемичи, – шипит внезапно Майки, – это тебя штормит, а не меня. Ты просто хочешь все и сразу: и друзей опекать, и меня под пятой держать. Но я не твоя собственность. Распрямляется, выдыхает. – Я, блять, ушел. Я вас всех кинул. Вы мне не нужны. Я свой выбор сделал. Я один, и мое будущее – Канто Манджи, – Майки болезненно скалится, – от меня даже собственная семья отказалась, и только ты вцепился, как клещ, руками и ногами, и пытаешься что-то в моей жизни поменять. Не надо, Такемичи. Завязывай. Ханагаки закусывает губу. Слезы по его щекам струятся, как маленькие ручейки. – Ты знаешь, куда это приведет, – Майки сглатывает, и слабость медленно расползается по его конечностям, – знаешь, что я иду по кривой дорожке. Не надо собой жертвовать. Я вижу, что тебе противно и тяжело рядом со мной, – Такемичи вскидывается, но Майки затыкает его взглядом, – тебе стыдно перед друзьями, стыдно перед девушкой, потому что ты буквально предаешь их, тебе омерзительно от моего поведения и того, в кого я превращаюсь. Так не надо, Такемичи. Уходи. Хорош играть в героя. У тебя есть своя жизнь, и тебе стоит заняться ею, а не спасением бывшего друга. Майки мнется, внезапно ощущая какой-то странный озноб. – Если тебе будет легче, ты прав – я обосрался, – признает он на несколько тонов тише, – капитально обосрался. Я ушел и заблудился к херам. Я просрал все. Если бы дорога назад и была, мне она точно закрыта, потому что… – Майки бессильно разводит руками. Слова у него заканчиваются. Такемичи несколько минут безмолвно его разглядывает. – Ты себе завтрак сделать не можешь, – слегка истерично замечает он, – ты же сдохнешь один. – Может, так будет лучше, – хмыкает Майки, и только потом понимает, что ляпнул. Глаза Такемичи округляются. Он медленно открывает рот. – Такемичи, я сказал, не подумав. Это не то, что я имел в виду. – И как давно ты об этом… не думаешь? – Я… вообще. Это вышло случайно. Честно, – Майки закатывает глаза. Такемичи выглядит так, будто не верит ни единому его слову. – Я… короче, – Ханагаки растирает лицо, – я не… все немного не так, как ты представляешь. Майки заинтересованно выгибает бровь. – Я не знаю, что я испытываю к тебе, – вымученно давит из себя Такемичи, – ты мне противен и злюсь, до одури злюсь из-за любого, блять, твоего телодвижения. И, наверное, до усрачки тебя боюсь, этого нельзя отрицать. Но, – Ханагаки тянет воздух, – я не могу тебя оставить. Просто, блять, не могу. И все. – Это называется стокгольмский синдром, – вставляет Майки, и Такемичи вскидывает глаза, – что? Я тоже читать умею, не совсем тупой. – Нет, это, скорее… Ладно, я скажу тебе, – Ханагаки сжимает кулаки, – этого не знает ни Чиф, ни Хината. И не должны узнать. Майки хмурится и подбирается. Такемичи растирает затылок. – Я умру через двенадцать лет, – признается он, и видит, как лицо Майки вытягивается, – меня убьют за несколько дней до моей свадьбы. Это причина, по которой я вернулся. Майки не шевелится, переваривая информацию. Такемичи медлит, формулируя. – Человек, который это сделает… он дьявольски силен. Его никто, никто не сможет остановить. Никто, кроме тебя, – добавляет он, – но в том будущем ты был… не в состоянии что-то поменять. Я хочу это исправить. Я хочу спасти сразу несколько жизней. Майки поджимает губы, недоверчиво разглядывая Ханагаки. Что-то не вяжется. – И этот человек просил… помочь ему, – договаривает Такемичи, и вот это больше похоже на Ханагаки, чем эгоистичное желание выжить, – я не могу его бросить. Мне нужна твоя помощь, Манджиро, но если ты банально не будешь жрать, я обречен, как и ты, – неловко заканчивает он. Майки разглядывает его несколько потерянно. – То есть… – спрашивает он устало, – ты от меня не отвяжешься? Такемичи качает головой. – Я вижу, куда ты катишься, – подытоживает он, – но я не дам тебе опуститься на дно. Ну, – добавляет он через пару секунд, – или мы потонем вместе, но это будет на твоей совести. Майки стонет, пряча лицо в руках.

you

Такемичи Ханагаки пиздабол уровня «вселенская материя», и когда-нибудь (даже не однажды, а когда-нибудь) он отхватит за это таких пиздюлей, что мало не покажется. А когда Сано Манджиро узнает, кого на самом деле на пару с Такемичи он спасает, то лично повесит Ханагаки на ближайшем суку. Но до этого еще далеко. А пока Майки послушно запихивает в себя чуть подгоревшую яичницу и выслушивает лекцию о своем аморальном и вопиюще мерзком поведении, чавкая, что больше так не будет. Такемичи с того, что он вообще-то тоже причастен, мастерски сруливает.

me

Тяжело сказать, что они возвращаются к нормальной жизни. Майки… ладно, у него недотрах. Сильный, добротный недотрах. Майки все еще чувствует себя как дерьмо, хоть и провалялся почти три недели дома, отъедаясь и отсыпаясь, но это не слишком помогло: синяки из-под глаз не ушли, и, кажется, он потерял еще пару килограмм. Однако теперь в его голове живут звуки. Звуки, которые не дают покоя. Пошлые, развратные, приятные звуки. Будоражащие. Майки иногда думает, что хотел бы… хотел бы увидеть. Чужие ладони на члене – на своем или партнера, не важно. Хотел бы почувствовать пульсацию под пальцами. Вязкость семени, проступающего на головке. Хотел бы увидеть сведенное предоргазменной судорогой лицо. Он не уверен, что его тянет именно к Такемичи. Скорее всего, он просто истосковался по человеческому теплу. Ему нужна ласка, нужна… разрядка. Ему нужны прикосновения и толчки, трение, импульсы, пробегающие под кожей. Жар возбуждения преследует его постоянно. Майки становится нервным и дерганным. Он не выдерживает, и, когда Коконой наконец-то зовет его на «работу», просит о помощи. – Шлюху? – Несколько скептично переспрашивает Коко. – Ты уверен, что… И затыкается, виновато опуская глаза. Майки чувствует подступающее раздражение. – Что? Что ты хотел сказать? – цедит он. – Ты хотел спросить, хватит ли у меня сил на потрахаться, потому что я выгляжу, как утопленник? Он зажимает Коконоя в угол и сдавливает ему горло. – Хватит, Коко, – вкрадчиво уверяет он, – я могу переломать все кости тебе, Санзу, обоим Хайтани, а потом пойти и выебать половину борделя, который ты, разумеется, оплатишь. Так что не испытывай мое терпение и раскошеливайся. Коконой беспомощно хрипит.

me

Майки блюет уже полчаса, и это настоящее наказание. Его скручивает судорогой, и из горла вырывается мерзкий звук. Полощет секунд двадцать. Потом он выплевывает тонну слюны и со стоном разгибается, откидываясь на холодный кафель. Кофта липнет к вспотевшей спине, волосы выбились из хвостика и торчат во все стороны. Такемичи, озабоченно маячащий рядом и держащий в руках тряпку, промакивает его мокрый лоб. – Может, врача вызовем? – предлагает он в сотый, наверное, раз. Майки отмахивается. – Все… нормально, – с трудом выдыхает он, – это из-за… физических нагрузок. Я перестарался. – Ты выблевал все, что съел, – Такемичи не может сдержаться и брезгливо морщится, – тебе придется еще раз ужинать. Майки зеленеет. – Нет, – пыхтит он, – никакой еды. Просто тишина… и покой. Такемичи цокает. – Майки, надо что-то думать с твоим рационом, – втолковывает он, – ты не протянешь на одном сладком. Хотя бы раз в день горячее, иначе ты заработаешь себе язву и… Его бубнеж успокаивает, и Майки прислоняется горячим лбом к холодному ободку. Мысли плавают, будто в киселе, а ноги все еще мелко трясутся. – Такемичи, – спрашивает он, не совсем отсекая, что говорит, – почему ты разозлился на меня, когда я дрочил? Такемичи давится воздухом. – Ты опять поднимаешь эту тему? – спрашивает он несколько настороженно. – Я думал, мы забыли этот… эпизод. – Нет, ответь, – настаивает Майки, пытаясь выпрямиться, – ты не… не любишь геев? Такемичи подозрительно молчит пару минут. – В моем времени сексуальные меньшинства нашли активную поддержку в обществе, – говорит он, наконец, – даже некоторые из моих знакомых объявили себя би. Так что нет, не ненавижу. Майки крякает. – Тогда… почему? Он скашивает глаза на Такемичи, и задумчивый, скрестивший руки на груди Ханагаки кажется ему очень взрослым и далеким, почти недостижимым. Майки даже слегка залипает. – Потому, – спустя какое-то время отвечает Такемичи, – что мне не понравилась моя реакция. Я поступил… мерзко. По отношению к Хине и к тебе. – А со мной-то что? – Ты был просто в сопли, – говорит Такемичи, – я будто использовал тебя. Вряд ли бы тебе трезвому такое понравилось. – Понравилось бы, – вырывается у Майки прежде, чем он успевает закрыть свой рот. Тишина оглушительная, и только подтекающий кран создает антураж. А потом Майки скрючивает, и его тошнит прямо на домашние тапочки Ханагаки. Сердце гулко бьется.