You, me and four fucking walls

you

Майки торчит в дверях, хмуро разглядывая Такемичи. – Я хочу еще, – говорит он, насупившись, – того жареного риса. Сделай. Такемич аж от газеты отрывается (господи, он снова их читает, верните интернет). – Паэлья, – уточняет он, – тебе понравилась паэлья. – Да как угодно ее назови, – раздраженно отмахивается Майки, – просто приготовь и все. Я жрать хочу. Такемичи медленно откладывает газету и откидывается на стуле. – Нет, – говорит он, – просто так – не буду. Майки возмущенно на него пялится. – В смысле? – Я тебе не домработница, – разводит руками Такемичи, – я не дам тебе окочурится от голода, но выполнять твои заказы – фигушки. Сделай сам, если хочешь. Майки мнется. – Во-первых, я не умею, – цедит он, – во-вторых, ты мне все мозги проклевал, и мы договорились: хоть раз в сутки что-то горячее. Все, прошла любовь, завяли помидоры? Такемичи от формулировки аж слюной давится. – Я не сказал, что вообще не буду готовить, – поправляет он, – но, если ты хочешь что-то конкретное, это надо заслужить. Вон, иди, толчок помой, и тогда я сделаю паэлью. Майки выглядит так, будто ему ссаной тряпкой по лицу прописали. – Мне – что?! – Помыть туалет, – спокойно говорит Такемичи, – это ты его недавно заблевал, так что наведи за собой порядок. Манджиро аж пыхтит, покрываясь пятнами. – Я не буду чистить толчок! Я никогда этим не занимался! – Все когда-то бывает впервые, – Такемичи снова разворачивает газету и бросает взгляд на взбешенного Майки поверх страницы, – ты вроде орал, что ушел и теперь один, самостоятельный и независимый. Основное отличие одиночек в том, что они в состоянии сами о себе позаботиться. «Я вот вообще не в состоянии», – мысленно замечает он, скашивая глаза на гору немытой посуды. Майки подвисает. На лице его, с которого так и не сошел отек, написан глубокий, первозданный шок. Такемичи даже становится немного стыдно. – Если прям совсем никак, можешь не мыть, – и, видя, как оживляется Сано, добавляет, – поедим сегодня лапшу. Майки смотрит на него, как на предателя. Уходит, круто развернувшись на пятках. Такемичи со вздохом возвращается к газете.

you(hehe)

Спустя полчаса, проходя мимо туалета, Такемичи слышит приглушенное ворчание. Сано Манджиро с самым недовольным лицом, какое он только может скорчить, с собранными в высокий хвост волосами и натянутыми по самые локти перчатками стоит на коленях, оттирая губочкой ободок. Рука Такемичи сама тянется к телефону. – Бонтен, дамы и господа, – объявляет он, делая снимок на память. Майки моментально вскидывает голову и краснеет до самых ушей. – Пошел нахер отсюда! – орет он, швыряя в Такемичи губку. – Приготовь мне пожрать или я угондошу тебя с одного удара! Такемичи ржет, как конь, и скатывается с лестницы. Майки с матами идет за губкой.

you

Они сидят в парке, развалившись на скамейке и доедая вторую порцию мороженного, и летний полдень приятно кружит голову. – Инуи, – говорит Такемичи просто потому, что больше не может держать это в себе, – что бы ты назвал изменой? Сейшу слизывает шоколадную глазурь с рожка и прикусывает губу. – Э, – тянет он, – это, типа, обширное понятие. Секс там, поцелуи. Когда лапают друг друга – тоже. А что? Такемичи мгновение мнется. – А вот если была ситуация, – начинает он осторожно, – когда вы, вроде… э-э-э, подрочили друг на друга, но решили сделать вид, что ничего не было, и как бы продолжаете нормально взаимодействовать, но иногда... – Слушай, Ханагаки, – перебивает его Инуи, – у тебя, кажется, девушка есть. С кем ты там наяривал? Такемичи прикусывает губу. – Это не так важно, – оправдывается он, – я теперь живу на новом месте, и ко мне заходил… кое-кто, и такая наитупейшая ситуация сложилась совершенно случайно. Но я просто не могу выкинуть это из головы. Инуи, надо отметить, хороший друг: всеми силами пытается встать на сторону Такемичи. – Ну, если случайно… – пытается подобрать слова он, – и ты об этом сожалеешь… нет, все равно залупа какая-то. Я бы на твоем месте покупал цветы и шел падать в ноги. Такемичи тяжко вздыхает. – А если я сделаю вид, что такого никогда не было, и никому не расскажу? – скулит он. Инуи чешет бровь. – Обычно люди, которые друг на друга дрочат, на достигнутом не останавливаются, – замечает он, – но флаг тебе в руки. Я буду молчать. Все только на твоей совести. Такемичи хнычет и сползает по скамейке. Какой же он мудак.

me

Майки, конечно, скотина, но не бесполезная. Он… ладно, окей, он не очень хорош в уборке и готовке. Возможно, он не совсем в состоянии отличить свиной фарш от куриного. Найти на упаковке молока процент жирности задача тоже… ну, не для него. Словосочетание «флисовые тряпки» он знает исключительно из рекламы, барабанящей по телеку. Но Майки умеет ходить по магазинам. У него есть деньги. Так что что-то да он может. Тем не менее, количество сортов пасты ввергает его в семиминутный ступор. Набирая полные пакеты, Майки думает, что действительно ведет себя как конченный обмудок. Потому что Такемичи… Такемичи старается. Готовит, убирает. Собирает Майки по частям, когда тот окончательно разваливается. Разговаривает с ним. Не бросает. Майки, вообще-то, социальная скотинка. Ему тяжело без людей. Еще тяжелее – наедине с собой, потому что себя Майки ненавидит. Искренне, всей душой, почти первобытно. Яростно. Вся уникальность, вся неповторимость Непобедимого Майки сводится к его исключительному умению портить все вокруг: чужие планы, имущество, жизни, отношения. Майки проклят. Майки изувечен. Ему бы забиться в темную нору и не вылезать до скончания веков, чтобы кого-то случайно не запачкать. Пока получалось… не очень. Даже тут налажать умудрился. А вот Такемичи его не бросает. Верит, что Майки не такое дерьмо, какое на самом деле есть. Может быть, даже другом до сих пор считает. Это очень… приятно. Будто луч солнца на обмерзшую кожу. Поэтому Майки набирает полные пакеты и бодро чешет в сторону квартиры. Он думает, что Такемичи обрадуется. Он думает, что ему нравится о ком-то заботиться. Это похоже на ощущения из той, прошлой жизни, по которой он отчаянно скучал. Вот только едва он выворачивает из-за угла, как все тело будто током прошибает. У знакомой двери стоит старичок. Лысоватый, низенький, в потрепанном пальто и шарфике, несмотря на жару. Лицо знакомое-знакомое. Только будто на десять лет старше. У Майки от шока пакеты из рук выпадают. Первая мысль – болезненная, яркая, отчаянная – за ним. За ним пришел. Не ненавидит. Домой… можно, можно домой. Майки делает нетвердый шаг вперед, второй, третий и… и замирает. Такемичи Ханагаки появляется на пороге, держа в руках картонную коробку. Вежливо деду улыбается, что-то говорит, смеется. Дед тоже расцветает, поправляя шарфик. Из коробки торчат знакомые пыльные кеды малинового-красного цвета, пара пластинок, несколько пожелтевших тетрадей и еще гора каких-то вещей. Вернее, не каких-то. Важных, очень важных вещей. Майки зубы стискивает и глазам своим не верит. Дыхание перехватывает. Это комната должна быть заперта. Это же… брата. Почему?.. Дед деловито перехватывает коробку и прокашливается: – Остальное попозже заберу, когда завалы разгребу, – голос у него родной и теплый, у Майки живот судорогой сводит от того, как он скучал, – ну и накопилось же хлама за эти годы! Но спасибо тебе, что помог. – Пустяки, – отмахивается Такемичи, – обращайтесь. Майки будто под дых получает. Хлама?.. Вещи брата, сестры – хлам? А его, Майки, тоже? Что дед будет с ними делать? Избавится? Почему он позволяет Ханагаки разбирать комнату Шиничиро, ведь есть же он, Манджиро?.. Майки делает еще один неуверенный шаг и замирает, оставаясь в тени, где его не видно. У него руки подрагивают. И глаза… глаза печет. Спокойно. Может – поторопился. Может – ошибся. Даже если дед так ненавидит его, Майки, он же, ну, любил Шина и Эму. Он же не станет избавляться от памяти о них, он же не выкинет на помойку то, что все еще дышит ими, он же не будет… Он же не будет лишать Майки последнего их присутствия в его жизни. Потому что Майки все еще часть семьи. Ведь часть же?.. – Вот что, – слышит он голос деда будто через пелену, – если Манджиро заявится, не говори ему. Я сам потом расскажу… как-нибудь, – он вздыхает, – это будет тяжкий разговор, но он должен понять, что жить прошлым – не выход. Или… или не часть. Майки прошлое. Как и прошлое для своих друзей, как и прошлое своей семьи. Как плохое, пережитое, страшное прошлое. Даже если сам Майки боится уйти, другие… другие не боятся без него. Дед… дед пойдет дальше. Будет хранить память о любимых внуках, тренировать учеников, жить, в конце концов. Пацаны – тоже: закончат школу, пойдут на учебу, заведут семьи. А Майки… прошлое. У него нет пути назад. Если он вернется, все снова пойдет не так. Снова кто-то пострадает. Потому что во всем виноват он. Майки должен уйти. Должен. Должен-должен-должен. Плевать, что ему страшно и до ломоты в костях больно. Плевать, что на самом деле он больше всего на свете хочет остаться. Все его попытки цепляться за прошлую жизнь – слабость. Кошмары заканчиваются. Майки – тоже своего рода кошмар. Вот только у него трясутся коленки, а дыхание сбивается, и легкие горят. Он ртом воздух хватает, как утопающий, и пятится. А в голове мутно-мутно. И в груди очень больно. Он пятится, пятится и пятится, спотыкаясь о пакеты и давя мягкие йогурты, пятится, пока не выходит из переулка, пятится, врезается спиной в какого-то прохожего, а потом разворачивается и идет. Куда идет – не знает. Даже не очень видит. Просто… на месте стоять нельзя. Иначе сердце лопнет. Какой же он жалкий.

you

Паэлья давно остыла. Такемичи бесится, потому что ему пришлось стоять у плиты почти полтора часа, а неблагодарный ублюдок так на горизонте и не показался. Этот гондон ушел в час. Время – почти восемь. Либо заблудился, либо во что-то вляпался. А Такемичи, вообще-то, та еще курица-наседка. Короче, он накидывает ветровку и выходит на улицу, просто подышать. Делает два шага в темноту переулка. Замирает. Два полных пакета с продуктами и раздавленные йогурты сиротливо оттеняют вечерний пейзаж. У Такемичи сердце ёкает. – Ой-ёй, – говорит он. На растекшемся йогурте грустно лопается пузырек.