You, me and four fucking walls

me

– У нас точно больше нет никаких дел? – Майки спрашивает раз в двадцатый, наверное, за последние полчаса, и ерзает. Коконоя передергивает. Нервы у него не железные. Сано Манджиро ерзает, ерзает и ерзает, хватает ручки, карандаши и стикеры, вскакивает на ноги без предупреждения, выхватывает из рук файлы и бегло их просматривает, ни один не дочитав до конца, ходит вокруг стола, заглядывает через плечо, стоит над душой, и, прости господи, не затыкается. Трещит и трещит, спрашивает, комментирует, хихикает, бормочет, короче, не молчит. Обычно Майки крайне лаконичен. Сегодня – нет. Коконою, у которого пухнет голова и свербит в носу, больших усилий стоит не закатить глаза. – Нет, никаких, – буквально рычит он, – ты сидишь у меня на шее уже семь часов и заставляешь работать без перерыва даже на поссать. Так что нет, – Хаджиме шумно выдыхает, – мы сделали все. Майки поджимает губы и начинает трясти ногой. Стол ходит ходуном. – С чего вообще такая резкая жажда деятельности? – ворчит Коко, ловя прыгающую по столешнице кружку с недопитым кофе. – Тебя что, не устраивает, как я работаю, и ты решил взять все под личный контроль? Майки резко к нему поворачивается. Черные глаза и огромные, просто ужасающие круги под ними натурально гипнотизируют. – Болото, Коко, – говорит он с ненавистью в голосе, – большое, вязкое, зловонное болото. Я больше не могу сидеть на жопе ровно. Мы должны срочно что-то поменять, иначе я помру. Коконой потирает затылок. – Майки, это больше не тот уровень, на котором все решалось мордобоем и молниеносными порывами, – пытается объяснить он, – у нас теперь другая тактика: мы выжидаем. Медленно загоняем в угол, даем пропитаться страхом и бессилием, доводим до отчаяния. И только потом – хватаем. Понимаешь? Но Майки его не слушает. Майки вцепляется длинными пальцами в обивку дивана и глухо воет, откинув голову на спинку. – Не могу, Коко! Вы все такие… тухлые! – Он подскакивает и хватает изумленного Коконоя за щеки. – Что ты, что этот… наркоман несчастный! Надо двигаться, понимаешь? Нельзя сидеть и киснуть, надо постоянно что-то делать, что-то решать! Иначе можно застрять во всем этом дерьме и вообще не всплыть! Он отпускает голову Коконоя и делает неловкий шаг назад, врезаясь в стол. Многострадальная кружка с кофе все-таки переворачивается. – Мы должны как можно быстрее оказаться на вершине, Коко, – воодушевленно продолжает Майки, – там, где нас никто не достанет. И там, откуда мои загребущие руки ни до кого не дотянутся, – несколько озадаченно добавляет он. Потом внезапно бросается к зеркалу и принимается пристально себя разглядывать. – А вот если человек проклят, на нем это как-то внешне отражается? – спрашивает Майки, оглядываясь через плечо. – Прыщи там, псориаз. Ментальные расстройства. Свербение в жопе. Или на чл... Коконой устало растирает лицо, медленно допирая, что происходит. – Нет, не отражается, – вздыхает он и орет: – Санзу, блять! Санзу выплывает из-за угла, как веселая перламутровая туча: улыбающийся и окруженный каким-то белесым маревом. – Да-да? – Я не знаю, чем ты его напичкал, – зло рычит Коконой, хлопая крышкой ноутбука, – но, блять, следи за ним сам! Достали, долбоебы! Детский сад какой-то! Он подскакивает и вылетает из помещения, звонко хлопая дверью. Майки, пытавшийся растереть лицо, чтобы оно приняло хотя бы близкий к здоровому цвет, растеряно выгнул бровь. – Истеричка. – Что, тебя так и не отпустило? – весело хмыкнул Санзу. – Пора бы уже. – Да нет, отпускает, – Майки вздыхает, – это… остаточное. Мажет слегка, но уже не так, как днем. – Ну, мы можем еще… немного, – предлагает Санзу, криво скалясь, – или залить сверху. Это всегда работает. Майки хихикает и лезет в минибар.

me

Его позорно выносит с двух банок пива и еще одной затяжки. Санзу, у которого иммунитет ко всему в этой жизни (кроме собственного брата, работает, как супрастин в жопу), лениво раскуривает трубку и пытается работать личным психотерапевтом. – Итак, ты видел… деда, – он картинно выдыхает дым, – а что, дед помер и явился призраком? Майки пытается его пнуть. – Н-нет, – качает головой он, – я просто… не ожидал. Точнее, пизжу: очень ждал, но не так, а он пришел, а я, блять, с этими йогуртами… ебучими… Голова слегка кружится, а вот со словами сложнее: они фигурные и объемные, их, чтобы в связную речь собрать, надо сперва на языке крутить и обмусоливать. Но Майки справляется, потому что он упертый баран и вообще со всем в своей жизни справляется. Это аксиома. – Я вот никак понять… не мог, – признается он, – почему из всей толпы за мной пошел только Кен-чин. А Мицуя… Ведь мы же, ну, друзья. Были. Я так думал. Я что им, совсем… – он сглатывает, слабак, – не нужен? – А ты хотел, чтобы за тобой пошли? Майки давит из себя ответ где-то минуты две. – Нельзя, понимаешь, – пытается объяснить он, – я думал, что я трус и сбежал, но потом понял: я правильно поступил. Должен был уйти, просто… должен. Потому что это… блять… я, – он разводит руками, – как гангрена. Как чума. Кен-чин пошел – и сдох. И если бы они пошли, тоже бы померли. И Мицуя, и Хаккай, и дед бы… И этот, блять, сейчас рядом крутится, уже без руки остался, а ему все мало… – Кто крутится? – переводит на него плывущий взгляд Санзу, но Майки насрать: у него тут исповедь. – И я головой все это понимаю, но… мать твою… сука! – он швыряет банку в стену. – Какого хуя они меня бросили? Я знаю, что это эгоистично и что я мразь, но какого хуя?! Я бы их не бросил! Он злится, а слезы в глазах все равно закипают. Потому что он напился, а в груди все равно болит, и грузит его, и на дно тянет, и стыдно до горящих век. И прав был Такемичи, его тоже нихерово так штормит: от того, что он должен делать, и от того, что ему хочется. Еще и Такемичи, блять… Со своим «я всех спасу, я всех спасу». Его-то от Майки кто спасет?! – Да не бросили они тебя, – вылавливает он голос Санзу из общего шума, – ты же сам сказал им уйти. А они послушались. Так ведь всегда… было. Майки глупо хлопает глазами. – Что? – Тебя же всегда все слушались, – говорит Санзу, – с самого детства. Я, Баджи. Мицуя и Па-чин. Казутора. Только Дракен возникал, ты поэтому его и уважал. И еще этого… плаксу… – Ханагаки, – сипло произносит Майки. И губы поджимает. Так вот почему он… И вот тут звонит телефон. Майки глаза на экран скашивает и сглатывает гулко. Яйца сами собой поджимаются. Вот не стоит брать трубку. Это определенно хуевая идея. Но ему просто жизненно необходимо сказать кое-что. – Тебя, блять, где носит?! – Я не сержусь на тебя, – выдыхает Сано в динамик и идиотски улыбается, глаза прикрывая, – совсем-совсем не сержусь. Я думал, что буду злиться, но… не злюсь. Потому что ты правильно поступаешь. Я тобой… восхищаюсь. В трубке молчат. Потом тяжело вздыхают. – Ты что, пьяный? – М, нет, – и Майки почти не врет, потому что две бутылки пива – это не пьяный, – но ты дослушай, пожалуйста. У тебя получается то, что у меня не выходит: не портить. Заботиться. Помогать окружающим. И я тебе помочь хочу, – он чуть ли не всхлипывает, – и помогу. Или мешать не буду, ты только скажи мне, что делать. Потому что я правда отбитый, но я буду стараться, обещаю. Такемичи молчит. – А потом уйду. И никому-никому больше не наврежу, даже руку не сломаю, – горячо заканчивает Майки, слегка путаясь в окончаниях, – потому что я хочу с тобой… дружить. Мне правда нравится. С тобой… тепло так. А еще я тебя, оказывается, уважаю, так Санзу сказал. Это, конечно, не Коконой, но… Короче. Ты тоже не злись, хорошо? Такемичи матерится. Долго, нудно матерится. Майки даже успевает виновато глазами похлопать. – Поднимай свою тощую задницу, где бы она не была, и неси ее домой, – приказывает Ханагаки усталым голосом, – господи, чтобы я еще раз с подростком связался. Да вы, блять, все отбитые! Поголовно! – Неправда, – бурчит Майки обиженно, – Чифую тебе нравится. И Мицуя. – Манджиро, поверь мне, как путешественнику во времени, – серьезно говорит Такемичи, – они двое – единственные из нас всех, кто вырастет нормальными. И кладет трубку. Майки пару минут разглядывает телефон, будто тот вот-вот взорвется у него в руке. Потом переводит глаза на притихшего и окончательно разомлевшего Санзу. – Вот как называется человек, – осторожно уточняет он, – который ходит по твоему дому, командует тобой, готовит жрать, отбирает твои вещи и вечно тобой недоволен? – Маман, – отвечает Санзу. – А если, – Майки запинается, – еще и присунуть хочется?.. – Тогда – жена, – уверенно заявляет Харучиё. Ржать или плакать, Майки не уверен.

me and you

В августе даже ночи душные. А небо темное, манящее, с миллионами звезд. Майки, пока их разглядывает, несколько раз спотыкается, а потом и вовсе в урну с мусором врезается. Решает, что лучше смотреть под ноги. А толку-то: мир все равно дрожит и слегка пляшет. И желудок крутит. Не-е-ет, в таком состоянии домой нельзя. Такемичи его с говном сожрет. Надо погулять. Майки вспоминает, чего он там наговорил, и скулит от стыда. Тепло ему, блять. Не сердись на меня. Он там почти месяц из себя хрен пойми кого корчил, издевался, рычал при каждом лишнем шаге, а все для того, чтобы с двух банок пива чуть ли не в любви признаться. Молодец, епта. Просто браво. Он вот даже сейчас все умудряется похерить. Такемичи… Такемичи же говорил, что у них только все нормально стало становиться, а он, блять… опять. Это просто невыносимо. Каким-то образом Майки оказывается возле реки. Сверху грохочет железнодорожный мост, трава маслянисто блестит в свете фонарей. Темная, чарующая, прохладная вода манит, баюкает. Шепчет что-то. Майки залипает. Он, вообще-то, весь потный и вонючий. И протрезветь не помешает. А здесь, насколько он помнит, мелко. Он стягивает плащ, комком бросая его к ногам, снимает джемпер. Ночной воздух приятно холодит кожу. Стаскивает обувь с носками, зарываясь ступнями в холодный прибрежный песок. Растирает ноющую шею. Вода его зовет. И вот тут чей-то сланец прилетает ему ровно в затылок. Романтичное настроение моментально пропадает. – Эй! – Только попробуй, мудозвон, – звучит злой голос Такемичи, – я тебя достану и самолично утоплю. Еще раз. Ханагаки, прыгая на одной, обутой ноге, останавливается в паре метров от него. Его глаза сверкают. – Я не собирался… топиться, – пораженный несправедливостью, обиженно мямлит Майки, – как ты меня вообще нашел? Такемичи закатывает глаза. – Ты можешь сколько угодно корчить из себя гордое одиночество, – отвечает он ехидно, – но, когда тебе плохо, ты всегда идешь к воде. Об этой привычке знают все, Майки. Сано испытывает острое желание надуться. – Ох, простите пожалуйста, что я такой предсказуемый, – ворчит он, – пойду и правда утоплюсь, чтобы никому больше не мешать. Такемичи сжимает челюсть так, что желваки ходят. – Может ты, наконец, расскажешь, что происходит в твоей тупой голове? – спрашивает он. – Куда ты съебался? Что, блять, поменялось в твоем мировоззрении за эти двенадцать часов, что я нахожу тебя в технической зоне в шаге от самоубийства?! – Да я купаться иду! – Орет возмущенный Майки. – Плавать, понимаешь?! Полезно для здоровья! Такемичи смотрит на него, как на умственно отсталого. – Плавать? – сухо уточняет он. – Под мостом? В промзоне? В два, – он скашивает глаза на часы, – пятьдесят шесть?! Майки гордо задирает нос. – И что? – с вызовом спрашивает он. – Ты мне кто, мамочка? Или жена? Что ты ко мне приебался? Не надо меня опекать! – и распаляется все сильнее. – У меня никогда не было родителей, с хера ли им появиться в твоем лице?! Иди, блять, кого-нибудь другого прессуй! Заебал! Такемичи устало растирает лицо. – То есть, ты предлагаешь мне сотрудничество, – медленно проговаривает он, – и шлешь в пизду сразу же, как только я пытаюсь хоть как-то с тобой поговорить? Майки хватает ртом воздух. Чувствует, как шея и щеки покрываются пятнами. – Да!.. То есть, нет! – Он бесится так, что руки трясутся. – Я, блять, не то имел в виду! Не дави на меня, я пытаюсь разобраться! Майки вцепляется в волосы и воет куда-то в небеса. Такемичи терпеливо ждет. – Я, блять, хочу!.. Но ты меня бесишь! – он принимается яростно стягивать штаны. – Я с тобой говорю, но ты слышишь что-то другое! А я нормально говорю, по-людски! – Он снимает брюки, путается в них и шлепается на задницу. – Я шел не топиться, а плавать, чтобы протрезветь! Потому что тебе неприятно, когда я пьяный, а я сказал правду, что хочу дружить с тобой, и не хочу, чтобы тебе было неприятно! Потому что ты последний, кто у меня остался, но не смей приказывать мне, понятно?! – Майки. – И вообще – почему ты думаешь, что я не в порядке? Да, мне тяжело есть, но я же не режу вены, и не жру таблетки, тот случай – твоя паранойя, и знаешь, что… – Майки, пожалуйста, – Такемичи звучит бесконечно устало, – надень трусы. Майки затыкается. Понимает, что стоит совершенно голый – спущенное белье болтается где-то на щиколотках. По спине ползут мурашки. – Нет, – медленно и невероятно вредно произносит он. Такемичи поджимает губы. – Мы посреди города, – спокойно объясняет он, – в общественном месте. Тут могут стоять камеры. А ты сверкаешь своими причиндалами направо и налево, так что будь добр – надень штаны, немедленно, – под конец он не выдерживает и срывается на рык. Майки победоносно усмехается. Внезапно ему становится весело и легко. – Не приказывай мне, – наглеет он, – я сказал, что иду купаться. Так что закрой рот и не мешай. Такемичи стонет: натурально так, истерично. Потом глаза к небу возводит. – Господи, за что мне это, – спрашивает он отчаянно, – гребаные пубертатные дети, как же я их ненавижу! – Эй, – возмущается Майки, – ты сам подросток! То, что твоим мозгам двадцать шесть, ничего не меняет! – Меняет, Манджиро, – отвечает Такемичи, – потому что в свои двадцать шесть я могу признать, что у меня проблемы. Могу попросить помощи. А ты молчишь, закрываешься, тянешь все на себе, и в итоге торчишь где-то в промзоне с голой задницей и препираешься со взрослыми! – Да с какими взрослыми! – Майки руками размахивает. – Взрослые люди не истерят по поводу и без! И не стоят под мостом, разглядывая чужой член, корча при этом искреннюю возмущенность! И тут Майки понимает, что ляпнул. И Такемичи затыкается. Потому что Майки прав. Он смотрит. – Ты пялишься, – ошарашенно говорит Майки. – Не пялюсь, – быстро отвечает Такемичи, отводя глаза. Но Майки его будто за руку поймал. – Пялишься! – он аж пальцем тычет. – Все это время только туда и смотрел! Извращенец! Педофил! – Ох, как будто ты был против, – огрызается Такемичи и выписывает себе мысленный подсрачник. Разговор идет не в то русло. Его надо срочно заканчивать. – Слушай, – говорит Ханагаки, – я устал, ты тоже. Пойдем домой, там паэлья… – Не против, – перебивает его Майки. Смотрит с вызовом, отчаянно. – Я не… не против, чтобы ты смотрел. У Такемичи глаза расширяются. Дыхание перехватывает. Он сглатывает. – Ты пьян, – замечает он, и тянет прогорклый воздух, – и накурен. – Только это… не честно, – совершенно не слушает его Майки, – я тоже… тоже хочу. – Что хочешь? – охрипшим голосом тянет Такемичи. – Посмотреть, – Майки смотрит решительно и твердо. Голодно. – Покажи мне. – М… Майки, – Такемичи примирительно поднимает руки, – это… слушай, я не… – Покажи, – властно требует Сано Манджиро, – сейчас же. И эти темные, жестокие, абсолютно безумные глаза буквально подчиняют Такемичи. Он не может совладать с дрожью вдоль позвоночника. Тяжелые руки сами тянутся к пряжке ремня. Прохладный воздух заставляет поежиться. Так они и стоят – два идиота в ночи со спущенными штанами. Долго стоят, поезд успевает проехать. Смотрят друг другу в глаза. Дышат почти синхронно. Воздух жаром наполняется. Наконец, Майки тяжело сглатывает: – Родинка… на головке, – он запинается, – чувствуется, когда ты… ну… – Д-да, – заикается Такемичи. Майки на его глазах пунцовеет. Медленно, до ушей. – Вау, – выдыхает Манджиро, а потом, не давая никому опомниться, бросается в ледяную воду. Такемичи разочарованно швыряет в него второй сланец. – Ссыкло! Майки что-то булькает в ответ.

you and me

Они идут по улице. Еще теплый асфальт греет босые ступни. Чирикают первые птички. Такемичи втягивает ночной воздух и наслаждается жизнью. Майки рядом стучит зубами. – Такемичи, отдай… отдай штаны. – Нет, – Такемичи прижимает комок вещей к себе, – ты трезветь собирался. Вот иди, обсыхай и трезвей. Прохладный воздух – самое то. Майки ворчит, заворачиваясь плотнее в плащ. С его волос капает. – Я уже все понял, больше так не буду. Отдай, пожалуйста. Мне холодно. – Манджиро, – вкрадчиво говорит ему Ханагаки, – не умеешь курить – не кури. А пока иди и думай о жизни. Майки что-то рычит, одной рукой прикрывая пах, другой удерживая плащ на плечах. Хорошо хоть идти не далеко. Такемичи бы и пожалел, и трусы бы отдал, да только свой сланец, отскочивший от тупой головы Майки, он так и не нашел. А виноват во всем кто? Пра-а-авильно. – И вообще, – философски замечает Ханагаки, – как ты там говорил? Тебе со мной… тепло? Вот иди и, – он весело подмигивает, – грейся. Майки краснеет и бурчит что-то нечленораздельное. Настроение у Такемичи просто прекрасное.