You, me and four fucking walls

me

Майки чувствует себя откровенным куском дерьма. Когда он выходит из душа, Такемичи в квартире нет. Сбежал. Он с чувством бьет кулаком в стену. Кто кого использовал – вопрос, но Ханагаки разрыдался, горько всхлипывая и пряча лицо в ладонях, и сбежал. Не выдержал. Хорошо, хоть не блеванул. Или не вскрылся. Или еще чего. Майки вспоминает, как побледнело его лицо, как тряслись плечи, как слезы струились по щекам, и прописывает себе крепкую, звонкую пощечину. Идиот. Мудак. Тварь. Весело ему было. Соблазнитель хуев. У Такемичи есть девушка. Такемичи ее любит. Естественно, ему противно от того, что Майки сделал. Ему мерзко от Майки. Мерзко от самого себя. Мерзко от ситуации. Такемичи сам сказал, что не знает, что же все-таки испытывает к Сано, но в том списке точно были и страх, и отвращение, и еще хер знает что, – а он, умник, все равно полез. На понт взял. Провоцировал. Просто блеск. Дружить хочу, говорил Майки. Доверять. Тепло мне с тобой. Конченная, эгоистичная, способная только портить мразь, вот он кто. Майки рассматривает свои трясущиеся руки и испытывает острое желание переломать себе все пальцы. Сделать больно. Наказать. Он заслужил. Он опять все испортил. Он и его… потерял. Это же… это же была плохая идея с самого начала. Сколько бы Такемичи не отнекивался, он все равно считает это… неправильным. Грязным. Омерзительным. Гадким. И Майки он считает таким же. Манджиро же знал, чем все это закончится. Но решил, придурок, попробовать. Подумал, вдруг в этот раз получится не испоганить? Вдруг он справится? Вдруг что-то, но поменяется?! – Не поменяется, – с ненавистью шепчет он в зеркало, – потому что это ты. Дышать становится тяжело. Сердце гулко бухает. Он понимает, что жутко вспотел. Такемичи… Надо сказать Такемичи, что тот не виноват. Что это его, Майки, глупые выходки. Потребности, которые ему не пересилить, потому что он тупое животное. Что он просто кретин, который настолько изголодался по человеческому теплу, что бросается на каждого без разбора. Он должен был уйти, чтобы всего вот этого не было. Чтобы больше никому не портить жизнь. Чтобы у всех все было хорошо. А он, трус, цепляется за людей. Силы как-то внезапно кончаются, колени подкашиваются, и Майки медленно сползает по стенке. Дышит медленно. Воздух жжется. С чего он вообще решил, что Такемичи его… захочет? Это ведь изначально было нечестно: Ханагаки всегда жертвовал собой ради других, разве смог бы он отказать Майки? Майки, который опустился настолько, что не в состоянии пожрать самостоятельно, Майки, который похож на опухшего утопленника, Майки, который как бешеная собака сидит в будке, потому что его опасно выпускать к людям? Такемичи был с ним из жалости, но не выдержал и ушел. И правильно. Молодец. Пересилил себя. Майки бы не смог. Остался бы. К ногам бы жался, ласку бы выпрашивал. Трус он и слабак. А Такемичи… не такой. Он лучше. Намного лучше. Он, вообще-то, замечательный. Добрый, щедрый. Отзывчивый. Компанейский. И теплый. Очень-очень теплый. Как печка. Как апрельский день. Как… Тарелка. – Что? – вслух спрашивает Майки у пустоты. Пустота вздыхает. – Ты пятнадцать минут пыришь в стену, – говорит она голосом Такемичи, и чужая ладонь машет у него перед глазами, – честно говоря, это немного напрягает. Есть-то будешь? Майки смаргивает и тупо таращится на Ханагаки. Тот выгибает бровь. – Ладно, – недоверчиво тянет он, ногой отодвигая обед в сторону, – обдолбанный, что ли? Что ты успел принять, пока меня не было? Майки гулко сглатывает. – Ничего, – шепчет он, и горло его скручивает спазмом, – совсем ничего. Такемичи разглядывает его еще пару минут, потом вздыхает и запускает пятерню в собственные волосы. – Если тебе хочется… – неуверенно пробует он, – хотя, вообще-то, даже не так: собери свои яйца в кучу и скажи, что случилось. Я не телепат. Но могу выслушать. Майки переводит на него пустой, абсолютно выцветший взгляд, и заторможено кивает. Молчит. Потом странно крякает. – Ты вернулся, – отрешенно бормочет он. Такемичи фыркает. – Не должен был? – Не должен. – Почему, позволь уточнить? – Это же… неправильно. – У тебя что, на это слово какой-то фетиш? Чего ты к нему привязался-то? – Что такое фетиш? Тишина. – Рано тебе еще знать такое. Проехали. – Я брал твой член в рот. – Спасибо, что напомнил, я только успокоился. – И человека убил. – Манджиро, блять, ты не помогаешь! – Я отвратительный. Грязный. Я все испортил. Ты должен был уйти. – Не убедил. Еще аргументы? – Мне очень стыдно. Я принудил тебя. – Это ты отсасывал, на минутку. Или, эй, погоди, ты что, считаешь, что я не в состоянии дать тебе в глаз, если ты будешь ко мне лезть, а я не захочу? – … – Ах ты обмудок! Давай, запиши еще и изнасилование на свой счет, чтобы вообще пойти и утопиться в ближайшей луже! А в чем еще ты себя обвинишь, а? – Ты любишь Хинату Тачибану. Такемичи запинается, прожигая его взглядом. – Люблю, – твердо говорит он, сжимая кулаки, – сильнее жизни люблю и буду любить. Но у меня есть своя голова на плечах, Манджиро. И я несу ответственность за все, что происходит вокруг: с кем я живу, кому готовлю, с кем трахаюсь. Ты ни к чему меня не принуждаешь. Он вздыхает. – И не сможешь принудить, если ты так этого боишься, – добавляет он, – это выбор, сделанный мной. У тебя больше нет той власти, что была раньше, чтобы так колоссально влиять на мои решения. Мы равны. И я выбираю остаться. Майки прячет лицо в руках. – Но почему?! Я же… Ты же… я не понимаю! Такемичи присаживается перед ним на колени, чудом не снося тарелку, и поднимает голову Манджиро за подбородок. Заглядывает в темные, бешеные глаза. На мгновение замирает, наслаждаясь штормом, грохочущем в чужом сознании. – В душе не ебу, – честно признается он, – может, хочу вытащить. Может, позлорадствовать. Может, просто весело мне с тобой, ебанутым. Может, я сам конченный. Как-то я об этом не задумывался. Майки от возмущения аж рот раскрывает. – Или тебе просто никто больше не отсасывает, – шипит он. Такемичи пожимает плечами. – Не исключено. Желание пнуть Такемичи Ханагаки, бессердечного, отбитого засранца – а он его еще и жалел, извиниться хотел! – растет в геометрической прогрессии, но Майки чувствует себя откровенно выжатым и жутко уставшим, поэтому он просто показывает язык и обессиленно прижимается к стенке. Такемичи улыбается, заискивающе подпихивая тарелку. И от его веселой, задорной улыбки становится легче.

you

Ханагаки потеет, бледнеет, сжимает мокрые ладони и ежится от любого постороннего звука. Ему давно не было так жутко и дискомфортно. Но Инуи (и его безжалостное, суровое лицо) страдания Такемичи вообще не трогают. – Итак, – холодно говорит он, – ты в заложниках? Такемичи сглатывает. – Нет, – пищит он. Инуи слегка поворачивает голову. – Тебя используют как секс-игрушку? Принуждают к чему-то? Такемичи отводит глаза. – Нет, – отвечает он, – и вообще, вы за кого меня все принимаете? У меня что, секс только по принуждению может быть? Инуи выпад игнорирует и угрожающе нагибается к сжавшемуся Ханагаки. – Тогда, блять, каким образом, – рычит он, – это могло произойти? Такемичи прячет пылающее лицо в ладонях. – Обоюдосторонние проблемы с головой, пубертат и лишняя банка пива, – скулит он. Инуи ответ не впечатляет. На лице Сейшу проступают искренние страдание и обида, а потом он корчится, будто в собачье дерьмо наступил. – Я не хотел этого видеть, Такемичи! – заполошно орет он. – Я не могу перестать об этом думать! Это, блять, слишком! – Ну прости. – Прости?! – распаляется Инуи все сильнее. – Мы, блять, с войной на Канто Манджи идем, жопами своими рискуем, и зачем?! Чтобы вы выяснили, кто будет сверху?! Такемичи давится слюной и возмущенно пялится на Инуи. – Это не так! – А как?! И Такемичи рассказывает. Инуи смотрит на него, как на умственно больного. – То есть, – подытоживает он спустя какое-то время, – все это время вы вместе живете, готовите, ебетесь, но конечная твоя цель – выбить из Сано Манджиро все дерьмо и вернуть его на путь истинный? – Как бы, да. – И для этого ты втерся ему в личные домработницы, но параллельно организовываешь банду, состоящую из его бывших друзей, и мечтаешь о будущем со своей девушкой, которой ты изменяешь… с ним же? – Инуи, пойми правильно… – Такемичи, – перебивает его Сейшу, – либо ты гениальный стратег, который переиграет всех, либо конченный. Отбитый наглухо. Я… нахуй. Я в это не лезу. Твои проблемы. Такемичи робко тупит глаза. – Спасибо. – А если он убьет тебя? Или покалечит? – Инуи резко к нему поворачивается. – Кто-нибудь еще знает? – Никто, – шепчет Ханагаки. Инуи обреченно стонет. – Мать вашу, да за что мне все это!.. – чуть ли не плачет он. – Что Коко, что вы двое!.. Потом судорожно выдыхает и слегка истерично хихикает. – Не думал, что скажу это когда-нибудь, – он поджимает губы, – но Дракен в гробу, наверное, уже сальтуху крутить научился. Такемичи прыскает.

you

А потом Майки бессовестно принимается к нему приставать. Что происходит в его бедовой голове – загадка, но, видимо, разговор с Такемичи помог хотя бы на время закрутить разболтавшиеся гайки, и Сано Манджиро снова становится собой: наглой, ленивой, ехидной скотиной с беспокойным сном и переменчивым аппетитом. Озабоченной скотиной, следует добавить. Он… трогает. Все время трогает. Колено под столом. Запястье – холодными пальцами. Прижимается к бедру своим бедром. Дышит в затылок, стоя вплотную к спине Такемичи. Скользит руками по ребрам, по бедрам, по плечам. Улыбается, подонок. Откровенно зажимает в узких местах, не давая спокойно добраться даже до сортира. Такемичи бесится. Такемичи нервничает. Такемичи заводится. Ему отсасывают еще дважды, один из них – без помощи рук, и это просто… просто охуенно. Такемичи бессовестно запускает пальцы в чужие волосы и играется с ними так долго, сколько душа пожелает. И голову от наслаждения запрокидывает, тихонько постанывая. Майки снизу что-то одобряюще мычит. И все идет хорошо – если это, блять, называется «хорошо» – ровно до того момента, пока Ханагаки не замечает смазку. Она стоит на тумбочке рядом с телевизором, новенькая, запечатанная, привлекающая внимание. Такемичи стыдливо косится на нее пол-вечера, прикидывая, чем же Майки перестала устраивать его, природная. Ответы, которые напрашиваются, Такемичи совершенно не устраивают. Сано ловит его заинтересованный взгляд и хмыкает. – Не смотри туда так, она в любом случае понадобится, – он морщится от головной боли: из-за жары плохо спал, – считай, что это акт моей… заботы. Такемичи с минуту таращится в стену. – Зачем… понадобится? – осипшим голосом спрашивает он. Потом вздрагивает. – Мне она точно не понадобится. Мне и так нормально. – Такемичи, ты не такой болван, каким пытаешься казаться. Все ты прекрасно понял, не елозь. – Я не… я не собираюсь в себя ничего засовывать, – твердо говорит Ханагаки, вспыхивая от гнева. Но глаза все равно тупит. Майки прожигает его злым, дерзким взглядом. Выпрямляется, плечами хрустя. Ухмыляется. Нехорошо ухмыляется. – Какая жалость, – жестоко скалится он, намеренно растягивая слова, – потому что я – собираюсь. Засовывать. В тебя. И не что-то, а свой хе… Такемичи вскакивает, как ошпаренный. Грудь его ходит ходуном. – Манджиро, – рычит он, – ты понимаешь, о чем говоришь? Это не… – Неправильно. – Да заткнись ты! – Такемичи швыряет в него тапок. Майки хихикает. – В этом нет ничего такого, – говорит он, – я хочу трахаться. Мне мало отсосов. Я не собираюсь давить на тебя, когда сам попросишь, тогда и… – О, ты опухнешь ждать, радость моя, – возмущается Такемичи, – я не из тех, кого заводят посторонние предметы в заднице. Хочешь в себя что-то засовывать – суй, но меня в это не втягивай, понял? – А если я захочу тебя в себе? Такемичи чуть с дивана не падает. – Манджиро! – Как целка, ей богу, – и Майки уворачивается от второго тапка, – да расслабься ты, я же не прошу немедленно встать раком и раздвинуть булки! Ай, не по голове, она болит! Такемичи валит его на пол (Майки вообще в последнее время как кисель – мягкий и податливый) и принимается мудохать шлепанцем. – Озабоченный! Извращенец! – пыхтит он. – Трахаться он хочет, ты посмотри на него! А еще чего хочешь?! – Этого, – и Майки бессовестно выгибается и засасывает его, прижимаясь горячим телом к Такемичи.

you(not he-he)

Он проигрывает в чистую. Дрочка, когда чужие, влажные от смазки пальцы с хлюпаньем массируют твою простату, а горячий рот обхватывает член, заглатывая так глубоко, что головка касается горла – невероятна. Уверенность Такемичи дает трещину.