You, me and four fucking walls

we

А потом Майки делает круглые глаза, картинно вздыхает и начинает блюсти целибат. Потому что, видите ли, у него, Майки, много работы, Такемичи не уважает его, Майки, желания, и вообще – это все «неправильно» и «стремно». «Ах так, – думает Ханагаки, только начавший привыкать к хорошей, полной яркого интима жизни, – ну и пошел в очко: сам же первый приползешь». Спустя три дня Такемичи, краснея и внутренне содрогаясь, кладет ему руку на плечо. – Давай сделаем это, – бормочет он, старательно отводя глаза. Он неловко пританцовывает на месте, не зная, куда себя деть, его ладонь мокрая и мелко-мелко дрожит, но он волевым усилием заставляет себя держаться и не сбежать с визгами куда подальше. Получается, честно говоря, не очень. Стыдно, конечно, сильно, но трахаться хочется сильнее. Пусть даже и на условиях Сано. Майки, втыкающий в экран принесенного с собой ноутбука уже третий час, поднимает на него ошалелый взгляд. – А? Такемичи рассматривает его стоящие дыбом волосы, посеревшее лицо и абсолютно дикие, похожие на два фарфоровых блюдца глаза. Потом заглядывает в огромную кружку, болтающуюся рядом. – И какая эта по счету? Майки растеряно машет рукой куда-то в сторону полупустой пачки кофе, купленной только сегодня утром, и громко шмыгает носом. – Мне надо… работать, – он растирает остекленевшие глаза и саднящий лоб, – Коконой злится. Говорит, что с таким дерьмом его разбираться не нанимали. Манджиро тянет руки к кружке, но Такемичи предусмотрительно отодвигает ее подальше. Потом заглядывает Майки через плечо. – Ты что-то понимаешь в бухгалтерии? Майки истерично прыскает. – Нет, – он запускает пальцы в растрепанные волосы, – но кто-то приобрел четыре вендинговых аппарата с одного из счетов организации, и Коконой полностью уверен, что это моя вина. Такемичи иронично выгибает бровь. Страдания Майки его забавляют. – На самом деле, подозреваю, что это либо Санзу, либо братья Хайтани, – Сано тяжело вздыхает, – с этих засранцев станется. Хотя, вообще-то, мог и я, – на полтона ниже добавляет он, – но я совершенно не помню, что делал в тот день. – Очевидно, был очень голодным, – подсказывает Такемичи, даже не скрывая сарказма в голосе, – и в стельку пьяным. Майки одаривает его ядовитым взглядом и обиженно отворачивается, возвращаясь к кипе документов, валяющихся рядом с ноутбуком. Хватает его на пару минут: потом он негромко стонет и складывает голову на скрещенные руки. – Так что ты там хотел сделать? – бурчит он в столешницу. Такемичи сглатывает и стремительно пунцовеет. – Да забудь, ничего, – хрипло бормочет Ханагаки, – ты, видимо, занят. Майки заинтересованно косится в его сторону. На его лице медленно проступает понимание. Замученный вид постепенно превращается в предвкушающий, губы растягиваются в сальной, гадкой ухмылке. – Такемичи, – бархатисто и заискивающе мурлычет Манджиро низким голосом, – ты что, пришел соблазнять меня? Такемичи задыхается. – Нет, – пищит он и моментально тем самым выдает себя, – я пришел повредничать. Сиди и работай, бизнесмен херов. Я отчаливаю. Но едва Ханагаки успевает развернуться на пятках, как чужая рука перехватывает его за запястье, не давая сбежать. Прохладные пальцы скользят по мокрой, разгоряченной коже. – Такемичи, – от хрипотцы в голосе Майки у Ханагаки бегут мурашки по затылку, – я тоже скучал. Майки тянет его к себе на колени, предварительно отодвигая ноутбук и бумаги. Такемичи несколько стыдно от того, как резво он запрыгивает на Сано. Майки нетороплив: припадает к шее сухими губами, ластится, с силой гладит спину и ноги, бормочет что-то на ушко. Потом утыкается носом в ключицы и жадно затягивается, замирает на несколько мгновений. Такемичи неловко гладит его по затылку. Майки трется о него щекой, нежно и доверчиво. Потом вздыхает, распрямляется, хрустя суставами, стекает на пол и садится перед Такемичи на колени, протягивая руки к его ширинке. Ханагаки перехватывает узкие ладони. – Не минет, – негромко говорит он, – давай… давай полностью. У Майки аж челюсть от шока отвисает. – Чего? – тупо переспрашивает он. – Ты ж не хотел, вроде бы. Жар снова растекается по лицу Такемичи. – А теперь – хочу, – смущенно пыхтит он, – я подумал, что тебе тоже надо сделать… приятно. И вообще: нечестно как-то получается, так что… вот. – Что, – сглатывает Майки, – именно? – Да все, – раздраженно отмахивается Такемичи, – давай не выебывайся и тащи сюда свою смазку, пока я не передумал. И гондоны не забудь. Майки слегка подвисает, но послушно все приносит. Смотрит на Такемичи, будто тот только что младенца сожрал и обратно, целого и невредимого, выплюнул. Откровенно тупит, что и раздражает, и веселит одновременно. Такемичи только и остается, что храбриться. – Итак, первый секс на столе, звучит неплохо, – нарочито бодро замечает он, перекладывая ноутбук и бумаги на подоконник, – и не смей порвать меня, засранец, или я подсыплю тебе слабительное в еду. – Хорошо, – отрешенно произносит Майки, все еще разглядывая его во все глаза. Что-то Такемичи все это резко разонравилось. – Манджиро, – серьезно говорит он, – ты в порядке? Ты… ты не хочешь? Майки вздрагивает и быстро трясет головой, нервно заламывая пальцы. – Нет-нет, хочу, – торопливо частит Сано, – очень, очень хочу. Я просто… – он разминает плечи, поджимая губы, и вскидывает мутный, тяжелый взгляд, – ты серьезно? Мне… можно? Правда можно? И ты не сбежишь? – Можно, – Такемичи кивает, наблюдая, как расслабляются лицо и руки партнера, – не сбегу. Майки выдыхает. Чуть заметно улыбается. Делает шаг вперед. Такемичи инстинктивно отшатывается, упираясь поясницей в стол. – Тише, – шепчет Сано, едва ощутимо касаясь скулы Такемичи, – я не сделаю больно. Такемичи прикрывает глаза. Этот Майки не похож на того жадного, безумного типа, который набрасывался на него при любом удобном случае. У этого Майки мягкие, нежные прикосновения, чуть подрагивающие пальцы, которые очерчивают невесомые узоры на коже, пристальный, но теплый взгляд. Этот Майки целует глубоко, многообещающе, с жаром, но осторожно. Такемичи плавится под его касаниями, выгибается навстречу, дышит шумно, несдержанно. Пальцами в плечи впивается, за волосы тянет, сам на столешницу запрыгивает, ноги раздвигает, приглашая. Майки его всем весом к поверхности прижимает, пошевелиться не дает, наваливается сверху, пахом о пах потираясь. Футболку стягивает. Целует губы, шею, ключицы, грудь. Такемичи как завороженный наблюдает за ним. За тем, как у Майки туманится взгляд, за тем, как он втягивает чужой запах, думая, что делает это незаметно, как оставляет следы на светлой коже, как бормочет что-то несвязное, успокаивающее. Выглядит Сано так, будто спустя много дней хождения по пустыне дорвался до оазиса; вечно недовольное лицо кажется умиротворенным, в глазах плещется что-то, похожее на осознанность. Впрочем, этот взгляд все равно моментально тупеет, стоит Такемичи укусить его за ухо. Мгновение он наслаждается дрожащими локтями Сано, которому требуется усилие, чтобы удержать свой вес, а потом Ханагаки чувствует, как горячее тело вжимается в его. – Не нарывайся, – хрипит Майки, но Такемичи его совершенно не боится. Руками по сильной, мокрой от напряжения спине водит, замечая, как Сано губы поджимает и жмурится, сдерживаясь. Ехидно улыбается. – А ты не тормози, – и целует. Манджиро резко выдыхает и отвечает, параллельно стягивая с Такемичи шорты. Ханагаки мычит. Голой задницей на холодном столе лежать неприятно, и Такемичи нервно елозит, но Майки с невозмутимым лицом облизывает его стоящий член и касается губами головки, обводя ее скользким языком. Ханагаки всхлипывает и откидывается, в пояснице прогибаясь. Пытается поджать ноги, но Сано властно удерживает за колени, шире их разводя. Лижет, трогает, целует нежную кожу бедер, проводит языком по всей длине, а сам медленно разгибается, рукой пытаясь нащупать свалившиеся куда-то на пол смазку и презервативы. Потом отрывается от Такемичи – губы красные, влажные, опухшие, – и спрашивает: – Готов? Ханагаки сглатывает, но кивает. Он напряженно следит за Майки, который дрожащими руками стягивает штаны и надевает презерватив. Невольно зажимается под голодным, нетерпеливым взглядом, рассматривает кучу посуды и оставленный с завтрака тост с горой масла. Замирает, слыша, как щелкает крышечка тюбика. Когда перепачканные смазкой пальцы касаются ягодиц, оглаживая и разводя в стороны, а потом и сжавшегося входа, вздрагивает. Майки вновь склоняется к нему и пытается успокоить. – Тише, не нервничай, – бормочет он, целуя щеки и шею, а потом широкими жестами лижет грудь, – мы же уже пробовали. Тебе тогда понравилось. – Между членом и пальцами – большая разница, – шипит Такемичи и стонет, когда первый палец входит в него. Это больно, неприятно и постыдно, но осознание того, что в нем, Такемичи, что-то есть, заводит до дрожи. Он на пробу выгибается, насаживаясь, и тихонько стонет. Ощущения до того непривычные, что спина покрывается мурашками. Майки нависает над ним, свободной рукой поглаживая член Ханагаки, и что-то неразборчиво говорит. То, что он болтает во время секса, для Такемичи открытие, – впрочем, тут же вспоминает он, обычно у Майки просто занят рот, и ему не до разговоров. Пытаясь сдержать улыбку, Такемичи вскрикивает, когда к первому пальцу добавляется второй. – Тише, потерпи немного, это не так стра… – Выблядок! – хрипит Такемичи, смаргивая слезы. – Я же предупреждал! Ты, свол… ммм! Майки шевелит пальцами интенсивно, не давая выдохнуть, и жар опаляет Такемичи с головы до пят. Раскаленный воздух жжется, он ерзает, покрываясь мурашками, и тихонько хнычет. Возбуждение дает по мозгам. Перед глазами все плывет. Сано над ним судорожно выдыхает. – Не могу больше, – Такемичи подхватывают под бедра, бесстыдно разводя ноги, и он чувствует, как чужой член прижимается ко входу. Ужас действует отрезвляюще. – Эй, Мандж!.. Майки затыкает его поцелуем и толкается. Член входит почти наполовину. Такемичи кажется, что он сейчас умрет. – Сука! Боль адская, внутренности будто скручивает и поджигает одновременно, задница ноет так, что слезы из глаз текут. Такемичи скулит и жмурится, кривя губы. Вцепляется руками в чужие плечи, дергает за волосы, выгибается. Майки над ним рвано дышит. А потом становится легче. Ханагаки приоткрывает глаза и обнаруживает, что замерший в одной позе Майки красный от напряжения и мокрый, как мышь. Пот течет по его вискам, лбу, заливает глаза. Он не двигается, но руки Сано дрожат, и он сжимает кулаки, пытаясь справится со сбившемся дыханием. Спустя секунду Такемичи понимает, что Майки ждет его. – Медленно, – пересохшими губами командует Ханагаки. Сано заторможено кивает. Сначала толчки нелепые, осторожные, с большими паузами. Такемичи пытается привыкнуть, но боль скручивает с каждым движением. Майки дрожит всем телом и кусает губы в кровь, однако послушно замирает. Глаза у него темные, страшные, дикие. – Давай… – Заткнись и двигайся, – шипит Такемичи, обхватывая его бедра ногами, – не останавливайся. Манджиро толкается коротко, осторожно, но постепенно смелеет. Движения становятся все яростнее, все шире, и спина Такемичи уже ездит по столешнице взад-вперед, а сам Ханагаки тихонько постанывает. Это… накрывает с головой. Его возбуждает ситуация. Возбуждают отражения их тел, которые он видит в плитке. Возбуждают резкие, хлюпающие звуки и тяжелое дыхание Майки. Никто и никогда раньше не видел, чтобы Сано Манджиро задыхался. Становится приятно. Обжигающе, невероятно приятно. Член, почти упавший, снова наливается тяжестью, и осмелевший Майки накрывает его рукой, принимаясь дрочить в такт толчкам. Сано срывается на быстрый, резкий темп, и стол качается под их телами. Такемичи закидывает руки ему на плечи и прижимается губами к шее. Майки приподнимает его задницу и меняет угол, с первым же толчком что-то там задевая. Такемичи, не выдерживая, вскрикивает. Его ногти царапают спину Сано. Тот низко стонет, безостановочно вдалбливаясь в тело под собой. Коктейль чувств – похоть, возбуждение, боль, наслаждение, эйфория, – бьет по мозгам настолько, что Такемичи уплывает. В какой-то момент он оказывается так близко к пику, что перехватывает руку Майки и пытается его остановить. Но Манджиро замирает, полностью переключаясь на дрочку, и заставляет Такемичи обильно, грязно кончить, откидываясь на стол и подергивая бедрами. Ханагаки, тяжело дыша, обессиленно растекается по поверхности, пытаясь смахнуть прилипшие ко лбу волосы. – Ты не… – Майки, не выдержав, толкается, и Такемичи вскидывается, – больно!.. Майки кривит лицо, передергивает плечами и медленно из него выходит, стягивая презерватив. Отступает на два шага, пытается справиться с дыханием и делает небрежный жест рукой. – Встань коленями на стул и развернись, – приказывает охрипшим голосом, – и ноги сомкни. Такемичи послушно разворачивается, опираясь трясущимися руками на стол, и плотно сжимает колени. Он догадывается, что будет, но когда между влажных бедер проходит темный от напряжения член и тут же исчезает, дыхание все равно перехватывает. Им неудобно – спасает только то, что Майки на полголовы ниже, – колени болят от твердости табуретки, и ему приходится вцепиться в столешницу, чтобы не упасть, но Майки яростно вдалбливается между его бедер и обхватывает торс руками, утыкаясь носом в лопатки, ничего не замечая. Такемичи видит, как его член проходит между его ног, и представляет, что так же он входил и сзади – подрагивающий, покрасневший от напряжения и блестящий от смазки, готовый излиться в любой момент. Его собственный пенис дергается. Майки не хватает надолго: он вдруг вздрагивает всем телом, колени его подгибаются, и он кончает на бедра Ханагаки, инстинктивно толкаясь еще пару раз. Потом делает нетвердый шаг в сторону и сползает на пол, хватая ртом воздух. Лицо у него донельзя довольное. – Секс – Такемичи, Такемичи – секс, – знакомит он слишком дерзко для человека, у которого грудь ходит ходуном, – отныне вы друзья. У Такемичи трясутся ноги и ноет задница, но он все равно швыряет в Майки первое, что попадается под руку – тост с горой масла. – Упырь, – беззлобно выдыхает он. Майки счастливо хихикает.

you

Вечером его раскладывают на диване. Утром – на футоне. Потом в душе. У раковины, пока он чистит зубы. Снова на кухне – у стола ломается ножка, приходится приматывать ее скотчем. Отсасывают на лестнице, а потом еще раз, в душе, ибо Такемичи вероломно умудрился спустить на чужие волосы. После Ханагаки сбегает, потому что задумчивый взгляд Сано на подоконник вселяет в него первобытный ужас. Выход на улицу – как праздник. На дворе уже август. Жара чуть-чуть спала, и можно ходить, не боясь, что кеды прилипнут к асфальту. Телефон пиликает. Хината зовет на свидание. Такемичи – конченный мудак, поэтому моментально соглашается. Он давненько не виделся со своей, на минутку, возлюбленной. К тому же, его задница еще слишком болит, чтобы возвращаться домой. Хината все еще самая замечательная девушка в мире: добрая, мягкая, отзывчивая, искренняя. У нее теплые, чуткие руки и лучезарная улыбка, нежный, мелодичный голос. И волосы на свету переливаются. И пахнет она персиками. Красота. Она прижимается к его плечу и заглядывает в глаза. – Я так рада, что ты у меня есть, – говорит она, – и что я есть у тебя. Мы ведь всегда будем друг с другом, верно? И во всем будем друг у друга первые? Задницу простреливает болью. – Конечно, – пыхтит Такемичи, отчаянно потея. Карма, видимо, все-таки существует. Хината бросает задумчивый взгляд на закатное небо. – Но знаешь, Такемичи, – говорит она совсем тихо, – я не могу дождаться, когда же все это закончится. Ханагаки удивленно выгибает бровь. Хината молчит пару минут, набираясь смелости. – Я знаю, что ты стараешься ради Майки, – с легким надрывом делится она, – знаю, что он твой драгоценный друг, и что в прошлом он был тебе очень дорог, но все же… Она останавливается, сжимая кулаки. – Он ведь опасен, – горько шепчет она, – он приносит столько боли и столько горя людям, и не понимает, почему все это происходит. Просто не видит причины. И всех, кто вокруг, он затягивает в этот водоворот насилия, страха, агрессии и смерти. И тебя, – она тупит взгляд, – затягивает. Такемичи чувствует, как холодок бежит по спине. – Он не такой, – возражает он, пытаясь отогнать от внутреннего взора образ сутулой, тихой, одинокой фигуры, скрючившейся на диване в попытке уснуть. Хината вскидывает свои прекрасные, светлые, лучистые глаза. В них стоят слезы. – Такемичи, – отчаянно говорит она, – он глава преступной группировки. Даже я знаю, что их дела просто… отвратительны. И в конечном итоге его ждет либо пожизненное, либо казнь. Такемичи вздрагивает. Потому что Хината, вообще-то, права. Август становится невыносимым.