You, me and four fucking walls

you

Такемичи думает. Думает за завтраком, за обедом, за ужином, думает, сидя с семьей и с пацанами, думает, возвращаясь в сумерках через парк и трусливо встречая рассвет на заброшенной стройке. Такемичи раскладывает по полочкам факты, взвешивает, анализирует, обрабатывает. Спорит сам с собой. Проигрывает. Он совершенно не знает, что ему делать. Цели-то не поменялись; но пути, которыми он их пытается достичь, будто бы искажают и калечат все то, ради чего Такемичи так отчаянно сражался: его друзей, его любовь, его будущее. Почему он поступает… так? Ведется на поводу у своих инстинктов, ныряет с головой в этот омут, не думая о последствиях и даже не вспоминая о собственных чести, долге и задаче? Потому что рядом Майки, вот почему. От него всегда веяло легким безумием. И… свободой. Врожденный похуизм помогал Манджиро справляться с колоссальным давлением общества, а нечеловеческая сила дарила уверенность в себе и своих решениях. Майки очаровывал, подавлял, захватывал с головой, как цунами; был жадным и ревнивым, не позволял никому претендовать на сердца тех, кого однажды выбрал для себя. И Такемичи на это велся. До сих пор, после всей той боли, ненависти, страха и бессонных ночей, велся. Такемичи не хотел оставлять Майки. Потому что с ним было… по-другому. Правильно. Легко. Свободно. Но, из раза в раз выбирая Майки, Такемичи отдалялся от того, что было его изначальной мотивацией сражаться. От Хины. От Чифую. От Тосвы. От счастливой, благополучной жизни. Тачибана была права. Его затягивало в этот водоворот. И вот, наблюдая за нежно розовеющим вдалеке небом, Такемичи размышлял о любви.

we

Майки мокрый с головы до ног, сутулится, глаза от пола не поднимает. Под плащом что-то прячет. К груди крепко, но нежно прижимает, видимо, греет. – Я не мог ее там оставить, – хрипло говорит он, – там дождь… и холодно. Он какой-то странный последние пару дней: тише обычного, не лезет, не раздражает. Приставать перестал, ест без возражений, но без аппетита. Апатичен ко всему. Такемичи несколько раз спрашивал его про самочувствие, но Сано отмахивался, раздраженно шевеля плечами и скалясь, как раненый зверь. А теперь, вот… притащил. – Ээээ… – неуверенно тянет Такемичи, – слушай, я понимаю, ты поступил благородно, но… Майки мгновенно ощетинивается. Смотрит яростно, будто ожидал чего-то подобного. Глаза темные-темные, злые. – Предлагаешь бросить ее на улице совсем одну? – рычит он. – Без помощи? Кошка под плащом, напуганная его тоном, жалобно мяукает. Манджиро успокаивающе ее гладит. Такемичи замечает, что Майки сам похож на эту кошку. Взъерошенный, маленький. Мокрый насквозь. Никому на целом свете не нужный. У него сердце щемит. – Майки, на ней же ошейник, – пытается донести он, – у нее есть дом. Майки упрямо мотает головой. – Был бы дом, она бы на помойке не сидела, – и пальцем между ушей проводит, ласково, аккуратно, – особенно в дождь. Такемичи бессильно потирает лоб, проклиная упертого, как баран, Сано. Майки вдруг поджимает губы. – Я не прошу ее оставить, – говорит он хмуро, но без былой агрессии, – хотя бы ливень переждать. Она беременная, – наивно добавляет он последний козырь. Такемичи закатывает глаза. – Вот на что хочешь спорю, что она просто жирная, – ворчит он, выковыривая кошку из-под плаща Майки. Тот послушно не шевелится. – Жрет хозяйский корм, а потом ты ее йогуртами подкармливаешь. Кошка определенно домашняя: серая, не грязная, со здоровой шерсткой и глазками. Мокрая. Ласковая, мурчит на руках, пальцы доверчиво обнюхивает. Любопытная. Живот, конечно, есть, но это точно не котята; только вот Такемичи Майки об этом не скажет, а то сто процентов пиздюлей отхватит. Майки приносит какое-то полотенце и бережно кошку вытирает. То, что с него самого течет, как с размороженного холодильника, его не особо волнует. Такемичи удрученно качает головой. – Ты бы ее хоть помыл. – Себя помой, – немедленно огрызается Майки. Кошка ходит по комнате, тыкаясь носом в вещи. Майки неотрывно наблюдает за ней грустными, потерянными глазами. Потом приносит йогурт, отрывает крышечку и ставит на пол, ногой к заинтересовавшейся кошке подталкивая. Та сразу набрасывается на еду. Майки ухмыляется, но совсем невесело. – Такемичи, – говорит он вдруг, прожигая взглядом пустоту, – когда ты решишь уйти, делай это сразу. Не надо… – он сглатывает, – не надо тянуть. Больнее будет. Такемичи болезненно морщится и отворачивается. Ему нечего сказать. Если бы все было так просто. Дождь за окном барабанит по крышам.

you

Такемичи принимает решение. Он сделает. Сможет. В конце концов, он всегда жертвовал собой. Чем же отличается этот раз?

we (without me)

А потом случается… это. Майки в тот вечер странный. Он приходит поздно, держится отстраненно, на дверь временами через плечо оглядывается. Говорит урывками, залипает на стены и заламывает руки. Громко сглатывает, улыбается… нервно. Его глаза мечутся по квартире, будто бы что-то ища, и Такемичи никак не удается перехватить этот взгляд. А потом Манджиро вдруг вскидывается, заламывает брови и выпаливает: – Давай потрахаемся! Такемичи медленно к нему поворачивается. – Что-то случилось? – вкрадчиво спрашивает он. Майки шумно выдыхает через нос. – Нет, – он пытается сделать спокойное лицо, – мне просто… надо. Что могло случится? Врет, очевидно, но если наседать, вообще захлопнется, как устрица. Такемичи хмурится. Майки расценивает его лицо как-то по-своему. – Если…если не хочешь, не надо, – примирительно поднимает руки он и криво улыбается, – я… понимаю. Ты не в рабстве, ты не… не пленник. Я не принуждаю. Просто… предложил. Такемичи бросает на него недоумевающий взгляд. Эти слова… где-то он их уже слышал. – Нет же, почему, – медленно произносит он, – давай. Только скажи честно: что ты принял? Майки поднимает глаза. – Ничего, – пожимает плечами он, – ты все время меня подозреваешь. Я же… у меня тоже есть голова на плечах. Я же тоже, – несколько отчаянно добавляет он, – все понимаю. Правда же, я не настолько, – он спотыкается, –… эгоистичный. У Такемичи ощущение, будто Майки говорит про что-то совершенно иное, нежели его увлечение… увеселительными веществами. Но додумать не успевает: Майки резко подрывается, подходит к нему и грубо, несдержанно целует. Отстраняется. В глаза заглядывает. Ждет. Такемичи кладет пальцы ему на затылок и притягивает к себе. Майки с явным облегчением отвечает. Они долго, изнуряюще целуются, гладят друг друга через одежду, пытаются прижаться теснее. Такемичи все еще не нравится язык тела Майки: слишком он… надломанный. Будто Сано в своей бедовой голове параллельно решает что-то, будто его что-то гложет и заживо сжигает. Такемичи пытается успокоить, и Майки благодарно ластится к прикосновениям. Он толкает Ханагаки на диван, залезает ему на колени и тянет руки к пуговицам рубашки, расстегивая. Такемичи внимательно разглядывает его сосредоточенное, бледное лицо. – Давай сегодня я? Майки недоуменно замирает. – Что? Такемичи перехватывает его руки. – Сиди, – приказывает он, – я займусь тобой. Майки смотрит на него слегка шокировано, но послушно отпускает пуговицы. Если подумать, Такемичи почти не делал приятно взамен: чаще всего Майки отсасывал и шел заканчивать сам, не особо возмущаясь. Постепенно это вошло в привычку. Во время секса Ханагаки почти не касался его… там, предпочитая качаться на волнах наслаждения и смаковать оргазм. Поэтому, когда он стягивает штаны замершего Сано, руки его слегка дрожат. Майки шумно выдыхает, когда Такемичи касается его. Опускает голову на плечо Ханагаки, утыкается холодным носом в шею. Неудобно, конечно, но не критично. Некоторое время они слушают только друг друга. Только вздохи, влажные звуки и гулко грохочущее сердца. – Ты течешь, – с улыбкой замечает Такемичи, водя рукой по члену. – Это приятно, знаешь ли, – шипит в ответ смущенный Майки, обжигая тяжелым дыханием чувствительную шею. Такемичи жмурится, пытаясь совладать с собственным возбуждением. И что-то делает пальцами. Случайно. Внезапно Майки крупно вздрагивает, выгибается дугой, вцепляется в волосы на затылке Такемичи и распахивает глаза. – Т-такемичи, – неровным голосом хрипит он, – Такемичи, подожди, я сейчас… остановись! Но поздно: Такемичи проводит рукой до самого основания, крепко сжимая, и Майки выплескивается так, что до подбородка долетает. Сидит, пытаясь отдышаться. Таращится. Медленно, пятнами краснеет. А глаза мутные-мутные, жадные. Говорить они начинают одновременно. – Что это… – Еще. Такемичи замирает. – Ты же только что… – Не так, – Сано приподнимается на коленях и стаскивает с Такемичи штаны. Член того стоит колом. – В меня. Тянется руками к смазке, самостоятельно себя готовит. Он груб и нетерпелив. Губы плотно сжаты, в глазах – злая решительность. – Майки, подожди, – пытается остановить его Такемичи, – ты глупость делаешь, наказать себя за что-то пытаешься. Это эмоции. Успокойся. Майки вдруг резко подается вперед и касается лба Такемичи своим лбом. Жмется, жмурится. – Не наказываю, – тихо говорит он, – я же с тобой. Ты мне больно не сделаешь. И с размаху, с силой опускается на член до конца. Такемичи перепугано замирает, но боли на лице Майки нет: лишь какое-то страдальческое, вымученное облегчение. Двигаться начинает сразу, широко, голодно, опираясь рукой на чужое плечо и губу закусывая. Его обмякший член дергается. Такемичи завороженно наблюдает, как лоб Сано покрывается испариной. Впервые он замечает, насколько Майки красивый. Майки кладет его ладони на свои бедра и смотрит, смотрит своими затянутыми пеленой глазами. Такемичи прижимает горячие руки к светлой, покрытой мелкими родинками коже и подается вперед, припадая губами к груди. Майки жалобно стонет и откидывает голову. Он толкается глубоко и сильно. Сано прижимает его к себе, обхватывая голову рукой. Они потные, горячие, раздраженные неудобством позы и доведенные до белого каления возбуждением. Член Майки трется о живот Такемичи. Ханагаки дрожит, сжимая руки на чужих бедрах до синяков. Ему хватает наглости кончить внутрь. Майки не возражает, утыкаясь лицом в его макушку. Когда Такемичи доводит его до разрядки, Майки громко всхлипывает. Некоторое время они молчат. – Вот это, – замечает, наконец, Такемичи, тяжело дыша, – было больше похоже на изнасилование, чем все… предыдущее. Сано хмыкает и расслабленно откидывается ему на грудь. Молчит. Перед сном, ворочаясь на диване и отворачиваясь к Такемичи спиной, вдруг неуверенно говорит: – Ты, – он мнется, делая большие паузы, и Такемичи видит, как бледная рука сжимает плед, – завтра… занят? – Да, – пожимает плечами Ханагаки, – мы собирались встретиться с народом, обсудить дела, да и вообще потусить. Сенджу чипсы сделает. Спина Майки замирает. – Ясно, – и замолкает. Такемичи, опускаясь на футон, бросает ленивый взгляд на экран телефона, проверяя наличие непрочитанных сообщений. Цепляется за дату. Двенадцатое августа, 23.38. Рано они сегодня ложатся. В голове ничего не щелкает.