You, me and four fucking walls

me, lyrical

Майки никогда не был идиотом. Хотя бы потому, что был спортсменом. Вопреки распространенному стереотипу о тупости атлетов, они, как минимум, были научены наблюдать: за движениями противников, за окружающей обстановкой и, конечно же, за собой. Они умеют прислушиваться к своему телу, к ощущениям, к состоянию – физическому и моральному; фиксировать малейшие изменения в своей скорости, массе, силе; многие из них сидят на специальных диетах и ощущают свой вес до мельчайших грамм, а другие чувствуют природу травмы задолго до того, как ее диагностируют. Так вот, вернемся к Майки. Майки, хоть и в прошлом, был спортсменом. Хорошим спортсменом. Поэтому для себя он вывел формулу Плохих Дней. В Плохие Дни Майки не становится кровожадным, злобным маньяком, нет. Он просто… не останавливается. Физически не может, нет такой команды. Прет до конца. До победного. Ничем хорошим Плохие Дни не заканчиваются. Никогда. Если едет на байке – выжмет из спидометра все, что можно, и не важно, дождь, солнце, ночь, день, магистраль или сельская дорога, есть ли сзади пассажир. Если тренируется – будет бить, пока не подкосятся колени и он не обблюет татами от усталости. Если забивает противника – сам не остановится, только если его стащат с несчастного. Если пьет – до потери сознания. Долбится – один раз было, лучше не вспоминать, до сих пор стыдно. Поэтому, во избежание ситуаций, которые потом придется расхлебывать, Майки следует одному простому правилу – не шевелиться лишний раз. Он может лежать пластом сутки, двое, не вставая ни пожрать, ни помыться. Переворачивается с трудом, постоянно мерзнет. Если получается спать – это прекрасно. Если нет, то просто втыкает в пустоту, позволяя ленивым, абсолютно пустым мыслям заполнять голову, и рассматривает свои воспоминания как картинки на старом проекторе: выцветшие, смазанные, почти неузнаваемые. После смерти… сестры он стал путать людей на этих картинках. Иногда он тратит часы, чтобы вспомнить, кто говорил ему… что-то, или с кем он был на пляже в тот день, и бывал ли он вообще когда-нибудь в горах, или это только мечта или сон. Но думать и вспоминать больно, утомительно, тяжело, и иногда Майки просто… смотрит, как смотрят на природу или на огонь в камине. Это его воспоминания, но Майки… он им больше не принадлежит. Он пуст внутри, он пуст снаружи. И его… как бы это сказать… все чаще преследует мысль, что все надо… закончить. Пуф – и все. Беда мыслей… об этом в том, что, стоит им единожды появиться в твоей голове, они больше никогда, никогда не уйдут. Майки четко помнит, когда переступил черту. В день смерти брата. Я хочу за ним. Вот что он подумал. Он имел глупость рассказать об этом Эме. Та плакала так, как никогда до этого. Впоследствии Майки одергивал себя, ругал, наказывал, запрещал себе думать об этом или говорить, но всегда… возвращался. Через полгода. Через месяц. Через два дня. С возрастом интервалы становились все короче. Причина, по которой он держится – обещания. Он обещал сестре в тот самый день, что никогда не наделает глупостей. Он обещал построить новую, легендарную эпоху. Он обещал защитить всех своих друзей, в том числе – от себя. Кроме того, он запретил Казуторе даже думать об этом. Закончить таким образом было бы несколько… лицемерно. Майки не лицемер. Майки не дает пустых клятв. Майки справится. Только как жаль, что от Майки так мало что осталось.

me (help)

За Ханагаки хлопает дверь, и наступает тишина. Она звенит. Майки переводит взгляд на стену. Пылинки кружатся в воздухе, отражая солнечный свет. Он справится. Не в первой. Майки не дурак, знает, что делать. Ему бы сегодня быть собранным, ответственным, торжественно-печальным, как подобает скорбящему, но смирившемуся с утратой воину; вот только Майки путает конфорку, поджигая газ, тупит минуты три, пока острый запах одоранта не начинает щекотать нос, а потом, стоя у открытого окна, никак не может понять, почему же на улице так шумно и светло: о том, что время, вообще-то, десять утра, и весь остальной мир только начинает жить, он благополучно забывает. Потом он вертит головой, думая, чем себя занять, и желчь подступает к горлу. Мысли. Мысли лезут со всех сторон. Ему сегодня нельзя думать. Иначе… потонет. Он начинает собираться на кладбище, потому что он ходит каждый год и потому что это буквально то место, где тусуются – он истерично хихикает – почти все его родные, но спотыкается в процессе: встретиться с дедом, выслушивать его нудные, тихие заупокойные речи, а потом получить презрительный, холодный взгляд, – а что так и будет, Майки не сомневается, – нет уж. Он сходит потом. Вечером. Или ночью. Или завтра. Потом. Поэтому Майки идет в гостиную. Сидит на диване, чувствуя, как медленно проваливается куда-то вглубь подушек. Звенящая тишина поглощает его, застойный воздух разрезают лучи холодного, белого света, тело становится все тяжелее и тяжелее. Стены начинают выгибаться, мелкие предметы, которые он захватывает периферийным зрением, дрожать и гнуться. Майки слышит шепот и какой-то странный, нарастающий, медленно приближающийся грохот. Становится страшно. Он гулко сглатывает, облизывает пересохшие губы. Перестает дышать. Лишь когда перед глазами темнеет, понимает, что это билось его собственное сердце. Сегодня очень, очень Плохой День. Ему херово, честно говоря. Все тело болит, сильно-сильно болит. Горло спазм схватил, руки тяжелые и неподъемные, вниз тянут, шея каменная. Живот крутит. Ему воздуха не хватает, но ноги предательски трясутся, и до окна он буквально доползает. Вниз, на землю… смотрит. Залипает. Резко вздрагивает, отшатывается, воздух глотает. Лечь на диван и не шевелиться. Закрыть глаза. Не думать. Были бы таблетки, было бы легче. Но сейчас нельзя, иначе он может просто… ну, короче, не надо. Сегодня Плохой День, но он справится. Пять лет прошло. Он сможет. За спиной что-то хлопает. Он медленно поворачивается. Дверь на сквозняке приоткрылась. Дверь, которая должна быть заварена. У Майки сердце с ритма сбивается. На диван. Срочно. И глаза закрыть. Тишина звенит. К комнате его будто арканом тянет. Он дрожащими пальцами касается шершавого дерева и даже не понимает, что это он дверь открывает. Кажется, будто все происходит само собой. По волшебству. Майки… нет его. Оболочка. Внутри – болото, слизь перегнившая. Он не… он больше никогда… Какими-то остатками здравого смысла он понимает, что совершает глупость. Что не сможет он спокойно отреагировать. Что прилетит так, как до этого не прилетало. Что он себе хуже делает. Что к черте подходит. Но дверь все равно толкает. У него в голове так пронзительно пусто, что только спустя пару минут он понимает, что забыл закрыть рот. Наверное, он хотел что-то сказать. Попросить. Но он… не помнит. Да и это не так важно. Комната брата… комната как комната. Смятая кровать, не застеленная, пыльная, со старым пледом в изголовье. Шкаф с приоткрытыми дверцами, откуда выгребли все вещи и забыли порядок навести. Письменный стол, заваленный тетрадями и чертежами, мелким мусором и грязными чашками. Полки с книгами, пластинками, фотографиями и статуэтками. Скейтборд в углу. Сдохший фикус на окне. Ничего с той ночи не поменялось. Только пыль на всем да паутина. У Майки мир перед глазами дрожит, когда он нетвердый шаг вперед делает.

you

Такемичи чувствует себя несколько… неловко. Его друзья, по сути, его же войско, сидят перед ним и бессовестно издеваются, помирая от смеха. Чифую уже икает, Хаккай покраснел, как маков цвет, а Сенджу, которая вроде бы новенькая, набрасывает все больше и больше шуток сверху, заставляя Пачина подавиться чипсами от смеха. Такемичи, хоть и ржет со всеми, слегка растерян. Когда Майки был командиром, народ соблюдал какую-никакую субординацию. Здесь же его за лидера, кажется, не очень-то считают. – Короче, план такой, – пыхтит Чифую, – Такемичи начинает рыдать, мы берем его подмышку и бежим напролом, сбивая Канто Манджи струей воды, как из шланга. – Огонь, – подхватывает Хаккай, – а когда напор иссякнет, бросим его им под ноги. Кто-нибудь обязательно споткнется и сломает себе шею. Пеян начинает визжать от гогота. – Да зачем бросать, – философски замечает всегда невозмутимый Мицуя, – можно же, как нунчаками… Пачин мычит, тараща глаза, и выплевывает часть чипсов на Хаккая. Тот орет, как сбитая чайка. День близится к завершению, небо уже окрасилось огненными цветами, но Такемичи совершенно не хочется уходить. Ему так хорошо. Безмятежно. Весело. И все идет по пизде в тот момент, когда Мицуя зовет его на пару слов. – Такемичи, – серьезно говорит он, выводя Ханагаки на крыльцо, – ты вообще как? Как себя чувствуешь? – Да нормально, – пожимает плечами Такемичи, – а что? Мицуя мгновение мнется, а потом выдыхает. – Слушай, я не собираюсь лезть в твою личную жизнь, – дружелюбно начинает он, – и уж не знаю, что у вас там происходит с Тачибаной, но надеюсь, это не сильно на тебя повлияет и не помешает тебе принимать решения, когда это будет нужно. Такемичи чувствует, как холодеет спина. – О чем ты? – шепчет он. Мицуя поджимает губы. – Такемичи, признайся честно, – сурово говорит Такаши, – ты ей изменяешь? Ханагаки столбенеет, потом судорожно втягивает воздух и опускает глаза. Это достаточно красноречивый ответ. Мицуя усмехается. – Вот видишь, – пожимает плечами он, – не ссы, я не буду читать тебе лекций и никому не расскажу. Это исключительно твое дело. Но, понимаешь, – мягко добавляет он, – ты теперь командир. Мы идем за тобой. Если твой боевой дух будет подорван проблемами с подружкой, это скажется и на нас. Некоторое время Такемичи молчит. – Как ты узнал? – наконец, негромко спрашивает он. От стыда звенит в ушах. – Ты поменялся, – спокойно объясняет Мицуя, – стал более спокойным, серьезным. Будто в твоей жизни появилось что-то, что требует от тебя равновесия и терпения, – он задумчиво чешет подбородок. – Кроме того, ты засосы не особо маскируешь. А Хината девочка нежная, вряд ли она способна тебе шею так… разукрасить. Такемичи краснеет, втягивая голову в плечи, и Мицуя хихикает. – Да не стыдись ты так, – тянет он, – я знаю, каково это, когда встречаешь человека, от которого башню сносит. Конечно, по отношению к Тачибане ты – мудила сраная, но внезапная, а еще и взаимная влюбленность тоже не слабый аргумент, так что… Такемичи ошарашенно разглядывает пол, пытаясь собрать мысли в голове в единую систему. – Влюбленность?.. – тупо переспрашивает он, но Мицуя уже не слушает, умиротворенно разглядывая вечернее небо. Некоторое время они молчат. – Знаешь, – говорит Такаши, доставая из внутреннего кармана пачку сигарет, – я рад, что сегодняшний день провел с вами. Хоть напрямую меня это и не касается, но я всегда чувствую себя так… мерзко и одиноко, что ли. Словно не угадал, не уберег, – он затягивается. – А с вами все становится проще. Такемичи подходит поближе, вдыхая вечерний прохладный воздух. – О чем ты? Мицуя морщится. – Иногда я забываю, что ты с нами не всегда был, – говорит он. – Сегодня тринадцатое. Тринадцатое августа. Порой я думаю, – немного тише добавляет он, – как там Майки. Раньше, несколько лет назад, они всей семьей ходили на кладбище, а потом мы забирали его куда-нибудь и не давали хандрить, но сейчас… Эй, Такемичи, ты куда?! Такемичи срывается с места и бежит. Бежит так, как не бегал никогда раньше. Идиот. Какой же он идиот. Главное – успеть.

me

Майки не знает, сколько он лежит на этой кровати, да и не хочет знать. Он вообще больше ничего не хочет. В голове пусто-пусто, будто все мысли разбежались. Наверное, много часов, потому что краем сознания он понимает, что у него затекли конечности. Но… насрать. Как же насрать. Пыль щекочет лицо, и глаза чешутся, опухли, с носа течет, он хрипло кашляет. Кажется, он голоден. Его тело… болит, но это будто бы и не его тело: он тратит время на то, чтобы поднять руку, и долго, долго ее рассматривает, не узнавая ни единого шрама на бледной, тонкой коже. Брат… был смуглым. Он тоже должен быть… смуглым. Был ли он? Иногда в голове что-то звенит, и он недовольно вжимается лицом в простыню, пытаясь избавиться от дискомфорта. Не помогает, потому что простыня воняет затхлостью и старостью, и начинает подташнивать. Иногда – не так часто, как хотелось бы, – он проваливается в глубокую, непроницаемую темноту, где нет абсолютно ничего: в ней он отдыхает, мечтая остаться навсегда. Плохой, очень Плохой День. Чувство такое, будто его тело протиснули сквозь длинный резиновый шланг: оно саднит, ноет, мышцы болят. Майки попытался бы крутиться, устроиться поудобнее, но сил совсем нет – из него будто выкачали все, до последней капли. Он устал, ему больно и плохо. Он хочет спать. Тени гуляют по потолку, зачаровывают. Майки понимает, что из приоткрытого рта у него текут слюни, но… неважно. Он неотрывно смотрит куда-то в пустоту, пытаясь выстроить хоть какую-то, простейшую логическую цепочку, но мысли разлетаются, осколками сверкают на солнце, и он почти сдается. Падает куда-то. В голове, в сердце невесомость. Глаза будто слепнут. Манджиро хочет домой. Туда, где тепло, где вкусно пахнет ужином, где голоса и цвета. Где смех, ругань, крики, где игры и мелкие ссоры, где жизнь. Майки хочет ожить, вот только он и не мертв. Он… где-то между. В трусливом сером тумане. Он… – Ебанный в рот! – снизу слышатся грохот, маты, а потом кто-то стремительно взлетает по лестнице. – Манджиро, ты здесь?! Голова Майки падает набок, шею простреливает болью. Ему надо ответить, а вообще-то, даже встать и выползти на свет божий, но сил нет совершенно. Он шумно выдыхает и морщится, прикрывая глаза. Воспаленная кожа противно натягивается. – Манджиро! – надрывные крики не затихают. – Клянусь, если ты опять нажр… Блять, почему газ включен?! Газ?.. Какой газ?.. Мысли в голове Майки медленные, скользкие. Он не успевает за руганью снаружи, залипая на потолок. Так, газ. Кажется, это он… Дверь с грохотом открывается, и на пороге стоит… э. Снаружи проникают яркие, огненные закатные лучи, отчего и так уставшие глаза слезятся и закрываются сами собой. Не брат точно, брат умер. Друзей тоже нет, они все ушли. Значит, боль в заднице. – Таке…мичи, – хрипло приветствует Майки. Тот красный, как помидор, и дышит тяжело. Смотрит на Майки во все глаза, потом бросается вперед, падает на кровать, проминая ее своим весом. Лихорадочно закатывает рукава его, Майки, кофты, проверяет запястья, слушает пульс, шарится по карманам джинсов, ища, видимо, что-то, проводит руками по внутренней стороне бедер в поисках следов крови, заглядывает в глаза, долго-долго рассматривает зрачки. Потом отстраняется, оглушительно всхлипывает и начинает рыдать так, что стены трясутся. – Живой, – бормочет он, – блять, живой! И воет, лицо в ладонях пряча. Майки смотрит на него, потому что ему не повернуться и больше смотреть некуда. Зато в голове внезапно что-то щелкает. – Газ… – пытается собрать слова в кучу Майки, – это я. Включил… – он морщится, – кофе. Такемичи переводит на него красные от слез глаза – голубая радужка кажется аквамариновой – и судорожно выдыхает. – Хорошо, – он проводит рукой по волосам, – хорошо. Теперь все хорошо, слышишь? – Такемичи подхватывает Майки подмышки и аккуратно сажает. Майки скулит из-за боли в затекшем теле. – Потерпи немного, – Ханагаки гладит его по волосам, снимая с них кусочки пыли. – Встать самостоятельно сможешь? Майки качает головой, сам не понимая, что отвечает. Такемичи, однако, неспешно тянет его на себя, пока Сано не оказывается на ногах, и, поддерживая его за локоть, ведет прочь из комнаты. – Тут дышать нечем, – говорит Такемичи, морщась, – у тебя аллергии на пыль нет? Глаза, вон, опухли, и сопли текут. Майки медленно, мучительно соображает. – На… молоко, – наконец, выдавливает он. Такемичи аж останавливается. – И ты, падла, все это время жрал йогурты, зная, что у тебя непереносимость лактозы? – несколько обреченно и истерично спрашивает он. Майки тупо моргает. – Так вот почему ты все время опухал. Господи, ну хоть чуть-чуть мозгов в твою красивую голову, ну пожалуйста! На пороге Майки останавливается, оглядываясь через плечо. Такемичи решительно подталкивает его. – Идем, – говорит он, едва ощутимо прикладывая силу, – нечего тут делать. От притока свежего – окно так и не закрыли – воздуха у Майки начинает кружиться голова, и он кулем падает на диван, недовольно мыча. Такемичи разглядывает его пару минут, а потом, повернувшись к двери, двигает тумбочку с телевизором так, чтобы она загораживала собой проход. Удовлетворенно хмыкает, вытирая руки о джинсы. – Не ходи туда больше, – говорит он, – не в одиночку, по крайней мере. Когда помиритесь с дедом, вместе ее разберете. И я помогу, если, конечно, позволите. Потом поворачивается к Сано и принимается его разглядывать. Майки чувствует себя сплюснутой лягушкой во время препарирования. Но в голове, где-то там, в белесой каше, что-то проясняется. Дышать становится легче. – Как чипсы? – спрашивает он, потому что от тишины болят уши. Такемичи дергается, как от пощечины. – Майки, – говорит он тихо, – прости меня. Я идиот. Я забыл. Я… – За что простить? – тупо переспрашивает Майки, пытаясь утереть текущие – отвратительно – сопли. Такемичи сердобольно подает ему платок. – Я не должен был тебя оставлять, – твердо говорит Ханагаки, опуская глаза и сжимая кулаки. Майки эта поза кажется до боли знакомой. Ах да, жертвенник во плоти. – Ты не моя нянька, – говорит он, медленно поднимаясь на ноги. Коленки трясутся от голода и перенапряжения, и Такемичи это, очевидно, замечает. – Сегодня… нехороший день, но ты не обязан… – Обязан, – перебивает его Такемичи. В голубых глазах напротив – пожар. – Я давно принял решение сражаться за тебя, Манджиро. Но должен был понять, что борьба будет не только физическом, но еще и на ментальном уровне. Такемичи делает пару шагов вперед и прижимает его, сопливого и пыльного, к себе. Обнимает. Носом в тощее плечо утыкается. – Я не оставлю тебя с этим дерьмом один на один, – сурово говорит он, – выход есть всегда. Мы справимся. Майки замирает, потому что чужое тепло кажется таким… неземным. Чарующим. Оживляющим. Он несмело обнимает в ответ.

we

Такемичи заталкивает его в душ, помогает промыть волосы от пыли – Майки сидит на табуретке, млея от прикосновений, и пытается не заснуть. Потом благосклонно массирует шею, потому что Майки кажется, что он проглотил стальную балку: боль отдает в руки и в лопатки, голову не запрокинуть, набок не повернуть. Предлагает поужинать, но Майки отказывается. Сегодня – нет, не хочет. Наконец, смелеет. – Такемичи, – говорит он негромко, – дай снотворное. Ханагаки замирает. – Я… – Одну таблетку, – продолжает настаивать Майки, – я не смогу заснуть. Я устал. Пожалуйста. Такемичи мнется, заламывает руку, шарит глазами по гостиной, но Майки продолжает прожигать в нем дыру. Наконец, тот вздыхает и лезет в свою сумку. – Одну, – недовольно говорит он, – и больше не смей просить. Майки благодарен и за это. Одной таблетки мало для того, чтобы мгновенно отрубиться, но хватает, чтобы мысли медленно утекли из головы, оставив после себя не сосущую пустоту, а приятную негу. Майки лениво наблюдает за Такемичи, раскладывающим футон, и вдруг хлопает ладошкой по дивану. – Давай ко мне, – предлагает он, – я не хочу сегодня… один. Такемичи замирает на мгновение, но послушно перекладывает свою подушку. Вдвоем на диване тесно, неудобно, но Майки быстро переплетает их ноги, утыкается носом в подмышку и перекидывает руку через его, Такемичи, торс. Тот едва успевает выдохнуть. Тишина кажется уютной и домашней. – Я к брату не сходил, – спустя время шепчет Майки, – на могилу. Такемичи убирает с его лица прядь волос. – Сходим, обязательно сходим, – отвечает он, чувствуя странную, болезненную нежность. Майки, помолчав, вдруг спрашивает: – Если… эту хуйню лечить, – в темноте не видно, но Такемичи уверен, что он закусывает губу, – легче станет? Слезы закипают в его глазах. – Конечно, станет, – бормочет он, поглаживая Майки по макушке, – и не обязательно это одному делать. Хочешь, хоть завтра пойдем, и… Но Майки уже не слышит. Наконец-то спит. Такемичи тоже прикрывает глаза. Плохие Дни – это тяжело.