You, me and four fucking walls

you

Выкарабкивается Майки еще пару дней. Много ест, спит. Тянет шаловливые руки к йогуртам, но Такемичи орет, как пароходная сирена, и подсовывает салат на замену. Майки хрустит им с очень грустным лицом, пытаясь корчить из себя обиженного жизнью человека, а потом обнаруживает, что ему нравится сочетание помидоров и перцев. Хрустит интенсивнее, оживленнее. Такемичи наблюдает за ним с умилением хозяина полудохлой золотой рыбки, которая внезапно выпустила прощальный пузырь напоследок. Майки, к слову, аллегорию не оценивает, мстительно прилипая к спине Ханагаки холодными ступнями. Такемичи позорно визжит, дрыгаясь на диване. Потом они сутки валяются в постели, не вставая, и это лучшие сутки в жизни Такемичи. Во-первых, Майки, падла, признается, что диван раскладывается. Такемичи после этого пытается забить его подушкой до смерти почти полчаса, но Майки – скотина живучая, а еще ногами пинаться умеет, поэтому Такемичи заканчивает на полу и в крайне расстроенных чувствах. В конце концов они идут на мировую и заказывают пиццу, потому что готовить критически лень. Обжираются ей до такого состояния, что икать хочется. Жизнь моментально становится прекраснее. Во-вторых, приходит кошка. Такемичи минут семь наблюдает, как она пытается протиснуть свою пушистую толстую задницу в приоткрытую форточку, чувствуя небывалое удовлетворение и легкий паскудный интерес. Кошка застревает и орет, возмущенно дергая лапами, но Ханагаки не особо спешит на помощь: на нем сопит задремавший Майки, и тревожить нервного в последнее время Сано не хочется от слова «совсем». Серьезно: Майки теплый, компактный, обвивается вокруг всего его тела ногами и руками, вкусно пахнет. Сопит негромко, губами причмокивает, что-то невнятно бормочет ему в плечо, изредка хмурится. Не просыпается. Впервые на памяти Такемичи он спит настолько спокойно. Кошка, наконец, протискивается внутрь – не хватает звонкого «чпок» – и с гордым, независимым видом идет прямо на диван, сворачиваясь у них в ногах. Начинает громко тарахтеть, плющится, всем своим видом показывает, что она тут очень даже кстати и вообще – понятие частной собственности переоценено. Такемичи закатывает глаза, но благосклонно позволяет ей остаться: все равно кому-то надо скормить йогурты. Вечером, когда звонит обеспокоенный Чифую, Такемичи говорит, что заболел. – Кхе-кхе, – поддакивает Майки в динамик просто потому, что молчать – вообще не его. Такемичи отпихивает его рукой, параллельно пытаясь звучать максимально сопливо. – Думаю, через пару дней поправлюсь, – говорит он, потом ловит скептичный взгляд Майки и мнется, – или через пять. Майки выглядит так, будто сладкого обожрался. – Наш герой хочет сбежать, – говорит он с самым своим довольным лицом, – я не осуждаю, отдых нужен всем, но… – Заткнись, Манджиро, – ворчит Такемичи, беззлобно дергая его за ухо, – ты все равно составишь мне компанию в этом побеге, даже не мечтай отвертеться. Так что можешь отзваниваться своим нянькам и сообщать, что ты все – абонент не абонент. Майки заметно мрачнеет, садясь на диване. Такемичи начинает жалеть, что поднял эту тему. – Я не… не могу, – признается Майки, разминая шею, – нельзя. Мы далеко зашли, и теперь… – А что вообще ты собираешься делать? – перебивает его Такемичи. – Какая конечная цель? Помнится, ты затевал все это, чтобы защитить друзей. Майки невесело крякает. – И проебался в этом капитально, Такемичи, – пожимает плечами он, – двое в могиле, один в тюрьме, а остальные вернулись на тот путь, с которого мы поклялись сойти. Пиздец полный, честно говоря. Такемичи поджимает губы, потому что сказать ему нечего. Майки откидывается обратно на подушку, прикрывая глаза. – Я не знаю, чем все это закончится, – говорит он в потолок, – но я не хочу, чтобы кто-то пострадал. – Тот, кто пострадает больше всех – ты, Майки, – привычно замечает Такемичи, пристраиваясь рядом. Спать с кем-то необычно, но приятно: Ханагаки чувствует, что это войдет в привычку. Майки недовольно морщится и утыкается носом Такемичи в шею. Больше они в тот вечер не говорят, лишь поддразнивают кошку, шевеля ногами под одеялом.

we

На могилу они все-таки доходят. После кладбищенских ворот Майки останавливается через каждые два шага, нервно озираясь, и Такемичи раздраженно закатывает глаза: Сано и так нацепил толстовку с капюшоном, пальто, еще и кепку где-то нашел. Своим камуфляжем и поведением он привлекает внимания больше, чем мог бы. – Угомонись, – цокает Такемичи, – даже если нас кто-то увидит, скажем, что столкнулись на могиле Дракена. Майки спотыкается на ровном месте. Такемичи едва успевает подхватить его за локоть. – Прости, – негромко говорит Сано, выпрямляясь и отряхивая несуществующий сор с пальто, – я как-то забыл, что Кенчин тоже… здесь. И смотрит в землю, головы не поднимая. Такемичи пихает его в плечо. – И к нему зайдем, – подбадривает он, – зуб даю, он бы тебе пиздюлей прописал за то, что так поздно приходишь. Майки неловко улыбается краем рта, но глаза все равно отводит. Ближе к ночи они сидят в какой-то забегаловке и лениво ужинают, потому что у Такемичи бунт домохозяйки и видеть он эту плиту больше не может. А Майки к газу не подпускает, несмотря на все ворчание Сано и здравый смысл: так спокойнее. Поэтому пицца, быстрорастворимая лапша и дешевые обеды из полуфабрикатов на заправках. Никто не жалуется. Такемичи разглядывает соседа, который задумчиво ковыряется в картошке фри, и мягко спрашивает: – Устал? Майки поднимает свои темные глаза и смотрит из-под кепки, которую так и не снял. – Немного, – тихо отвечает он. Такемичи под столом стягивает обувь, вытягивает ноги и кладет ступни на колени Манджиро. Тот поднимает брови, но ничего не говорит. – Хочешь уехать куда-нибудь? Хотя бы на пару дней? – спрашивает Такемичи, разглядывая черное небо за стеклом. В отражении он видит, как Майки откладывает вилку. Сано вздыхает и разминает плечи. Это напоминает Такемичи об одной важной вещи. – Манджиро, – вкрадчиво начинает он, но Майки уже научен горьким опытом: сразу хмурит брови, чуя неприятности, – ты серьезно говорил про врача? Ты правда собираешься? Майки некоторое время растерянно разглядывает свои руки. – Ты говорил, что быть… чокнутым, – он мнется, – нормально в твоем времени. Но в нашем, Такемичи… я…. Что я скажу? – он начинает злиться. – Извините, периодически клинит кукуху, не узнаю людей и делаю вещи, которые не хочу делать? Забываю есть? Не получается спать? – Майки поднимает глаза. – Разве это все не лечится волевым усилием? Такемичи шумно выдыхает. – Ты даже не представляешь, сколько ругани будет по этому поводу, – признается он, – но в моем времени признают: не лечится. Самостоятельно и жестким контролем – очень редко. И то – скорее уход в ремиссию. Майки раздраженно вскидывается. – Почему ты вообще пытаешься засунуть меня к мозгоправу? – шипит он, но совсем не зло: Такемичи научился различать такие вещи. – Может, тебе самому сходить? Или считаешь себя здоровым? Такемичи складывает ладони друг на друга и опускает на них голову. – Манджиро, – говорит он, – я пережил смерть одной только Хинаты Тачибаны трижды. Как ты думаешь, здоров ли я? Майки затыкается. Поджимает губы. Потом выдыхает и откидывается на спинку. – Прости, – тихо говорит он, ласково поглаживая ступню Такемичи, – я не хотел. Потом, подумав, добавляет: – Я… понимаю, что что-то… не так, – признается он, – но не верю, что существует какая-то штука, которая может на меня влиять. Я просто… проваливаюсь куда-то. Иногда. Но это… – Майки молчит, подбирая слова, – это же все равно я. В смысле, никто же не может вселяться в меня и диктовать, что делать. Я отвечаю за все…это. Такемичи стискивает зубы, потому что на его глазах Майки совершает самую главную ошибку всех тех, кто однажды умудрился заболеть депрессией – выдает ее симптомы за свои осознанные реакции. – Прости, Такемичи, – отводит глаза Манджиро, – я знаю, что ты считаешь правильным начать лечение, но я никуда не пойду. Пока не пойду, – добавляет он, – сначала разберусь, что это такое. Я это… или не я. Такемичи прикрывает глаза. В принципе, на что-то такое он и рассчитывал. Значит, план «б». – Хорошо, я тебя услышал, – он старается говорить спокойно, хотя внутри все саднит от досады, – но я возьму с тебя слово. Майки слушает внимательно, и тени гуляют по его серому лицу. – Если станет плохо, – серьезно и твердо говорит Такемичи, – если почувствуешь, что что-то не так – не важно, физически, морально, что угодно, вплоть до дурного сна, – ты об этом скажешь. Мне. Словами. Через рот. Ты меня понял? Майки неожиданно усмехается, и на лице его появляется слабая улыбка. – Я знал, что ты что-то подобное ляпнешь, – и смотрит с какой-то странной, доселе невиданной эмоцией, больше всего похожей на… нежность? – Я обещаю, Такемичи Ханагаки, что в следующий раз попрошу помощи. У тебя. И в этот миг тусклый, бледный, изможденный Сано Манджиро так похож на того невероятного, потрясающего человека, которого Такемичи встретил два года назад, что слезы сами начинают течь по лицу. Майки таращит глаза, любезно протягивая салфетки. Проходящая мимо официантка закатывает глаза. Ханагаки испытывает острое желание кинуть в нее сопливой салфеткой. – Но держи свое слово, Майки, а то я тебя знаю, – грозит пальцем Такемичи, всхлипывая, – опять залезешь в свою скорлупу и будешь мариноваться там до скончания времен один-одинешенек. Знаем, проходили. Майки возмущенно дуется. – Не так уж и много ты обо мне знаешь, Ханагаки, – и тут у Такемичи вырывается истеричный смешок. Он провокационно улыбается, подаваясь вперед. Ступней скользит по чужому бедру, мягко давит на пах. Удовлетворенно наблюдает, как стекленеет взгляд Майки, а его рука судорожно сжимает салфетки. – Ну так дай мне узнать тебя получше, – Такемичи искренне, от всей души улыбается. Почему Майки внезапно пунцовеет, он понять не может.

still we

Первое, что узнает Такемичи о Майки сверх того, что знал ранее – эта падла умеет готовить. Спокойно, без принуждения, вовремя переворачивая пригорающую яичницу и деловито пробуя на соль. Не спалив сковородку, не приварив лопатку к стали, даже не обуглив прихватку. Только посуду не помыв. Конечно, никаких изысков не было, но когда перед Такемичи поставили тарелку с неплохим таким карри, у того натурально отвисла челюсть. – Ты!.. – провыл он, тыча в Майки трясущимся пальцем. – Ты-ы-ы!!!... – Я, – спокойно подтвердил Манджиро, ища перец в приправах. Такемичи потребовалось время, чтобы вспомнить общепринятые человеческие звуки. – Ты умеешь готовить!!! – заорал он как симфоническая труба, и где-то вдалеке запиликала сигнализация. Спавшая на холодильнике кошка с пикирующими звуками свалилась вниз. – Все это время ты умел готовить!!! А я… А я!!!... – Во-первых, ты никогда не спрашивал, – пожал плечами невозмутимый Майки, – а во-вторых, я вырос в семье, где был один взрослый, который постоянно работал, подросток с сомнительными увлечениями и крохотная девочка, что до стола только в восемь лет дотягиваться стала. Так что выбора у меня особого не было. Такемичи открывает рот, закрывает, снова открывает и выпускает воздух, как сдувшийся шарик. Глаза у него похожи на два елочных шара. – Тогда как, – он бесцеремонно задирает футболку пискнувшего Майки и проводит холодными пальцами по выпирающим ребрам, – ты до такого докатился? Майки с минуту разглядывает недовольную кошку, мохнатым блином развалившуюся на полу, а потом поднимает на Такемичи абсолютно честные и невинные глаза. – Понятия не имею, – тепло улыбается он. Такемичи готов вырвать ему все волосы. Он с недовольным ворчанием принимается за карри, параллельно отмечая, что готовит Сано действительно вкусно. – Охренеть можно, – ворчит Ханагаки как старый дед, – я тут горбачусь, обслуживаю его, а он, видите ли, дохуя самостоятельный. Все, милый мой, теперь у нас посменное дежурство! И вообще – что за аттракцион неслыханной щедрости? Почему ты решил встать за плиту? Майки уклончиво пожимает плечами, быстро набивая рот едой. Предсказуемо давится. Такемичи закатывает глаза, от души лупася его между лопаток. – Ну ты же не хотел, – пыхтит Майки спустя пару минут, жадно глотая воду из стакана, – а я подумал, что тебе будет… приятно. Признается он в этом так неловко и смущенно, что у Такемичи улыбка на лицо сама наползает. Острое желание потрепать Майки по голове приходится давить на корню. В благодарность Такемичи моет посуду. Это так подозрительно похоже на взрослые, адекватные взаимоотношения, что у Ханагаки весь вечер потом свербит в заднице – он кишками чует подвох. И не удивительно: залезший под одеяло после душа Майки моментально распускает руки, и раком Такемичи ставят, не особо-то и спрашивая. Справедливости ради – он сам не особо против.

we-e-e

Второе, что узнает Такемичи – пьяный Сано Манджиро ласковый, тактильный, почти ручной и очень даже сговорчивый, не то, что его трезвая ипостась. И кончает за сорок секунд. Это так… интимно, и всплывает так неожиданно, что Такемичи потом весь день ходит и хихикает, как школьница, бросая хитрые взгляды на соседа. Майки все отрицает, но уши у него горят. Тот вечер далеко не первый, когда они напиваются вместе, но первый, когда у Такемичи хватает мозгов сделать паузу после второй банки и решительно сунуть третью в руки Майки. Тот ничего не замечает, не отлипая от идущего по телеку фильма. Коварный демон в голове Такемичи зловеще улюлюкает. Ему приходится еще два раза сходить к холодильнику за добавкой, но своего он добивается: спустя время Майки достигает состояния «добродушное желе», переводит на Такемичи осоловевший взгляд и широко, абсолютно счастливо улыбается, едва заметно покачиваясь. Радостно хихикает, когда Такемичи приглашающе хлопает ладошкой около себя. Разваливается рядом, потирается лицом о плечо Ханагаки, закидывает на него конечности и требует внимания, тыча пальцем в щеку соседа. Такемичи находит происходящее… забавным. – Значит, вот оно как, – негромко тянет он, убирая волосы Майки за уши. Тот ласково прижимается к его ладони. – Оказывается, ты у нас домашний, а корчишь из себя большого, – он щелкает Майки по носу, не удержавшись, – и страшного бродягу. Ощущение вседозволенности пьянит. Сано же хмурится и недовольно морщится, отпихивая его руку. – Такемичи, – слегка невнятно произносит он, пытаясь заглянуть в глаза, – вот что ты делаешь, а? Такемичи улыбается, поглаживая Майки по щекам. Потом медленно скользит пальцем вниз по шее, дразня, обводит линию челюсти и выпирающий, нервно дергающийся кадык. Чувствует, как пульсирует чужое сердце под горячей кожей. Манджиро переводит плывущий взгляд на губы Такемичи и невольно облизывается, подбираясь поближе. А потом беззастенчиво целует, оплетая его плечи руками и буквально повиснув сверху. Такемичи ловко пересаживает его, не разрывая поцелуя, и уверенно накрывает рукой напряженный член Сано, сминая его через плотную ткань спортивок. Майки рвано, резко выдыхает и неожиданно раздвигает ноги, прогибаясь в спине. Ханагаки хмыкает. Манджиро целуется жарко, глубоко, но при этом неаккуратно, стукаясь зубами и мокро облизывая губы Такемичи. Разгоряченный, неуклюжий, жадный, он мало похож на ту хитрую сволочь, которая доводила Такемичи до оргазма почти математически выверенными толчками и глубоким, но неторопливым, издевательским минетом. Этот Майки возбуждает… по-другому. Над ним хочется взять контроль. Его хочется подчинить. На колени поставить, за волосы держа, и чтобы просил, умолял, хныкал. У Такемичи голова кружится от темного, сладкого чувства, растекающегося по венам. Но Сано вдруг резко дергается, пронзительно всхлипывает и откидывает голову на спинку дивана, моментально отключаясь от происходящего. Пытается отпихнуть Такемичи, мелко дрожит. Глаза прикрывает. Ханагаки недоуменно хмурится. Ткань спортивок под его ладонью стремительно намокает. Брови Такемичи взлетают. – Ты что… все? – ошарашенно спрашивает он. Майки тяжело дышит и медленно кивает. – Да я же… ничего еще не сделал, эй! Сано хихикает и довольно улыбается, сползая по спинке. Тянется к пальцам Такемичи, игриво облизывает их, исподлобья в глаза заглядывает, провоцирует. Явно чувствует себя очень комфортно, ничуть не смущаясь пятна на штанах. Веселится. У Такемичи дергается глаз. – Развлекаешься, скотина, – обманчиво ласково говорит он, и Майки, не раскусив ловушку, хихикает и доверчиво кивает, – а если я сделаю вот так? Он резким движением подается вперед и кусает Майки за мочку уха. Слабое место Ханагаки распознал уже давно, но осторожный Майки обычно не давал подобраться к своим эрогенным зонам. А тут – пожалуйста, получите и распишитесь. Из груди Сано вырывается громкий стон, а потом он медленно, почти безвольно сползает в объятия Такемичи, вцепляясь дрожащими пальцами тому в плечи. – Не делай… так, – хрипло бормочет Майки, подставляя шею под горячие поцелуи. Краем глаза Такемичи видит, что он снова возбуждается. – Давай… давай нормально. Видимо, алкоголь дал в голову не только Майки, потому что Такемичи делает вещь, которую сам от себя не ожидал: роняет крякнувшего Сано на спину и нависает сверху. – Давай, – говорит, не скрывая ехидства в голосе. Майки хмурится, пытаясь догнать расползающиеся мысли, а потом возмущенно вскидывается. – Э! Я… сверху! – он начинает елозить, но Такемичи с силой кусает его в ключицу, наваливаясь всем телом. Майки крупно вздрагивает, плотно сжимая губы. Но туманный взгляд выдает его с головой. – А ты сможешь? – скептично уточняет Такемичи, стягивая чужие штаны. – Опять спустишь за минуту? Нет уж, хер тебе, – он вытряхивает абсолютно кисельного Майки из футболки, – новое правило: если ты нажрался, я сверху. Майки обиженно сопит, не забывая при этом выгибаться и подставляться под прикосновения. Его руки хватают Ханагаки за бока и тянут на себя. – Ты за это ответишь, Такемичи, – обещает он, впрочем, тут же стискивая зубы, потому что Ханагаки задевает пальцами чувствительный сосок. Такемичи упивается реакцией. В этот раз все по-другому: сейчас процессом рулит он. Майки мягкий, пластилиновый, податливый, но злобно шипит и царапается, когда Такемичи растягивает его слишком грубо. Впрочем, тут же идет на компромисс: если жестко, с силой целовать ему шею, он сам на пальцы насаживается, еще и бормочет что-то. Такемичи к этим несвязным звукам уже привык: Майки начинает лепетать, когда ему хорошо. Вот только у самого Ханагаки член стоит колом, а с головки уже капает, поэтому он грубо толкается в жар чужого тела, прижимая выгнувшегося дугой Майки к себе, не давая отстраниться. Ждет совсем немного, а потом по-хозяйски закидывает ноги Сано себе на плечи и двигается быстро и широко, выходя почти полностью и тут же заколачиваясь обратно до самых яиц. Пытается выровнять дыхание, но в голове и груди – Армагеддон. Сердце колотится, как бешеное. Сверху, оказывается, тоже очень хорошо. Майки, кажется, совсем не против происходящего: вжимается в диван, касаясь его одними лопатками, заводит руки над головой и прикрывает глаза, заламывая брови. С его губ то и дело срываются вздохи, а лицо покрывается ярким, почти пурпурным румянцем, и Сано довольно жмурится, слепо ища чужие губы. Такемичи приходится согнуться в три погибели, но он все равно отвечает на поцелуй. Целоваться с Майки – приятно. До одури приятно. В любом его состоянии. А потом Такемичи видит, как запустивший руку между их животами Майки сжимает основание своего члена, чтобы не кончить раньше времени, и чувствует укол совести. – Давай вместе, – хрипит он, смахивая пот со лба. Майки тяжело дышит ртом и кивает, принимаясь быстро надрачивать себе. Такемичи пытается поймать его ритм. Он едва успевает выйти, когда вспышка удовольствия прошибает все тело и он спускает на чужой живот, куда через секунду с хриплым стоном изливается и Майки. С минуту они молчат, и только тяжелое дыхание разрезает тишину комнаты. Потом Майки со стоном выпрямляет затекшие ноги. Такемичи удовлетворенно замечает, что они подрагивают. – Почему… почему ты не говорил, что так… можешь?! – пытается произнести Сано, но его голос позорно срывается. – Я же…вообще трезветь не буду, слышишь, вот… вообще. Такемичи усмехается, удерживая его на месте и не давая сперме стечь с плоского живота. Приносит салфетки. Майки ворчит, но позволяет себя обтереть. Любопытная кошка выглядывает с кухни, проверяя, убили ли друг друга два громких человека, которые только что скакали в странном, нелепом танце. Не убили. Валяются рядом, переругиваются. Прижимаются друг к другу, ноги переплетают. Кошка с довольной мордой идет на свое законное место. То, что оба человека стонут из-за ее жирной задницы, когда она дефилирует по их животам, ее совершенно не волнует.

you (oh no)

А днем позже Такемичи загоняют в угол. И он во всем сознается.