You, me and four fucking walls

me

Майки честно не думал, что все обернется… так. Сначала он растерялся. Потом – безмолвно взвыл, с головой окунувшись в смесь страха и вины, в жуткое, отчаянное «не хочу», «неправильно», «не надо». Чуть ли не ногами топал, головой мотая и всхлипывая. Вслух же только выдохнул через нос и стиснул зубы. Он чувствует себя обманутым. Брошенным. Разбитым. Будто с него оболочку сдирают: счастливую, радужную оболочку, которою он успел нарастить за пять спокойных, полных сна, еды и ласки дней. Возвращают к настоящему: к мрачному, жестокому настоящему, которое безжалостно напоминает, кто он такой. – Как? – сухо спрашивает Майки, поднимая свирепый взгляд на подчиненных. Те старательно отводят глаза. Назад. В родную помойку, в гнилой смрад, к запаху крови, пота, и дерьма; к испуганным глазам и обблеванным ботинкам, к веревкам на стертых запястьях и слезам на грязных щеках, к лжи, к ненависти, к обиде и предательству, к пушкам, приставленным к вискам и победам, не приносящим радости. Туда, где все решает грубая сила и скорость реакции. В реальность. Туда, где Майки самое место. – Как, я вас спрашиваю?! – орет он, и народ отшатывается. Даже бесстрашный Коконой прикрывает глаза. – Чем вы, блять, занимались, пока меня не было?! – Это вышло… случайно, – Санзу отчаянно вскидывается, и лицо его дергается. – Мы не думали, что дойдет до такого. Они окружили нас! Майки прикусывает язык. Дышит тяжело, будто марафон пробежал. Ярость клокочет в венах, как кипящая лава. Он скалится. – Вы не слабаки, которые прибегают к крайним мерам, будучи не в состоянии подумать головой, – рычит он, произнося слова резко и отрывисто. Красная пелена медленно застилает взор. – Кто. Это. Сделал? Виновник тяжело вздыхает, расталкивает толпу плечами и медленно выходит вперед. Чуть сгибается, виновато опускает голову, прикрывает глаза. Руки за спиной скрещивает. – Я, – говорит низким, тихим голосом, – наказывайте меня, босс. У Майки сердце обрывается. – Какучо, – выдыхает он так жалобно, что сам своему голосу не верит. Толпа молчит. Какучо пустыми глазами пялится в пол, и на лице его лютует зима. Майки поджимает губы. Ему больно. – Почему? – шепотом спрашивает он. Какучо был лучшим среди них. В нем еще жило то, что делало его лучшим. Майки некстати вспомнил взгляд голубых, чистых глаз. В груди что-то заныло. Какучо молчит с минуту. – Я не знаю, – негромко признается он, – я просто… это будто бы был не я. Майки цепенеет. – Нас действительно окружили, но, в принципе, ситуация была не критичная, – продолжает Какучо, – отбиться можно было, но тогда… Тогда я подумал – зачем? Можно же… – он запинается, – можно же решить все быстрее. Сано чувствует, как внутри него что-то рушится. Ему требуется время, чтобы выдавить ответ. Он вдруг ощущает, насколько устал. Как сильно сдал его организм, насколько ему тяжело шевелить ногами и руками, как болят кости, мышцы, суставы, сколько сил требуется, чтобы просто складывать слова в предложения. Майки замечает свое блеклое, понурое отражение в окне, и растерянно разглядывает эти мешки под глазами, серую кожу, выцветшие волосы и тощую, костлявую фигуру. Правда ли это он? И, если да, то разве может быть… иначе? – Сколько тел? – нет смысла ни ругаться, ни злиться, да и сил на это не остается. – Что вы с ними сделали? Хайтани начинают что-то быстро рассказывать про стройку, котлован и цемент, но Майки не слушает. Ему жизненно необходимо поймать взгляд Какучо, чтобы… чтобы что? Убедиться, что он, Майки, не заразен? Что в глазах Какучо еще есть хоть что-то, что делает людей живыми? В конце концов, распуская этот сброд восвояси, он просит Какучо остаться. Санзу бросает на них ревнивый, жгучий взгляд, Хайтани скалятся, как два угря, Коконой, проходя мимо, кладет руку на плечо Хитто и крепко сжимает. Вскоре они одни. Майки медленно опускается на софу. Его голова болит, в висках что-то надрывно пульсирует. На что он надеялся? Что сможет спрятаться в маленьком, безопасном мирке старой квартиры, что может просто забыть о людях, которых ведет в Ад вместе с собой? Что сможет сбежать? Что есть какая-то иная, счастливая жизнь, в которую ему, заляпанному чужой кровью с ног до головы, есть дорога? Вот только от себя не сбежишь. Какучо не выдерживает первым. – Майки, я заслужил наказание, я знаю, – говорит он, – я готов, не боюсь. Майки растирает лицо. – Какучо, – произносит он совсем тихо, – не мне тебя наказывать. Тебя накажет то, что в голове и сердце живет. Я этого давно лишен. Потом молчит. Мысли снова возвращаются к чужим глазам, рукам, улыбке. Когда Такемичи злится, глаза становятся синими-синими, как зимнее небо в сумерках. Почему-то сейчас это кажется важным. – Такемичи Ханагаки, – слабая, собственным воспоминаниям адресованная улыбка на лице Сано сама появляется, – вы же были друзьями в детстве, верно? Какучо выглядит удивленным. – Да, – отвечает он. Майки поднимает на него глаза. – Он же… всегда был таким, – задумчиво продолжает Манджиро, – лез в бой, кричал что-то в лицо, заставлял на трясущихся ногах подняться и идти дальше. Герой, черт бы его побрал. Некоторое время молчит, пытаясь сообразить, что вообще хотел сказать. Потом тяжело вздыхает. – Какучо, – наконец, произносит он, – в следующий раз, когда ты не сможешь… контролировать себя, когда мир снова затянет черная пелена – вспоминай. Родителей, Такемичи Ханагаки, друзей. Изану. Вспоминай и думай, что делает тебя тобой. Иначе, – он передергивает плечами, – потеряешь дорогу домой навсегда. Некоторое время стоит тишина. Майки считает разговор законченным, и даже успевает утонуть в собственных мыслях, но Какучо внезапно подает голос. – Что связывало тебя и Такемичи Ханагаки? Майки поднимает глаза, слегка сбитый с толку. – Что? – спрашивает он. Какучо упрямо хмурится. – Ты и Такемичи, – повторяет он, – почему вы так отчаянно цепляетесь друг за друга? Я слышал, что он собрал банду, чтобы остановить тебя. И ты сейчас… – Что – я? – уточняет Майки, чувствуя, как по позвоночнику бегут холодные мурашки. – Ты говорил о нем, – резко отвечает Какучо, – и как ты говорил о нем, Майки. Твой голос, твои глаза, интонации… Так не говорят о бывших друзьях. И даже о погибшей семье. Майки раздраженно втягивает воздух. – Откуда ты… – Потому что я знаю, – твердо говорит Какучо, вскидывая взгляд ледяных глаз. – Я терял свою семью дважды, один раз – у себя на руках. Поэтому я имею право знать правду, Сано Манджиро. Кто для тебя Такемичи Ханагаки? Майки молчит. Ответов много, но не один из них не будет правдой. А врать Какучо он не хочет. К несчастью, Хитто прекрасно считывает тишину. На его лице медленно проступает понимание, а следом – жгучее, искреннее сострадание. – Майки… – Когда я буду умирать, – негромко перебивает его Майки, – я хочу, чтобы он держал меня за руку. Как называется это чувство, Какучо? Какучо стыдливо молчит, и Майки бесцельно разглядывает яркий, переливающийся огнями вечерний Токио.

me

Он не вернулся домой ни в тот день, ни на следующий, ни позже. Написал Такемичи сухую смс-ку о том, что у него много дел и он не знает, когда освободится. Это не совсем неправда: после того, как они перезахоронили тела, он помогал Коко разобраться с какими-то счетами, потом бил морды обнаглевшим ублюдкам, вздумавшим посягать на их территорию, был на паре встреч, важных настолько, что он не запомнил с них ни слова, а потом просто бесцельно гонял по городу, намеренно объезжая знакомые районы. Майки стыдно. Он торчал в душе почти три часа, но зловонный запах чужой крови смыть с себя так и не смог. Представить, что он снова войдет в теплый, почти родной дом таким… грязным, для Сано выше сил. Майки думает. То, что он сказал Какучо – правда. Он хочет Такемичи себе. Оказалось, что даже если весь мир против тебя, одного, правильного человека достаточно, чтобы не захлебнуться в отчаянии с головой. И Такемичи – человек Майки. Вот только сам Майки для него… средство. Они и так зашли слишком далеко. То, что происходит, действительно… неправильно: не потому, что они оба парни, и не потому, что они как бы враги, а потому что последствия будут… непоправимыми. С другой стороны, Такемичи говорил, что не бросит его. Значит ли это, что он хочет остаться? Майки страшно. Но он обещал разговаривать с Такемичи. Поэтому, набравшись мужества, он гонит байк в сторону дома. Не доезжает. Стоит на перекрестке, как порядочный (пытается в этом себя убедить) дожидаясь зеленого света, когда видит их. Такемичи – яркий, улыбающийся, буквально сияющий, – и Хината. Майки замирает. Они идут на улице, держась за руки. Смотрят только друг на друга. Над чем-то смеются. Светятся от счастья. Такемичи никогда не брал его, Майки, за руку. И никогда не смотрел на него с такой… нежностью. Внутри лопается тонкая, серебряная струна, и холодом обдает до самых пяток. Вот тебе и ответ. Такемичи Ханагаки никогда не выберет его. Потому что его молодость, его любовь, его красота и жизнь – в этой девушке. А Майки по локоть в крови, жрет через раз, угрожает поломанными костями, да еще и больной на голову. Он дает газу так резко, что стоящая рядом иномарка виляет в сторону. В себя приходит только возле тихого, навеки безмолвного кладбища. Ноги сами несут его на знакомую могилу. Если подумать, здесь он не был очень давно. – Йо, Баджи, – хрипло говорит Майки, накрывая рукой серый камень, – как сам? В ответ, разумеется, тишина. Он сидит, привалившись спиной к могильному холоду, достаточно долго. Наблюдает, как по небу бегут облака. Чувствует себя умиротворенным. – Сегодня мой день рождения, – говорит Майки спустя вечность. А потом, подумав, шепотом признается: – Знаешь, Баджи, – он прикрывает глаза, – я думаю, это последний.

you

Такемичи скашивает глаза на телефон. Ничего. Мицуя продолжает воодушевленно кудахтать про своих сестер, помешивая что-то в кастрюле. Такемичи злится. Три дня прошло, а этот ублюдок молчит, как воды в рот набравши. Написал четыре слова о том, что занят, и все – пропал. Звонки сбрасывал, на смс-ки не отвечал. Дома, разумеется, не появлялся. Такемичи кишками чует, что что-то произошло. Ему дискомфортно и тревожно, потому что Майки, несмотря на то, что приступ прошел, явно не в порядке: он снова просил снотворное перед тем, как по звонку сорваться куда-то, прерывая их спонтанный отпуск. А потом вообще исчез. Такемичи жопой чувствует, что сосед во что-то вляпался. Потому что Майки хоть говори, хоть насери, все одно – я сам все решу, я самый крутой, идите все лесом. Решит он, как же. Решальщик хренов. А еще Такемичи злится. В том числе – на себя, потому что, как клуша, сидит и беспокоится, хотя сам себе беспечно повторяет, что вообще ему на этого Сано Манджиро насрать с высокой колокольни и что нет поводов для истерики – Майки большой и очень страшный, зубастый мальчик. Который во сне разговаривает с умершей сестрой. Врать себе Такемичи не умеет. Поэтому он сидит на очке три дня, и, дождавшись двадцатого августа и не обнаружив на пороге именинника с тортом наперевес, гордо собирает рюкзак и сваливает к маме, – то есть, к Мицуе. Тот гостеприимен, галантен, и крайне разговорчив. Такемичи его вообще не слушает. – Ты какой-то нервный, – замечает Мицуя, отрываясь от плиты, – что-то случилось? Такемичи поднимает на него тяжелый взгляд. – Вот у тебя бывало такое, – начинает он, – что, вроде, еще ничего не случилось, но ты прям чувствуешь: щас ебанет? Мицуя задумчиво закатывает глаза. – Чувство, как перед грозой, – подсказывает он, – небо уже потемнело, но дождя пока нет. И ты до последнего надеешься, что пронесет. Такемичи истерично хмыкает. – В моем случае – не пронесет, – отвечает он, – прямо в задницу прилетит, разрядом в десять тысяч вольт, так еще отрекошетит и три соседних дома подожжет. Мицуя смеется, и тут телефон пиликает. Такемичи бросается к нему и холодеет от ужаса. – Мицуя, – осипшим голосом хрипит он, – сюда идет Хината. Спаси меня. Такаши непонимающе хмурится, а потом лицо его вытягивается. – Такемичи, – голос Мицуя звенит от возмущения, – ты же обещал, что твои личные дела не коснуться банды! – Они и не коснутся, – быстро оправдывается Такемичи, – но я не сказал ей, что болею, и просто пропал на неделю. Она меня живьем сожрет, с потрохами и мольбами пощадить. Подтверди, что мы были очень заняты, умоляю тебя! Мицуя скептично выгибает бровь. – Я так понимаю, – тянет он, – болел ты в весьма приятной компании. И ставили тебе далеко не горчичники, – он кивает на шею Ханагаки. Такемичи краснеет, но вымученно кивает. Голова от волнения слегка кружится. – Мицуя, – жалобно говорит он, – я не мог поступить иначе. Поверь, для меня на первом месте Свастоны, и я все делаю ради них, но тогда были… обстоятельства, и мне пришлось залечь на дно. Я понимаю, что сейчас не время, но Хината не должна ни о чем узнать. Прошу тебя. Это правда, – он сглатывает, – очень-очень важно. Снаружи раздается стук в дверь. Такемичи вздрагивает. Мицуя нагибается к нему и говорит злым шепотом: – Ты понимаешь, что водишь ее за нос? Разве она такого заслужила?! Я не буду твоим пособником в такой подлости! – Мицуя, – отчаянно говорит Такемичи, – если она сейчас узнает, это закончится катастрофой! Я скажу ей, клянусь, но не… не так! Мицуя разгибается. Глаза его сверкают. – Нет, Такемичи, – сурово говорит он, – за свои поступки надо отвечать. Будь мужчиной, наконец! Такемичи хватает Мицую за рукав. Он в отчаянии. Он зол. На себя, на Такаши, на Хинату, на этого сраного – и, пожалуйста, хотя бы живого, хрен с ним с невредимым, – Майки. Поэтому его и несет. – Я сплю с Сано Манджиро! – резко шипит он. Мицуя замирает, парализованный. В кастрюле что-то булькает и вытекает из-под крышки. Такемичи нервным жестом выключает газ. В дверь стучатся снова. Мицуя медленно открывает рот. – Нет, – бормочет он, качая головой. В глазах – полный шок, он, кажется, даже побледнел. – Это невозможно. Нет-нет, ты врешь, ты не… ты не можешь! Такемичи с мрачным лицом вздыхает. – Это правда, – хмуро говорит он, – я живу в старой квартире Шина и трахаюсь с его младшим братом. Инуи может подтвердить, он нас застукал как-то раз. Мицуя отшатывается, ладонью прикрывая рот. – Но… но Такемичи! – потерянно спрашивает он. – Почему?! У Такемичи слезы начинают течь, но он все равно усмехается уголком губ. – Потому что, как ты и говорил, у нас всегда была особая связь, – шепчет он, – я готов на что угодно, лишь бы вернуть его. Мицуя сглатывает и отводит глаза. В дверь стучат в третий раз. Такаши нервно заламывает руки. – Я прикрою тебя, – отрывисто говорит он, – но ты… ты все мне расскажешь. И расскажешь правду. Ты слышишь меня, Такемичи Ханагаки?! Такемичи кивает. Хината послушно принимает легенду о тяжелой, изнуряющей подготовке к главному сражению, и расцветает на глазах. Потом берет Такемичи за руку и прижимает к своей груди. – Спасибо, что рассказал мне, – говорит она, – я боялась, что после тех слов о Майки тебе будет неприятно мое мнение. Но я тоже, – девушка вскидывает глаза, – очень хочу ему помочь! У Мицуи за ее спиной перекашивается лицо.

you

Через пару часов они с Хинатой идут гулять, потому что Такемичи стыдно до звенящих костей. Мицуя выслушал его молча, не перебивая, а потом попросил уйти, сказав, что ему надо «обдумать». Такемичи кажется, что он тонет. Потом решает, что не будет корчить из себя страдальца. Он поступает правильно. В этом он уверен. Хината берет его за руку. Он не сопротивляется. Вдруг Такемичи вспоминает, что идет по улице летним днем с любимой девушкой. Натягивает на себя улыбку, заглядывая Хине в глаза. Та счастливо зеркалит его. Рядом визжат шины. Он оглядывается, но никого не видит. И, спустя пару минут, их находит Чифую. – Такемичи, – говорит он надрывно, пытаясь отдышаться, – мы… мы больше не можем ждать. Они… они становятся все сильнее. Сует в лицо газету. В ней черным по белому написано о стычке двух банд, в ходе которой, как утверждает одна из сторон, погибли люди. У Такемичи внутренности холодеют. Майки… ублюдок. Вот он где был. Ярость поднимает свою змеиную голову. – Мы объявляем войну Канто Манджи, – говорит Такемичи, сверкая глазами. Это пора остановить.