You, me and four fucking walls

me

Майки опрокидывает в себя шот. В голове уже слегка шумит, но у него сегодня День Рождения, веселый, жизнеутверждающий праздник, вокруг толпа…э, предположим, их можно назвать «коллегами», и вообще – Майки сегодня король жизни. Сидящий рядом Коконой, задумчиво посасывающий что-то розовое и пузырящееся под слоем сливок, жует блестящую трубочку и скептично выгибает бровь. – Что, босс, – спрашивает он задумчиво, – во все тяжкие? Майки невесело ухмыляется и отправляет в рот дольку лайма. Кривится не столько из-за горечи, сколько из-за орущего под боком Санзу, что так не вовремя решил треснуть ладонью по столу. – Все хуйня! – вопит Харучиё, чуть не опрокидывая свой бокал с виски. – Трахаться надо тогда, когда захочешь, а не все вот эти ваши сопли! Старший Хайтани, яростно жующий лапшу, давится от возмущения. На помощь ему приходит братишка. – Да что ты знаешь, ушлепок? – язвительно тянет Риндо. – Да тебя разве хоть когда-нибудь кто-нибудь любил, а? Никакая ебля, даже во все щели, не сравнится с сексом с любимым человеком, ты, мудозвон! – Но-но-но! – Шион Мадараме с грохотом отставляет пиво, которое выплескивается на жареное мясо. – Вот только про свою глубокую братскую любовь не рассказывайте, блять! Всем известно, чем вы там… занимаетесь! – А чем они занимаются? – Какучо хлопает глазами так наивно, что Коконой сочувственно бухтит что-то в сливки. Майки хихикает. Санзу кладет руку на плечо Хитто, который с начала вечера сидит над одним бокалом вина, и хмурит брови. – Не важно, кто и чем занимается, – прокашлявшись, говорит он, – важно, что это происходит по обоюдному согласию. А если хочется, значит – можно! Какие проблемы, мать вашу?! Ран, наконец, выпутывается из лапши. – Не скажи, салага, – качает головой он, – а как же ловить кайф от взглядов, прикосновений, ухаживаний? Что насчет той херни, когда вы толком заговорить не можете, и сердце от одного ее касания выпрыгивает? Романтика, Санзу, это важно, не забывай про нее! Мочизуки закатывает глаза, со звериным голодом вгрызаясь в копченое ребро. – Да насрать вообще, – чавкает он, жадно запивая, – все равно все идет к сексу. Зачем тогда ждать? Эй, там, – орет он через весь зал, – где мои свиные уши?! Я их сорок минут назад заказывал! Трясущийся от ужаса менеджер, который проштрафился еще в самом начале вечера – спросил, сколько господам лет, не признав опухший после шести часов на кладбище ебальник хозяина заведения, – залебезил что-то про пять минуточек, пятясь в сторону кухни. Мочи злобно рявкнул на него, а потом гулко, раскатисто захохотал. Майки даже стало жалко бедного мужика. Он сделал небрежный жест, и на столе как по волшебству, оказалась еще одна бутылка текилы. Пацаны уважительно загудели. – А ты, Майки, что думаешь? – спросил молчавший до этого Ханма, сверкающий глазами из-под маски. После определенного количества алкоголя Майки приходилось делать над собой усилие, чтобы не вспоминать, кому раньше служил этот человек. – Что важнее: отношения или ебля? Народ заинтересованно к нему поворачивается: конечно же, босс и именинник, как же. Майки с минутку вертит в руках стопку, затем, зажмурившись, опрокидывает ее, и вытирает рот рукавом. Не закусывает. – Какая разница? – небрежно кидает он, пытаясь скрыть дрожь в руках. – Все равно все закончится одинаково: ты – мудак, уничтожающий мир, он…-а – героиня с голубыми глазами. Создавать связи с людьми – хуевая затея, никому не советую. – Босс, – весело интересуется Ран, которому, судя по блестящим глазам, нехило так дало в голову, – тебя что, бросила девчонка? Майки шумно выдыхает и тянется к бутылке. – Я что, похож на человека, который будет вступать в отношения? – зло спрашивает он, и Хайтани примирительно вскидывает руки, впрочем, через минуту отвлекаясь на собственного братца, что через весь стол пытается зарядить Санзу картошкой фри в глаз. Пацаны ржут, как стая гиен. Коконой под боком издает звук, похожий на подбитого птеродактиля, и двигает свою розовую, пахнущую карамелькой бурду к Майки. – И мне налей, прям сюда, – Сано заглядывает в полупустой стакан и выгибает бровь. Коко заискивающе подмигивает. – У меня на личном фронте все тоже о-о-очень хорошо, – говорит он, – так что сегодня понесут нас двоих. У Майки создается ощущение, что этот ублюдок что-то знает и не договаривает, но он отодвигает стакан Коко и просит проходящего мимо официанта продублировать заказ. – Херушки, – мотает головой Майки под обиженным взором казначея, – в любой момент может случиться какая угодно хуйня, и мне нужно, чтобы хоть кто-то с мозгами оставался на плаву. Хаджиме фыркает. – Что за организация, а, – бурчит он, когда ему снова приносят кучу проспиртованных сливок, – не нажрешься с вами, не сторчишься. Все работай да работай. Майки ухмыляется, никогда в жизни не признавшись бы, что Коконой просто очень гармонично смотрится с розовыми блестящими трубочками и лишаться такого зрелища – грех.

me, panic

Как в воду глядел, а. Младший Хайтани, спотыкаясь, летит в сортир, зажимая рот рукой. Мадараме и Мочизуки давно уже где-то под столом, и храп последнего заглушает звуки попсы, орущей на все помещение. – Так вот, а дебет, это т-такая хуйня… – Коко, всосавший коктейлей семь, не меньше, уже полчаса пытается безуспешно объяснить осоловевшему Майки разницу между кредитом и дебетом, но пока дела идут с попеременным успехом: то Манджиро отвлекается на что-нибудь важное (например, салфетки), то разговор почему-то скатывается к печальной молодости Хаджиме, и тот начинает рыдать. Но Сано все равно деловито кивает, правда, потеряв нить повествования еще на третьей минуте, и отрешенно наблюдает за Какучо, который всеми силами пытается не заснуть сидя. Ран шепчет что-то на ухо хихикающему и красному, как помидор, Санзу, подталкивая его вслед за братом. Майки провожает их взглядом, отрешенно думая, что у кого-то сегодня будет секс. Обнаглевший Коконой с силой пинает по лодыжке. – Ты вообще меня слушаешь? – возмущенно шипит он, и Майки виновато кивает. – Что я сейчас сказал? – Что-то… про Инуи, – наугад бьет Майки, и попадает: слезы снова текут по щекам Коко. – Да, про Инуи, – всхлипывает он, и тянется к текиле Майки, – все они, сука, одинаковые: что твой, что мой… Увидят сиськи и все – финита ля комедия! – он делает рваный, жадный глоток прямо из горла. – А то, что ей пятнадцать и она младшая сестра… этого…как его… розового… а где он вообще? – В толчке, трахается, – подсказывает Майки, отбирая бутылку и тоже отпивая, – а мой – это кто?.. Но выяснить «кто-чей-и-чем» они не успевают: какая-то мелкая сошка, поставленная на охрану просто из соображений собственной крутости, вырастает как черт из табакерки прямо перед окосевшим взором Сано. – Босс, – взволнованно говорит паренек, – там это… Второе поколение Токийской Свастики. Хочет вас видеть. У Майки челюсть до колен отваливается. – Ч-чего? – он аж в языке собственном заплетается (не то чтобы до этого он говорил особо внятно). – Вот прям щ-щас?! Коко начинает ржать. Сначала Майки хочет ему врезать, потом понимает – истерика. – Если они п-пришли бить нам морды, – стирает слезы с лица Хаджиме, – предлагаю сдаваться сразу. Майки мотает головой. Перед глазами все плывет и качается, странный туман, оседающий на извилинах, мешает соображать. Он тупо открывает рот и растирает виски. Так. Так, блять. А еще ему становится стыдно – щенячья, хоть и мимолетная, радость пульсирует в голове: Свастоны, друзья, Такемичи!.. – В… толчок, – хрипит он, хватая Коко за воротник, – трезветь. Вдвоем они быстро (относительно, застряв только в дверях, пытаясь разобраться, в какую сторону они открываются) доходят до уборной. Там – картина маслом: Риндо Хайтани на коленях блюет, несчастно всхлипывая, Ран же держит его за волосы и одновременно засасывает разомлевшего Санзу, который во всю распускает руки. Коко издает громкий звук, похожий на отрыжку, завидев их, и парни синхронно (не считая зеленого Риндо) и крайне возмущенно к ним поворачиваются. Лица их перемазаны в чем-то красном. – А где вы взяли помаду? – любопытничает Коконой, пока Майки отпихивает помеху от раковины и, включив ледяную воду, засовывает под нее голову. Не помогает: чтобы стоять относительно ровно, ему приходится вцепиться в фаянс. – В очке у тебя, – отзывается Санзу, недовольно отрываясь от Рана. При этом он виновато посматривает на Майки, но тому насрать: он умывается проточной водой (и пытается не захлебнуться), старательно уверяя себя, что это поможет. Коконой подплывает к узкому подвальному окошку, ровной полоской возвышающемуся у него над головой, и заинтересованно выглядывает наружу. – Там не весь состав, – говорит он, громко сюрпая своей розовой херотой, прихваченной с собой, – только капитаны. Че им надо, интересно? – Пришли войну объявлять, – булькает Риндо, которого старший брат случайно отпустил и тот макнулся башкой в унитаз, – капитаны и глашатай. Остальные пока не нужны. Майки плещет в лицо водой, но все плывет, и в зеркале все равно отражается два крайне пьяных Сано Манджиро. Оригинал скрипит зубами. – Че там происходит? – возмущается Ран, распихивая всех локтями. – Они че, на нас собираются? Жить надоело? – На нас… сейчас… толпа пятиклассников пойти может… с вполне реальными шансами не отхватить, – хрипит Риндо, и Санзу заботливо собирает его волосы в хвостик. Поздно, конечно, но он хоть попытался. Майки приглушенно воет и вцепляется руками в волосы. – Так, – пытается собраться с мыслями он, – …Ханма? Пусть выйдет и поговорит, пока…. – А где он? – спрашивает Санзу и под убийственным взглядом Майки прикусывает язык. Но в одном он прав: как только алкоголя в счете стало больше, чем остальной еды, Шуджи куда-то смылся. Майки клянется, что переломает ему все – как будто их много – ноги при встрече. – Черт, – выдыхает он, – Коконой?.. Коко качает пальцем. – Не-не-не, – говорит он, – видишь во-о-он те тонкие, белоснежные, изящные лодыжки, как у Киры Найтли, которые так и хочется закинуть к себе на плечи? – Майки скашивает на него обалдевший взгляд. – Так вот это – Инуи, а я с ним не разговариваю, потому что у меня тоже гордость есть, – и встает в позу такой сучки, какой Майки вовек не стать. Пока Сано охеревает, на помощь приходит Ран. – А чего мы, собственно, прячемся в туалете? – громким шепотом спрашивает он. – Мы, вроде, Канто Манджи, великие и страшные, не? – Вообще-то, да, – отвечает Майки, которого накрывает очередная волна опьянения и куда-то смывает все адекватные мысли, – но я… напился, а если я пьяный…то… не сверху. А я не хочу, чтобы меня выебали! – плаксиво заканчивает он, заламывая руки. И, спасибо небесам, младшего Хайтани скручивает именно в этот момент, и никто особо не вслушивается в его запутанное объяснение. В дверь деликатно стучат. На пороге стоит красный, растрепанный, абсолютно пьяный Какучо. – Там… Такемичи и Ко, – медленно произносит он, – мы идем биться или… или как? Все – кроме Риндо, разумеется, – поворачиваются к Майки. Тот рассматривает свое румяное, плывущее лицо в сушилке для рук и выпячивает грудь. – Разумеется, блять! – вскрикивает он. – Мы что, зассым этих педиков?! И ломится на выход, попадая в дверь только со второго раза.

you

Они собираются тем же вечером. Ждут серьезной напутственной речи, но хмурый Такемичи лишь качает головой. – Остановить Канто Манджи – наш долг, – говорит он, – с каждым днем они заходят все дальше и дальше. Если мы хотим защитить тех, кто нам дорог, и спасти, пока не поздно, наших друзей, нужно начинать действовать. Капитаны кивают в торжественной тишине. Такемичи отбирает делегацию. По негласному закону, войну объявляет вице-командир первой банды вице-командиру второй, принимающей. Капитаны и командиры при этом тоже присутствуют, но не вмешиваются. Минимальный срок – двадцать дней. Значит, девятое сентября. Такемичи кипит от прозрачной, ледяной ярости, и очень хочет посмотреть Майки в глаза. Он чувствует себя преданным. Сано который кричал, что ненавидит свой путь, и, вроде бы, открылся Такемичи, все равно продолжал за его спиной творить…гнусности, сверкая грустным ебалом направо и налево. Как же… низко. И обидно. Такемичи ему все волосы повыдирает, да еще с таким удовольствием, что ни один минет не сравнится. Но сперва ему надо кое с кем поговорить. Он догоняет тихого, но спокойного Мицую на светофоре. – Мицуя… – Слушай, – перебивает его Такаши, – я много думал, и… Это тяжело. Мне тяжело это принять, я признаю. Такемичи тупит взгляд. В животе у него холодеет. – Я не могу понять, как это произошло, – вздыхает Такаши, сжимая ручку газа, – и дело даже не в том, что вы оба мужики, а в том, что… ну, как бы, не было никаких предпосылок, вот я о чем. У тебя есть Хината, а Майки… я за столько лет дружбы вообще не помню, чтобы он хоть как-то интересовался отношениями, а тут ты говоришь, что вы месяц спите, тусуетесь вместе и наслаждаетесь жизнью. Это как-то… дико, что ли. Такемичи поджимает губы. – Если ты думаешь, что я вру… – Да нет же, – отмахивается Мицуя, – я тебе верю, в этом вся проблема. Но ты… утверждаешь, что между вами ничего серьезного, а что насчет Майки? Если для него это важно, и ты разбиваешь ему сердце? Ты же всегда заботился о других, Такемичи, – он заглядывает Ханагаки в глаза, – а сейчас о ком ты думаешь? Такемичи прикусывает язык. У него нет ответа на этот вопрос. – В любом случае, – заканчивает Мицуя, – я хочу сперва поговорить с Майки. Надеюсь, он не сломает мне шею, или ногу, когда поймет, что я знаю. – Я не дам ему этого сделать, – клятвенно заверяет Такемичи. Мицуя улыбается уголком рта, но как-то пресно, без искры. Местоположение верхушки Канто Манджи им сдает первая же пешка. Они пригоняют байки к какому-то бару в переулке, откуда слышны громкие крики и грохочущая музыка. У Такемичи потеют ладони. Он чувствует проблемы. Они спешиваются. Встают шеренгой, впереди – Чифую. Присутствие Мицуи, Сенджу и Инуи по бокам несколько успокаивает, хотя Па-чина рядом и нет – решили ехать маленьким составом, чтобы не давить на противника. На нервного, непредсказуемого противника, про которого неизвестно, будет ли он соблюдать правила неписанного этикета. Ждать приходится долго: бледный посыльный успевает спуститься в бар два или три раза. У Такемичи грохочет сердце так, словно сейчас выпрыгнет и ускачет куда-то по своим делам; Инуи рядом тоже переминается с ноги на ногу. Наконец, когда тощая белобрысая фигура натурально вываливается на свежий воздух, Такемичи понимает – пизда. Сано Манджиро пьян в абсолютный ноль. Его пошатывает при ходьбе, взгляд не фокусируется, лицо красное, румяное, волосы торчат во все стороны гнездом. Он встает, широко расставив ноги, засовывает руки в карманы и изрекает: – Ну? Чифую от шока несколько раз открывает и закрывает рот, потом сглатывает: – Канто Манджи… нам, э, нужен ваш… вице-капитан. Майки хихикает и машет рукой. – Да пожалуйста, – он громко рявкает: – Санзу, блять! – Иду! – Харучиё Санзу выпадает на улицу в обнимку с Раном Хайтани, рука которого покоится на заднице первого. – Сука, никакой личной жизни с вами! Ну, че надо?! Чифую до последнего пытается держать серьезное лицо, но, глядя, как Коконой на цыпочках выплывает следом за младшим, зеленым Хайтани и кокетливо машет ручкой Инуи, окончательно теряется. – Мы… Второе поколение Токийской Свастики… – он переглядывается с ошалевшим Мицуей и запинается, – вызываем вас… Канто Манджи… – На бой не на жизнь, а насмерть, – досадливо перебивает его Санзу, перекидывая руку Рана через свое плечо, – и что, это не могло потерпеть до завтра? Обязательно надо было припереться сейчас? – Но… мы же не знали, что вы тут… – Сенджу шокировано смотрит на брата, но тот ее старательно игнорирует, – да и вы сами вышли… – А что, надо было повесить амбарный замок и табличку «никого нетути, приходите во вторник»? – выгибает бровь Коконой и шумно втягивает что-то через трубочку. Вид у него крайне веселый. Такемичи начинает злиться. – Хватит превращать все в фарс! – Рычит он, нарушая табу о молчании командира. – Мы вызываем вас, девятого сентября, на старом складе! И тут понимает, что совершил ошибку: Майки, разглядывавший свои ноги, поднимает на него взгляд. – Ф-фарс? – Уточняет он, делая нетвердый шаг вперед. – Это ты мне сейчас говоришь? Он слишком быстро для человека в таком состоянии оказывается рядом и дергает за полы форменного пиджака Ханагаки. Инуи бросается, но Такемичи вскидывает ладонь, удерживая его. Майки с минуту пялится на обычную серую футболку Такемичи. – А где… котя? – шокировано спрашивает он, отшатываясь. – Я не… не буду я драться без коти! Как с-сто отсосов, так это, Ман-нджиро, пожалуйста, а как сам!.. Да иди ты нахуй! Майки вскидывает руку и обвинительно тычет пальцем в грудь Такемичи. – Отсасывай… сам своей Тачибане, а я!... – и тут Коконой ловким движением залепляет ему рот рукой, буквально повисая на возмущенно орущем Майки. – Девятого сентября, в полночь, на старом складе, мы все поняли, – быстро говорит он, подталкивая Сано обратно к бару, – еще пожелания, претензии, темы для дискуссий есть? – Нет, – немного заторможено отвечает Чифую. Коконой тепло улыбается. – Тогда – были рады вас увидеть, – он салютует рукой, возвращая ее на место быстрее, чем Майки наберет воздух для пламенной тирады, – а сейчас – прошу простить, у нас праздник. До скорых встреч! И они быстро всей толпой скрываются в заведении. С минуту Токийская Свастика молчит, разглядывая темный переулок. – Что он там говорил про сто отсосов? – Уточняет Сенджу, и Инуи за ее спиной заметно бледнеет. Такемичи неловко трет шею, отчаянно пытаясь не покраснеть. – Понятия не имею, – сквозь зубы цедит он. Потом наклоняется к Инуи и шепчет тому на ухо: – Напиши Коко, чтобы он вывел этого мудака через полчаса, – Сейшу скашивает на него тревожный взгляд. – Ты собираешься его бить? – спрашивает он. Такемичи хмыкает. – Разумеется, – отвечает он, – но сначала заставлю протрезветь и поставлю раком. У нас есть одна… интересная договоренность. Инуи закатывает глаза. – Без подробностей, молю, – и быстро печатает смс-ку.

we

– М-мудак, – ругается Майки, когда Коко тянет его за рукав в сторону выхода, – ты видел, да? Привел он, блять, ассамбля– блею свободных мстителей, сука! – Да видел, видел, – успокаивает его Коконой, помогая подняться по ступенькам, – ты уже полчаса бухтишь. А чего ты ожидал? Майки так удивляется, что замирает, не опустив ногу на землю. – Вообще-то, чего-то подобного, – честно признается он, – но не так же! Коко приходится держать его за локоть, подсказывая направление. Майки послушно перебирает ногами, изредка спотыкаясь, и почему-то настойчиво кренится в сторону. Шальная мысль, что он растянется на земле, если Коко отпустит, почему-то не кажется шуточной. А еще он ноет, потому что все тормоза сорвало окончательно, а у Хаджиме особо выбора нет. – Кок-о-о, куда мы иде-ем, – недовольно тянет Майки, запрокидывая голову и мелко переставляя ноги, – давай вернемся, там, по крайней мере, посидеть можно! – Если мы сейчас вернемся, – пыхтит Коконой, настойчиво подергивая его за руку, – меня самого на что-нибудь… посадят! Да где они, блять? Они плутают дворами, пока, наконец, не выворачивают из-за очередного угла, и у Майки желудок куда-то к пяткам проваливается. Потому что глаза у Такемичи темные-темные, и руки на груди скрещены. Лицо недовольное, суровое. И вообще его внешний вид ни о чем хорошем не говорит. Майки боязливо пятится и уже сам дергает своего провожатого за рукав. – А че ты встал? – наивно спрашивает он. – Пошли дальше, Коко, а? Тут мне… не нравится. Совсем не нравится! – он чуть ли не визжит, когда Такемичи делает шаг вперед. Но Коконой – предатель! – качает головой и виновато заламывает брови. – Прости, Майки, – и он отцепляет ватные пальцы от своего рукава, – я тоже жить пока хочу. За спиной Такемичи – хмурый Инуи, но он и вдвое не так страшен, как мрачный Ханагаки. Майки гулко сглатывает, понимая, что даже убежать сейчас не сможет. Коко, к своей чести, делает попытку защитить честь своего незадачливого, отчаянно потеющего командира. – Только попробуй… – угрожающе начинает он, но теряет мысль посередине, – короче, будь нормальным, Ханагаки. А не то… не то…эээ… о, Инуи, а ты-то тут что забыл? – моментально переключается Хаджиме, и Майки ощущает себя вдвойне брошенным. Такемичи целенаправленно ловит его взгляд. – Иди сюда, – обманчиво мягко говорит он, и Манджиро кишками чувствует ловушку, но мысли похожи на теплый, тягучий кисель, в коленях странная вата, и мир так быстро, отчаянно кружится… Без поддержи его хватает на несколько неловких, шатких шагов, а потом он спотыкается, начинает заваливаться, но утыкается носом в знакомую грудь. Втягивает, даже не стесняясь, запах, прикрывает глаза, облегченно выдыхает, руками вцепляется в чужие плечи и буквально виснет на Такемичи, прячась лицом в его стоячем воротнике. Такемичи приобнимает его, помогая держаться на ногах, и мягко поглаживает затылок. За спиной Майки кто-то присвистывает. – Ого, – говорит, – так он правда к тебе… так. А я думал, что ты, Инуи, привираешь, – к кому-то, кто рядом стоит, обращаясь. Его собеседник что-то отвечает. Майки не слышит, потому что его затягивает куда-то в серый, мутный водоворот. Желудок опасно скручивает. Майки хнычет, безмолвно прося Такемичи, чтобы тот что-нибудь сделал. Но тот его игнорирует, что Майки невероятно злит. Внезапно он вспоминает, что Такемичи его, вообще-то, бросил. Как это происходило – вопрос, в голове полнейшая каша, но ощущение вполне четкое: его променяли на… на Тачибану. Охуеть. Проиграть сиськам, причем даже не третьего размера. Майки, кажется, ниже не падал. Он возмущенно отпихивает Такемичи и скалится, не совсем уверенный, стоит ли он еще на ногах или уже сидит на земле. Ловит недоуменный, осторожный взгляд синих глаз. Внутри все скручивает от тоски. – Что ты тут забыл? – рычит он. – Пришел поиздеваться? – Нет, – спокойно отвечает Такемичи, – я пришел тебя домой отвести. Идти можешь? Майки скашивает глаза на притихших зрителей, но гордо выпрямляется (все-таки на ногах), вскидывает голову и пытается скорчить презрительное выражение на лице. – Н-никуда я, – говорит он, – с тобой не пойду. Иди… иди в задницу. Или к Тачибане. Оставь меня уже в покое! У него внутри все дрожит, и надо срочно куда-то деться, потому что он вот-вот разрыдается, а этого никто – особенно, особенно Такемичи – не должен видеть. – Майки, я хочу просто поговорить, – перебивает его Такемичи, – выдохни. Майки поджимает губы и действительно судорожно выдыхает. У него все лицо горит, пятнами покрывается, и он уже воздух ртом хватает. – Поговорить? – спрашивает он уже более спокойно. – О чем? Я и так все знаю, Такемичи. Все же… очевидно. – Так, мы, пожалуй, пойдем, – быстро вставляет Коко и ловко утягивает оторопевшего от резкой смены обстановки Инуи за собой. Такемичи устало растирает шею. – Я не знаю, что ты себе напридумывал, – говорит он совсем тихо, – но почти пять утра, Манджиро. Ты дома четыре дня не появлялся. Пойдем, пожалуйста, со мной. И руку тянет. Светлую, широкую, теплую ладонь. Майки на нее пялится, как дурак, и понимает, что все еще чувствует фантомное тепло на пояснице. Снова скручивает. Сильно, до спазма в горле. Он прокусывает губу, шумно носом хлюпая. Какой же он жалкий, а. – Д-домой? – спрашивает он отчаянно. – Какой дом, Такемичи? Ты ведь все равно… уйдешь! Ты все равно выберешь ее! Разве это не так?! И слезы по щекам текут с такой силой, что Майки скрючивает. Он не… не плакал так давно. Уже почти и забыл, каково это. Майки рыдает как маленький, в слезах и слюнях захлебываясь, и силы окончательно покидают его тело. Он сжимается в комочек, пряча голову между коленей, и ему противно от самого себя и стыдно, потому что он пьяная сволочь, и это слезы от алкоголя, а не от того, что ему действительно больно, потому что он знает правду – Такемичи уйдет и бросит его, как и все они. Потому что… ну, это всегда было очевидно, а он, Майки, все еще надеется. Такемичи присаживается рядом с ним, слушая судорожные всхлипы, и накидывает свой пиджак на его дрожащие плечи. Тепло и знакомый запах окутывают, создавая вакуум в голове, но слезы продолжают течь по щекам. – Завтра, – говорит Такемичи, бесцеремонно шарясь по карманам Майки и доставая сигареты, – к нам придет Мицуя. Тебе бы протрезветь к тому моменту, а то стыдно будет. Майки ошалело хлопает мокрыми ресницами. – Зачем? – хрипло спрашивает он. Такемичи выпускает серый клуб дыма в воздух. – Потому что я рассказал ему, – отвечает он, – о нас с тобой рассказал. Теперь он знает. Майки аж рыдать перестает, рот открывая. – Зачем?! – Потому что я захотел, чтобы он знал, – говорит Такемичи, – я был в отчаянии, меня загнали в угол, но больше всего в тот момент я хотел сказать ему правду. Потому что я не стыжусь этого, – он улыбается, – я не стыжусь, что я с тобой. Майки кривится, губы прикусывая. Такемичи несильно шлепает его, потому что губы и так в кровь. – Такемичи, ты что делаешь вообще… Хината же… – Узнает, – соглашается Такемичи, – определенно узнает. Но мне будет не стыдно. Точнее, будет, но только за то, что я не сказал ей сразу. А за то, что я с тобой – мне не стыдно. Я это правильным считаю. Майки косится на него, но молчит. Такемичи берет его за холодную, дрожащую ладонь, и почему-то у Сано заполошный вздох вырывается. – Инуи тоже знает, – продолжает Такемичи, – и Коко. А потом узнает и Чиф, и Па-чин, и все остальные. Даже Казуторе напишем. Всем скажем, что мы вместе. И вот пусть что хотят, то и делают. У Майки вырывается невеселый, надрывный смешок. Он поднимает плывущий взгляд на Такемичи. – Ты весь свой авторитет потеряешь, – говорит он, – я-то ладно, у меня уже репутация, а ты… – А ты связался с человеком, который рыдает по поводу и без, – Майки указывает на свое мокрое лицо и выгибает бровь, но Такемичи качает головой, – а у тебя – не считается, ты когда последний раз плакал? Оно вообще к лучшему, знаешь ли. Майки крякает. У него мысли скачут, как разноцветные мячики. – Ты… злишься на меня? – В начале вечера – злился, – спокойно подтверждает Такемичи, – сейчас – нет. Потому что, хоть и с криками и странными претензиями, но ты со мной разговариваешь. И если тебе для того, чтобы поговорить, нужно напиться и довести до трясучки несчастного Инуи – да ради бога, пей на здоровье. Майки смеется, впервые, наверное, за весь свой день рождения. У Такемичи сердце заходится. – А еще ты похож на морского ежа, – честно признается он, и Майки икает, – как мы это расчесывать будем, даже не представляю. Они сидят еще какое-то время, прижавшись друг к другу и греясь, пока Майки откровенно не начинает клевать носом. – Так, не спать, – Такемичи пихает его в бок, – ты, конечно, Дюймовочка, но я тебя через полгорода переть не смогу. – Так у тебя же байк? – Майки сонно щурится, плотнее кутаясь в плащ Ханагаки. Такемичи цыкает. – Ты с него свалишься, как пить дать, – он запускает руку в карман, – у тебя на такси нет? Майки вдруг ойкает и округляет глаза. – Я же должен был там заплатить, – говорит он, – в баре. Пиздец, там же счет, как рулон туалетной бумаги, а там Какучо!.. Ханагаки, вопреки ситуации, начинает ржать. – Вот черт, с кем я связался! – всхлипывает он, пока Майки надувается. – Пьет, как конь, наркотой балуется, еще и не платит за себя! Ужас, вызывайте полицию, пока я его держу! Занимается рассвет. Солнечные лучи скользят по стенам переулка, танцуя, играя и переплетаясь, и в их свете Такемичи замечает: на самом-самом дне глаза Майки карие и смеющиеся. Но вопрос с такси это не решает.