You, me and four fucking walls

we

Шкряб-шкряб. Шкряб. Майки громко, почти демонстративно вздыхает, утирая рукавом мокрый от пота лоб. Шкряб-шкряб-шкряб. Бдзынь. Грабли цепляются зубчиком за камень, мелко вибрируя и пуская неприятную дрожь по всему телу. Майки стискивает зубы, раздраженно мотая головой. Он вспотел. Стоящее в зените солнце припекает спину и сильно печет затылок. От него начинает пахнуть. Дед сидит на веранде и хмурит кустистые брови. – Не отлынивай, бездарь! Я все вижу! Сентябрь, листьев пока мало, но внутренний двор поместья не чистили почти месяц, и потому он отчаянно напоминает свалку. Майки это прекрасно видит, прекрасно понимает, но все равно хочет злобно зыркнуть на родственника, однако в последний момент прикусывает губу, утыкаясь покорным взором в ворох листьев, и чуть ведет плечами. Его темная водолазка липнет к спине. Такемичи, сидящий на той же веранде, нервничающий и всасывающий уже третью чашку чая, неловко ерзает и мнется. – Давайте, – говорит он неуверенно, – я ему помогу. Вместе быстрее сделаем. Мансаку Сано медленно качает головой. – Это его обязанность – чистить двор, – говорит он хмуро, – пусть занимается. Труд, как известно, облагораживает обезьяну. А этот, – он поглаживает усы, – пусть в чувство приходит, ишь че. Майки, слышащий разговор краем уха, кривит лицо. Он уже успел почистить дорожки, пруд, разобрать садовый инвентарь, и за все это время ему даже не дали присесть. Более того – слова не сказали, в глаза глядя. Лишь ехидное «явился, наконец», и грабли всучили. Чертов Такемичи с его «гениальными» идеями. Одно радует: Ханагаки так же неловко, как и ему. Потому что Майки хоть лицо может спрятать, горы мусора выгребая, и глаза больные отвести, а Такемичи – нет. Такемичи ответ держит. Где они, как они, с кем они. Именно что «они» – Такемичи Манджиро за руку привел, за руку с ним и уйдет. По-другому Мансаку не позволит. Старик благодушно улыбается и греется под лучами осеннего солнца. Небо синее, листва желтеет, слабый ветерок приносит аромат жаренного мяса, мальчишка, сидящий рядом, уже дыру в штанах протер, не зная, куда себя деть, чай хорошо, крепко заварен. Красота. А вот неблагодарный внук, наконец, отшвыривает грабли и выпрямляет спину. – Закончил, – бросает он, кривя губы. Лицо бледное, осунувшееся, злое-злое, как много лет назад, когда заставляли делать то, что маленьким мальчишкам делать не хочется. Мансаку медлит, прихлебывая горький чай. – А с крыши листва сама спустится? – выгибает бровь он. Майки рычит, закатывает глаза и в сарай идет за лестницей. Такемичи неловко крякает. – Вы бы сказали… Я бы уже…. – Сиди, – сурово прерывает его Мансаку, – и прекращай ерзать. У тебя сегодня выходной, не нужно подтирать задницу капризным детям. – Да, только потом мне от этого капризного выслушивать… – бормочет Такемичи, грея руку о чашку. Майки в сарае роняет ведро и громко матерится. Мансаку откровенно усмехается, жмурясь. – Заканчивай в темпе и идем обедать! – Кричит старик. В ответ слышатся тихие, изощренные ругательства, и ведро пинают уже намеренно. Такемичи против воли хихикает. На мгновение он действительно чувствует колоссальное, потрясающее облегчение. Голова Майки возмущенно высовывается из сарая и грозно сводит брови. Знакомое выражение лица пророчит Ханагаки все муки Ада вместе взятые. Но Такемичи это не пугает.

we, stupid

Разговора Майки боится, как огня. Потому что… придется. Потому что Такемичи с его «все в порядке», «нормально», «денег хватает», «ни в чем не нуждаемся» никаким образом не оправдывает Майки. Что он скажет? Есть ли вообще хоть что-то, что он может сказать? В конце концов, когда он заталкивает в себя обед, Майки хватает грабли и идет чистить территорию вокруг гаража, хотя никто его не просил. Дед усмехается, но ничего не говорит. Майки, стискивая зубы, чистит канаву. Потом лезет на крышу гаража, прочищает дождевые сливы, проверяет черепицу. Перебирает инструменты, смазывает старый велосипед, чинит замок на заборе. Так проходит весь день. Солнце клонится к закату, когда Такемичи ловит его за плечи (он разбирает что-то на крыльце), заглядывает в глаза и вкрадчиво говорит «хватит». – Пойдем, – говорит Ханагаки, – пора. И они идут разговаривать. Майки потряхивает, но он плотно сжимает кулаки и напрягает плечи, всем своим видом показывая непоколебимую, безграничную решимость. Конечно же, Такемичи читает его, как открытую книгу, и потому сжимает пальцы кольцом вокруг его запястья и успокаивающе, почти нежно поглаживает пульсирующую вену большим пальцем. Майки благодарен ему. Дед сидит за столом, хмурый, без того язвительно огонька, что бесил Майки все утро. Манджиро вздыхает. Разговор предстоит серьезный. В принципе, от него требуется то, что и всегда. Просто шагнуть вперед. В ледяную воду. – У меня, – говорит Манджиро, впервые за сутки заглядывая в темные, до боли похожие на его собственные глаза, – все хорошо. Дед молчит. – Я… справляюсь, – говорит он, – а там, где не получается, мне помогает, ну… он. Он кивает на притихшего, забившегося в угол Такемичи. – Я знаю, что всегда был… проблемным, – бормочет Майки, – и что за мной постоянно требовалось присматривать, и все это делали: ты, Шин, Эма, Кенчин… Но я вырос. Немного не так, как хотелось бы, но теперь уже ничего не поменять. Дед все молчит, и Майки слабо улыбается. – Я понимаю, почему ты прогнал меня, – тихо говорит он, – я понимаю, насколько тебе больно. Я бы тоже чувствовал себя отвратительно, если бы мой близкий человек оступился, а я… я не смог бы ему помочь. Вернее, я итак не смог помочь всем, кого люблю. Поэтому я должен не навредить. Еще больше, то есть. Вот. Это спутанно, смазано, но Майки пытается говорить искренне и от всего сердца. Он очень надеется, что дед его слышит. И Такемичи – тоже. – Я не могу вернуться, – говорит он, – пока не могу. Но я могу приходить. Иногда. Крышу почистить, или пруд, например. Скоро зима, говорят, в этом году будет много снега, а я… Дед плачет. Слезы текут по его морщинистому лицу, плечи подрагивают, но он не произносит ни звука. Майки поджимает губы. – Ну, как-то так, – скомкано заканчивает он. Некоторое время они молчат. – Не надо… помогать, – наконец, срывающимся голосом произносит Мансаку, – просто… просто так приходи. Если замерзнешь. Или простынешь. Или голодный будешь, ты же знаешь, тут всегда немного риса найдется…. Или просто если по дороге будет, ты все равно заходи, хорошо? Не важно, что ты там натворил, ты же все равно… Господи, тебе ведь только семнадцать, Манджиро, как же ты…. Такемичи честно сдерживается до тех пор, пока за их спинами не закрываются ворота, а потом начинает рыдать. – А ты-то че ревешь? – Спрашивает Майки, которому больших трудов стоит сдерживать дрожь в голосе. Такемичи утирает текущие слезы рукавом. – Он мне весь день что-то всучить пытался, – всхлипывает он, – то деньги, то вещи твои зимние, а то холодает, то посуду, чтобы у нас хоть что-то было… А ты со своей крышей, Майки! Майки поджимает губы. – А что я должен был ему сказать? – бурчит он. – Я же тебе объяснял, сейчас слишком опасно… – Он там один! – завывает Такемичи. – Вы – два сапога пара, что ты, что он! А он еще и… и старый такой, и у тебя хоть я есть, а он там целыми днями сидит, а ты со своей крышей, блять, и все это вместо того, чтобы сказать, что ты любишь его, а я тоже стоял и глазами хлопал, хотя знал, что надо было тебя пнуть, а теперь… Майки останавливается. – Блять, – скулит он, и бросается обратно к воротам. Колотит по ним, как сумасшедший, а потом на шею к перепуганному Мансаку падает, и слезы по щекам текут, как две полноводные реки, но Такемичи прав – надо сказать. – Ты только не помирай, – бормочет Майки в шею деду, пока старческие руки нежно поглаживают его по лопаткам, – ты меня дождись, хорошо? Я все дерьмо разгребу и вернусь, обещаю, а пока нельзя, понимаешь? – Понимаю, – каркает старик, – все понимаю. Только ты уж поторопись, внучек. Такемичи приходится успокаивать в четыре руки.

we - are

До Майки допирает только к следующему утру, пока он лениво чистит зубы и придумывает шестнадцатую причину, почему он не может сегодня выйти из дома. Потом случается озарение. Он застревает в дверях общей комнаты с открытым ртом, и мешается на проходе до тех пор, пока Такемичи не начинает угрожающе шипеть. – Да что такое?! – Семья, – говорит Майки с таким лицом, будто его изнутри сплющило, – семья… прощает. Меня семья простила, Такемичи. Ханагаки закатывает глаза. – Да она на тебя и не злилась особо, – признается он, – твой дед с самого начала вручил мне ключи, чтобы я передал их тебе и ты не бомжевал под мостом. Так что все в твоей голове, – а потом, не сдержавшись, ласково добавляет, – болван. Майки шустро подсаживается к нему и накрывает его руку своей ладонью. – Такемичи, – спрашивает он внимательно, – а ты мне кто? Такемичи давится воздухом. – Ну, – тянет он, – предположим, друг. – Друзей в жопу не имеют, – резонно возражает Майки, – да и друзья тебя – тоже. Такемичи с минуту размышляет. – Ты к чему вообще клонишь? Майки прокашливается. – Такемичи, – говорит он серьезно и заглядывает в голубые, наивные глаза, – если следовать логике, что семья прощает, спасает и заботится о тебе, то ты мне – семья. Такемичи с минуту пялится на него. – Этот факт что-то поменяет в наших отношениях? – уточняет он. Майки качает головой. – Ну, семья так семья, – пожимает плечами Такемичи, – о, и на правах члена семьи я имею право устраивать тебе взбучки и делать тебе мозги. Так ведь? Майки моргает. – Да, – выдыхает он как-то заполошно, – все так. Потом отворачивается и пялится в стену. – Когда я Свастонов потерял, – говорит он в сторону, – я думал, что окончательно семьи лишился. Но ты здесь. И дед. – Если уж быть до конца логичными, – задумчиво говорит Такемичи, – то и пацаны тебе семья. Они тебя и простили, вернуть пытаются. И за голову твою тупенькую пекутся. А потом вдруг Ханагаки понимает, откуда ноги растут. – Манджиро, – говорит он тепло, – ты не один. И никогда не будешь один. Тишина. – Честно? – Честно. Как же все оказалось просто.

we, problems

– Вы… что?! – Орет Чифую, и Такемичи ковыряется в ухе. Восьмое сентября оказывается серым, пасмурным днем, и у Такемичи, наконец, вырастают яйца, чтобы признаться. Он собирает свою шайку-лейку и готовится к головомойке, скандалу и истерике одновременно. Оказывается прав, собственно. Он еще не знает, что в этот момент Хината Тачибана заносит руку для сильной, полной ненависти пощечины. А Сано Манджиро опускает глаза в пол. Потому что бежать больше некуда.