Герой по токийскому времени

      Эвелина видела перед собой отца, но ей казалось, что он — глюк.       Она сходит с ума.       Да, точно. У неё поехала крыша. Череп треснул. Механизм застыл. Конец.       В тёмном помещении, где они стояли и смотрели друг на друга, было ужасно холодно. Эва думала, будто её заперли в огромной бескрайней морозилке, и только вечная сдержанность и гордость не позволяли ей показать, что ноги в шортах трясутся, а зубы скрипят.       Перед отцом Эвелине не было стыдно за свой внешний вид. Это было удивительным для неё заключением, ведь ту часть жизни, которую она с ним провела, девушка всегда старалась потакать именно мнению отца. Он считал, что женщины, которые красят волосы — «шалавы», что те, кто делает пирсинг — уродливы, как чудовища.       Как могла она вообще его слушать, когда он говорил подобное? Как могла она считать, что он — хороший человек? Почему хотела на него равняться?       Как назло, она сделала пирсинг, как бы показывая отцу, который, возможно, видит её — она изменилась. Она лично отстригла волосы и смыла с них русый, поменяв на красный. Это был прямой, полный ненависти вызов, который она посылала ему с Земли прямо в небеса, чтобы он видел, что вместе с ним ушла и его дочка, трепетно воспитывающаяся им десять лет.       Комок омерзения к отцу рос в скоротечной прогрессии. Эва, смотря в его безэмоциональные глаза, хотела разодрать родителю лицо когтями, чтобы он так и умолял её остановиться, а она продолжала, пока не превратила бы его лицо в кровавое месиво. Господи, почему не умерла именно она? Почему не решилась повеситься, прямо как этот жалкий человек перед ней?       Как он может существовать в её подсознании, когда она уже давно ни от кого не зависит? Эве стыдно, что она ударила сестру — пусть и считала ту маленькой мерзкой крысой — и думала именно об отце, а не о том, что ударила, все-таки, ребёнка.       Это всё из-за него. Вся её жизнь, проблемы, их невозможные решения и постоянный стресс, который она нелегально заедает сигаретами.       Боже, как она хочет умереть прямо сейчас!       Кожа у покойника белая, как зимний снег; на висках выступают синие, неживые вены. Отец смотрит на Эвелину сурово, но что-то в его серых глазах меняется, пока дочь с ходячими желваками испепеляет его взглядом.       Эвелина не двигается, но от её ног, по щиколотки погружённых в холодную, ледяную воду, расходятся тонкие волны. Она вся околела от злости и холода, хотела скорее исчезнуть из этого места, потому что увиденное приносило глазам боль.       — Иди к чёрту, — буркнула она, развернулась к «глюку» спиной, надеясь, что он исчезнет, и пошагала в черноту, увязая в воде.       В какой-то момент вода стала густой, как каша в кастрюле, и ноги обожгло льдом. Девушку подняла взгляд и снова увидела перед собой отца, стоящего в паре метров, будто она прошла круг и вернулась на место. Эва закатила глаза, чувствуя, что закипает чайником на плите, и дала первой эмоции волю — плеснула на силуэт водой. Ничего, конечно, не произошло; ей не на миллиметр не стало легче, а скорее только тяжелей.       — Это важно, — сказал наконец мужчина.       Его голос был непривычно холодным, но если Эвелина удивилась, то виду не подала. Она не собиралась расспрашивать его о том, что он от неё хочет, пусть она замёрзнет в этом странном месте до смерти. Он увидит её смерть и, может, помучается с этой сцены; представление собственной смерти на глазах у людей, которые её любили, приносили Эве кучу положительных эмоций. Всех она ненавидела одинаково, и желала только вечных мучений.       Станислав выглядел как никогда серьёзно, и кроме своей дочери убедил бы любого человека. Никто ещё не видел его таким насупленным — все знали, что он шутник и добряк, но не подозревали, что когда-нибудь найдут его в гараже на мыльной верёвке. Мужчина знал, что никаким видом или голосом не наведёт на эту Эвелину страха перед своей персоной, поэтому даже не пытался выдавить из себя что-то похожее на строгость.       — Что? — скривилась Эва, смотря на мужчину перед собой как на червя в грязи.       — Ты уже взрослая…       — Хватит!       Девушка вскрикнула это сорвавшимся, злым голосом, заставив Станислава замолчать. Он понаблюдал за её бледным лицом и искрящимися чёрными глазами, пылающими бесконечной ненавистью, и лицо его немного смягчилось, пробуя таким образом задобрить дочку.       — Я понимаю, что обидел тебя, — сказал он вкрадчиво. — Но, послушай…       — Я не хочу слушать тебя! Не хочу!       Эвелина почувствовала, как сердце бьётся об рёбра молотком. От отвращения, которое она чувствовала к одному единственному человеку, вся она затряслась; её будто прижало прессом и всё сплющилось под брезгливостью и омерзением.       Она терпеть не могла, когда к ней проявляли родительскую, человеческую нежность.       Особенно от него.       — Я пришёл не для того, что бы просить прощения, — устало сказал Станислав. — Успокойся, пожалуйста.       Эвелина, поняв, что позволила себе кричать, имея привычку сдерживать подобные эмоции, замолчала не сразу, посчитав, что это будет слишком ясным «подчинением». Она тяжело задышала в ответ и из её рта пошёл морозный пар.       Если бы она могла, она бы заставила его страдать за всё то, что он из неё воспитывал. Эвелина чувствовала большой ком из смешанных чувств и едва могла мыслить о чем-то адекватно.       Отец, заметив, что ему «дают слово», поспешил разъяснить ситуацию, будто все ещё надеясь, что получит за эти объяснения ласку дочери.       — Ты теперь в большой опасности.       Эвелина невольно прикусила внутреннюю сторону щеки, и на злом лице у неё тут же заходили желваки. Она хотела ударить его по голове, привести в чувство, сказать «очнись, дурак!», но она даже не приблизилась к мужчине.       — Я должен предостеречь тебя как твой отец.       «Ты мне больше не отец!» — едва не сорвалось с губ девушки, но она удержала очередной порыв агрессии, погрузив его в своих костях.       — Я не знаю, как преподнести тебе эту информацию, но она приведёт тебя к ответу быстрее.       «К какому ответу?» — Эва была на грани взрыва всех нервов в мозге. Она захотела вырвать ему руки и разломать их пополам, как сухую ветку яблони.       Отец протянул свою волосатую мужскую руку вперед. В миг вид у неё изменился: человеческая кожа исчезла, стала чешуйчатой и зелёной и напоминала кожу ящерицы. Это были всего секунды, когда перед Эвой мелькнули острые жёлтые когти вместо ногтей; всё так же быстро вернулось на свои места, как будто сцены и не было.       — Что это? — поразилась Эва, во все глаза смотря на человека перед ней. — Что это такое?       Она отлично понимала, что находится во сне, но такого ей наблюдать ещё не удавалось. В горле застрял ком ужаса, который пришлось подавить. Во все глаза смотря на отца, она тщетно пыталась понять, словить в воспоминаниях то, что увидела только что, но пусть оно и засело в мозге, то скользило перед ней, как клюшка по льду.       — Протяни мне свою руку, — попросил отец, смотря на девушку строгими серыми глазами.       Девушка не сразу протянула ему руку. Омерзение боролось в ней с любопытством, за всплеск которого Эва всегда винила себя, как будто в убийстве.       Отец вдруг сам крепко схватил её за запястье. Эва попыталась отдернуть её, закричать, но крик возмущения так и не прозвучал.       Холодок прошёлся по ладони, вверх до локтя, и отдался по телу мурашками. На глазах у Эвелины её собственная правая рука позеленела, и из-под привычной кожной корочки вылезла блестящая чешуя. Ногти, до этого накрашенные чёрным, но уже слезшим лаком, заострились как у ястребов, и удлинились. Эвелина в безмолвии покачнулась в сторону и оторвала взгляд от руки на отца; тот стоял и спокойно наблюдал за её реакцией, и только в серых глазах сияла тоска и сожаление.       Она не успела ему что-то сказать, предъявить или обвинить. Шок был настолько велик, что Эва не сразу вернулась к мыслям и голове. Она только молча стояла, пялясь в темноту, где раньше стоял отец, а её лёгкие жгло отвратным чувством испуга.       Потом Эвелина почувствовала, что чьи-то крепкие мужские руки обхватили её и прижали к себе. Они напомнили о том, как она, ещё девочкой, каталась на руках у отца: он кружил её как на карусели, и она со всех сил держалась за его плечи, чтобы не упасть.       Эва невольно обвила руки вокруг шеи Манджиро, чудом устоявшего на углу крыши магазина и держащим равновесие. Девушка в его руках не двигалась и, кажется, была мёртва, но потом Сано почувствовал под случайно охваченными под футболку руками, сидящими на талии Акимовой, что её тело начинает нагреваться, причём до не совсем нормальной температуры. Едва удержав равновесие, чтобы не рухнуть вместе с невинной на тротуар в нескольких метрах под ногами, Майки наблюдал за скрывшимися в серых облаках чудищах. Душу разъедали сомнения и тревога.       Эвелина глубоко вздохнула, наконец почувствовав приятно щекочущий лёгкие воздух. Головная боль как будто прострелила ей череп: мозги трещали в голове, и она как будто чувствовала, что они шипят и варятся. Она привыкла к головным болям в своём постоянном стрессе; к тому, что боль почти невозможно успокоить таблетками или сном, поэтому смирилась, почувствовав эту пульсацию внутри головы снова. Нос уловил незнакомый аромат чужого тела: мужской одеколон, смешанный с потом и кровью.       Акимова резко раскрыла глаза и обнаружила, что её держит на руках кто-то с красивыми, платиновыми волосами. Лицо она увидела не сразу. Единственным обладателем подобных шикарных волос Эвелина знала Василису, кудряшки которой сами завивались и мучали обладательницу; но волосы, которые она видела сейчас, были густыми и прямыми, красиво спадающими до плеч. Они напомнили, что когда-то она имела такие же, не обломленные и не выцветшие, ласковые локоны.       Майки, заметив, что девушка открыла глаза, забоялся, что она опустит взгляд вниз, а увидя высоту и прохожих испугается и начнёт кричать. Он знал по Эме, что подобное вполне могло случиться; Эма, конечно, была стойкой девушкой и он её любил, но девчачьи характеры всегда были для Манджиро неразгаданной загадкой.       Поэтому, в данной ситуации, совсем не зная девушку, лежащую у него на руках, он старался быть осторожным. Сано аккуратно двинулся назад, потянувшись одной ногой, а потом уже второй. Он старался не обращать внимания на прохожих, проходящих мимо и смотрящих на него удивлённо. Он знал, что со стороны выглядел не совсем адекватно и правильно: парень, стоящий на крыше с девушкой в руках в любой стране вызвал бы какие-то эмоции у прохожих.       Когда он шагнул на ровный асфальт, Эвелина, до этого не двигающаяся, самостоятельно спрыгнула с чужих рук, но тут же об этом пожалела, почувствовав ужасные боли по всему телу и тяжесть головы на плечах. Чувствуя себя скомкано и убито, она покачнулась в сторону и, провисев на пятках пару секунд, встала ровно.       Майки, наблюдавший за девушкой и заметивший, как она еле держится на ослабленных ногах, ступил к ней и осторожно взял за плечо. Терпения у него было много, особенно когда перед ним стояла обессиленная девушка, а вокруг творился какой-то пиздец.       Эвелина почувствовала на плече крепкую хватку и, выдохнув, пришла в себя. Кровавое лицо Сано, его платиновые локоны, если и испугали её, то на мизерном уровне. Впрочем, ей было сейчас совсем плевать на то, кто перед ней стоит, потому что воспоминания о прошедшем дне, как при пробуждении после комы, обрушились грудой кирпичей на её голову.       Она вспомнила то, как болела у неё голова от постоянных капризов Арины, когда они были в гостях у Василисы; как они встретили некого Майки, которого сестра готова была «боготворить». Когда Эвелина вспомнила о Майки, то представила себе вампирское лицо в тёмной подворотне, и от этого лица по коже прошёлся табун мурашек.       Эвелина неосознанно встрепенулась, проморгалась и взяла себя в руки, обнаружив на себе тревожный взгляд тёмных глаз.       — Ты в порядке? — спросил Майки, и про себя ругнулся, что слова прозвучали не так, как в его голове. Эвелина, выглядя рассеянно и чувствуя, что ноги подгибаются, ответила:       — Вполне.       Голос оборвался на полуслове и стал хриплым. Майки схватился за плечо сильнее, и когда Эвелина уже едва не рухнула на бок, придержал, полуобняв.       Эва, при всей своей апатии к боли, чувствовала себя пьяной. В мозг будто ударило что-то терпкое, похожее на чернила гелевой ручки, и она чувствовала, как эти чернила текут по кровеносным сосудам тёплыми и липкими струйками.       Девушка высвободилась из рук парня и опустилась на стальную крышу, задыхаясь, будто ей недоставало кислорода; до сих пор перед ней кружилось серое небо. Она начала ощупывать своё тело, в пустых попытках найти рану и понять, что течёт сейчас по её венам скоротечно и заразительно.       Когда Эвелина коснулась груди под футболкой — там, где было сердце — то почувствовала подушечкой пальца, что кожа на этом месте покрыта тугой коркой. Протянутая отцу во сне рука предстала перед ней во всей красе; Эвелина вдруг так испугалась, что на глаза накатились слёзы.       Будто издеваясь над своим страхом, бурлящим внутри, девушка полезла рукой под футболку, чтобы убедиться, что кожа на груди действительно поменялась. Она обнаружила, что внутри раны какая-то жидкость, похожая на гнойник; сверху же рана больше напомнила корочку крови после ранения, а не чешую ящерицы, но Эвелина была совсем неуверенна в своих выводах.       — Что произошло? — спросила девушка, вонзив в Манджиро холодные глаза, так что он почувствовал себя обязанным рассказать о случившемся во всех подробностях.       Парень немного поразмыслил над тем, что сам понял из произошедшего, и понял, что ничего не понял. Пусть девушка и выглядела отчасти апатично, то была в такой же растерянности, как и он сам. Сано подумал, что такими шагами навряд-ли добьётся желаемого ответа, когда никто, очевидно, не знает, что он делает в Санкт-Петербурге. Но попытка всё же была.       Его начало раздражать, что Акимова смотрит на него так, будто он был её личным охранником и не смог защитить от чего-то.       Но он быстро засунул раздражение в задницу и слегка улыбнулся на деле.       — Тебя ранил вот тот тип, — сказал Майки, указывая себе за спину, где лежал, раскинув ноги и руки, Ур.       — Откуда он тут взялся? — оскорбленным тоном поинтересовалась Эвелина, проследив за пальцем Майки.       — Без понятия, — незаинтересованно протянул Сано. — Только какой-то он странный. С ним был ещё один, но он ушёл.       Эвелина поднялась с места и слегка покачивающейся походкой прошла к Уру. Она нахмурилась, увидев его острое мужское лицо и стекающие со лба тёмные капли крови, собирающие из себя большую лужу на крыше. Рядом с ним, как собака перед умирающим хозяином, во всю свою длину лежала толстая серебряная цепь, скрутившаяся змеёй.       Кажется, чувство обмана приелось к Эвелине слишком сильно, чтобы верить в собственные глаза. Ей нужен был человек рядом — не такой, как Майки — которому она бы доверяла и который, увидев типа в белом плаще, тоже бы сказал, что он его видит.       Пока что для Эвы Майки был мутным чуваком и она не спешила ему довериться. Более того, она помнила возгласы Арины, и какой бы сестру не считала, то к Майки сожаления не чувствовала. Из Японии? Тогда она из Испании. Что может заставить верить в такой бред?       — А как мы оказались здесь, а не на земле?       Майки имел человеческую особенность — перенимать настроение, если у собеседника такое же хреновое.       Всего пару минут назад он чувствовал себя намного уверенней, чем сейчас.       Кенчин часто говорил ему о том, что вестись на провокации нельзя, и всегда надо быть внимательным. Но ситуация, которая происходила вокруг него, волновала Сано так сильно, что он терял последние ниточки, способные сдержать его нервы и нетерпение.       Он, конечно, не знал, что в случае стоящей рядом Эвелины грубость была защитной реакцией. Он думал, что она только с ним такая недовольная и чёрвстая, но ему только показалось.       — Лучше задай вопрос полегче, — сказал в ответ юноша. — Я понимаю столько же, сколько и ты.       Эвелина, чувствуя, как гордость внутри оскорбленно зашипела на Майки, не нашла другого вопроса. Все они были сложными, если оценивать по школé.       Непонимание боролось в ней с требованием объяснить ситуацию, в которой она находилась. Девушка не знала, как вести себя — сдержаться, дать этому дурачку по роже, или, может, спрыгнуть с крыши? Несмотря на то, что последний вариант нравился ей больше всего, она попробовала взять разрывающие её чувства в крепкие узда.       Так, значит, этот пацан не знает, что случилось? Кто же тогда расскажет ей, что произошло?       — А где Арина?       Каким образом Эве удалось вспомнить про двоюродную сестру она и сама не знала. Это была просто мимолётная мысль. Она даже не успела подумать о том, что Майки мог не знать имени девочки — просто сказала, как это пронеслось в её голове. Ведь именно Арина встретила Майки в подворотне; именно она кричала как чокнутая и призывала Эвелину вызвать скорую помощь.       — Она… её забрали.       — Кто?       — Другой, такой же, как этот. — Майки снова кивнул в сторону Ура и задержал взгляд на глазах Эвелины. — Прости, я не успел ничего сделать.       Ужас сказанных слов дошёл до Эвы не сразу. Она продолжала держать с Майки зрительный контакт, когда до неё с волной тревоги дошло — двоюродная сестра пропала.       Перед ней вдруг предстала мать, смотрящая на неё злобными, огорчёнными глазами, и всё нутро у Эвы содрогнулось при одной только мысли, что ей придётся сказать о пропаже именно матери.       — Это что, шутка такая? — угрюмо выразилась Эвелина.       Майки вздохнул. Как ему доказать такой странной, вспыльчивой особе, что он говорит правду? Ещё когда она смотрит на него из-под лобья так злобно?       — Для шуток, по-моему, сейчас нет времени, — серьёзно возразил Манджиро. — Проверь сама.       Он прошёл мимо Эвелины и тела Ура, около которого уже сгустилась огромная бордовая лужа, и посмотрел вниз — в подворотню, в которой очнулся. Эвелина тоже, держась на расстоянии от парня, недоверчиво заглянула вниз и увидела, что мусорные баки лежат на боку, а мусор вывалился из них; в воздухе витали «изысканные ароматы» дохлятины и гнили. В вонючих кучах Эвелина копаться не хотела, а Майки уж слишком явно намекал, что «проверить самой» можно только так. Она покосилась на него с оскорбленным видом и увидела, что ему вовсе не смешно — наоборот как-то тоскливо.       — Что значит «забрали»? — колко спросила Эва. — И почему Арина тебя знает? И почему ты знаешь меня? Ты кто вообще такой?       Слова бежали, как по ручейку, изо рта. Уставшая, запутанная сложившейся ситуацией, девушка не скрывала раздражения. Как бы она не хотела признавать этого в своей голове, она была испугана заявлением Майки. Не понимала Эвелина и того, что её защитной реакцией являлась грубость и агрессивность, которая днями собиралась у неё в теле и выплескивалась по самым мелким поводам, которые такого отношения к себе, зачастую, не требовали.       Майки же воспринял обращение так, будто она говорила так только с ним, чувствовала неприязнь только к нему.       — Манджиро Сано, — просто представился Майки, решив, что последней его попыткой для уравновешения дружеских отношений будет мягкая улыбка, показывающая, что он не настроен на зло. — Можно просто Майки.       Эвелина, впрочем, приняла улыбку со скепсисом.       Имя человека её не смутило и она не рассмеялась с него только потому, что для ушей имя это звучало непривычно. Она считала такое поведение ребяческим и глупым, поэтому просто ждала продолжения фразы.       — Ту девочку я видел впервые в жизни, — заявил новый знакомый. — Как и тебя. Я жил до этого в Японии, в Токио. Разве по мне не видно?       Он снял чёрный плащ, который защищал его от поднявшегося над Питером холодного ветра, и остался в футболке. Манджиро показал Эвелине спину плаща, где в вертикальную линию золотыми иероглифами расположилось название его банды.       Эва не владела японским, не увлекалась азиатской культурой, да и, в общем, не собиралась. Она внимательно просмотрела надписи, спокойно предоставленные ей на рассмотрение, и вдруг вскинула брови, покосившись на Майки.       — А это что за своеобразный японский символ? — спросила она и указала на красиво вышитый крест с подогнутыми концами.       Сано проследил за указанием пальца и ничуть не смутился.       — Это название моей банды, — ответил он. — «Токийская свастика». Я был её лидером.       Юноша не думал, что ему так скоро поверят, но, впрочем, говорил так серьёзно, что Эвелина едва не поверила, что где-то в Токио существовала банда с подобным названием, а стоящий перед ней человек был её лидером.       — И что привело тебя в Санкт-Петербург? Доза снюса?       — У нас у самих этого навалом, — скучающе протянул Майки. — Я попал сюда случайно. Не помню, что было до этого; знаю только, что очнулся во-он там, — он указал пальцем в темноту мусорных баков.       — И ты уверен в том, что такая случайность могла произойти? — Глаза Эвелины так и искрились усмешкой.       Манджиро пожал плечами, промолчав. Эвелине вдруг подумалось, что перед ней стоит уличный сумасшедший. Со сколькими такими она общалась на остановках, когда ждала автобус? Но что-то в ней сигнализировало о серьёзной ситуации, в которой не время для шуток.       Эва привыкла относиться ко всему окружающему со скепсисом, но доверяла себе и своим глазам. Она подметила то, что перед ней лежит окровавленное тело мужчины; что она непонятно каким способом стоит на крыше местной «Пятёрочки»; и, конечно, странный Манджиро Сано, заверяющий, что он из Токио и попал в Россию случайно, разговаривая при этом по-русски, как будто родился в соседнем доме.       — Скажи-ка что-нибудь по японски, — предложила она, хитро сузив глаза.       Майки насупился, что его продолжают проверять, как товар на подлинность. Он открыл было рот, чтобы произнести на родном языке банальное «привет», но вместо этого изо рта вырвался незнакомый даже ему звук, как будто язык стал жидким и не послушался его намеренно.       Удивлённый и униженный перед девчонкой, он сложил руки на груди, став похожим на ребёнка, которому не купили мороженое. Кенчин знал, что делать при таких случаях, но Эвелина только звонко расхохоталась. Ей вдруг стало так смешно, как не было давно; она со злорадным видом отошла подальше, потому что Майки уже начал вытираться от попавших ему на лицо слюней.       — Иностранец столетия, — выдавила она, потом вытерла слезы смеха с глаз и почистила охрипшее горло. — Ясно. Так ты всё-таки из Токио? — И в голосе Эвелины вдруг больше не звучало насмешки, вернулась привычная угрюмость. — Вот дела.       А веселье прошло потому, что ей в голову с новой силой стукнула головная боль, отличавшаяся теперь от ранних слишком сильной пульсацией. Ладони самостоятельно сжались в кулаки, чтобы сдержать крик; от боли завибрировал как при звоне будильника мозг. Девушка чувствовала, как череп надувается, тяжелеет на её плечах, и в конце концов становится таким тяжёлым, что она оседает на стальную крышу и как в клещах стисывает голову, боясь, что она отвалится.       Манджиро наблюдал за чужими мучениями слегка опешив. Ему ещё не удавалось видеть, что бы эмоции на лице человека так быстро менялись ‐ как по щелчку пальца. Он поспешил к Эвелине, взял её за плечо и застыл, не зная, что предпринять.       Её глаза были зажмурены, челюсть плотно сжата, ладони давили на виски с такой силой, что кончики пальцев побелели. Манджиро отметил в голове, что особа перед ним — не совсем обычная, и было в ней что-то, что в девчонках он ещё не замечал. Она не кричала от боли, хотя было видно, что легче уж было закричать, чем терпеть; она не просила его помочь сделать что-то и была, видимо, уверена, что боль пройдёт.       И он не завидовал и, конечно, не чувствовал неприязни. Ему было просто любопытно.       Эвелина осторожно разняла руки, когда пульсация внутри мозга закончилась. Она оторвала ладони медленно, в любой момент собираясь вернуть их в обратно к вискам. Но боль не вернулась и успокоилась. Эва глянула на мужскую ладонь на плече, повернулась и встретилась взглядом с Манджиро, лицо которого находилось в нескольких сантиметров от её.       — Часто у тебя такое? — спокойно поинтересовался парень, сидя на корточках.       — Каждый день, — небрежно бросила Эвелина, в попытке встать на ноги, что у неё, к сожалению, не получилось.       Боль в теле прозвенела в ушах. Господи, как она устала! Сидит перед незнакомым парнем едва не разваливаясь от боли в костях, и чувствует себя обессиленной, будто из неё выпили все эмоции и энергию, а он смотрит на неё печальными глазами. И вроде ей сочувствуют — Эва всегда хотела, чтобы её поняли, а именно это и светилось в глазах Майки, будто он тоже чувствовал подобные боли каждый день. Но вот, что её раздражало — невозможность повлиять на свою силу воли, встать с этой чёртовой крыши, может, добраться, наконец, до земли и послать к черту боль в спине, ногах и руках. Ведь ей так хотелось домой, хоть куда-то, где не видно это идиотское хмурое небо и не дует холодный ветер!       Она хоть собиралась ползти на четвереньках, лишь бы эти мучения кончились.       И Эва не хочет волноваться об Арине. Это, конечно, ложь.       Всё казалось Эвелине кошмарным сном, где тревоги реальной жизни исполняются, а все чувства при этом усиливаются и заостряются.       Манджиро убрал руку с плеча Эвелины, и оба синхронно поднялись с места, встревоженные ударившим с небес гулким громом. Над Питером сгустились тёмные тучи, готовые вот-вот взорваться ливнем и кидать фиолетовые молнии, сотрясая землю. Небо переливалось в частых трещинах, проходящих на скорлупу яйцá, ярким жёлтым светом — как будто солнце спускалось к городу и собиралось ослепить его лучами. Поднялась настоящая буря: редкие деревья начали крениться под натиском ветра, вдалеке запищала сирена, значащая только одно…       — Пора валить, — константировала Эва, а Сано в ответ согласно кивнул, но оба продолжали с открытыми ртами наблюдать за поразительно быстрым потоком чёрных туч и сверкающим между ними, как в трещинах скорлупы, жёлтым светом.       С высоты было хорошо видно, как люди бежали в свои дома, а водители на дорогах заторопились. С проезжей части донеслись сигналы, какой-то подозрительный грохот; Эвелина оглянулась на городской парк и увидела, как одна из берез там намеревается сломаться надвое из-за ветра, дующего с невозможной силой и неся с собой пыль и грязь.       Эвелина обернулась к Манджиро и громко сказала ему сквозь воющий ветер:       — Оттащи тело к краю крыши!       При этом она указала на Ура. Майки, не задавая вопросов, поспешно схватил мужчину за руку и потащил к углу крыши, как и было сказано; за трупом потянулись кровавые пятна.       Эвелина тем временем, сопротивляясь порывам ветра, схватила серебряную блестящую цепь, изрядно испачканную в крови Ура. Цепь оказалась на удивление лёгкой в её руках, хотя на вид выглядела тяжёлой и неподъёмной. Это облегчило «план», и без того состоявший из одних сплошных фортун.       Но что-то вдруг привлекло её рассеянное в миг внимание. Пропитанная жидкостью бумажка плавала в луже крови, любезно оставленной после Ура, подобно самодельному кораблику. Эва понимала, что сейчас совсем не время для таких мелочей — мало ли, что это за штука, ведь сейчас в них с Майки ударит какая-нибудь молния! Но девушка заупрямилась любопытству и присела на корточки, чтобы рассмотреть бумажку поближе.       Брезгливость преследовала Эву с ранних лет, но сейчас, лезя пальцами в липкую кровь, она чувствовала не только отвращение, но и тревогу, возрастающую с каждой секундой. Когда между указательным и безымянным пальцами стала зажата влажная бумажка, размером с визитную карточку, Эвелина смогла рассмотреть на ней крупные жёлтые буквы и смешное лицо клоуна. «В ЧЕСТЬ ДНЯ ЗАЩИТЫ ДЕТЕЙ! ЦИРК, АТТРАКЦИОНЫ! А ещё сладкая вата, мороженое, попкорн!..»       Эвелина уставилась на бумажку. Она вспомнила, как сильно хотела сходить на этот праздник Арина, что собирала подобные листики со всех возможных магазинов и постоянно махала ими перед носом Эвы, будто та должна была завидовать этим «богатствам».       Стоит ли надеяться, что эта бумажка была потеряна не Ариной?       А кому нужен адрес аттракционов, кроме как не девочке с шилом в заднице, если все и так знают, что День защиты детей из года в год проходит в центре города?       — Сделано, — отвлёк Эву голос Сано. — Помочь с цепью?       Эвелина перевела на Майки задумчивый взгляд, не сразу поняв после глубоких раздумий, о чём идёт речь. Потом она сжала цепь до побелевших костяшек и поднялась с корточек, а окровавленную бумажку положила в карман шорт к зажигалке.       — Сама, — бросила девушка, подошла к лежащему Уру и начала привязывать к его левой ноге цепь, то и дело укрепляя её резкими движениями, чтобы часть горечи, что появлялась в обессиленном теле, выплескнулась волнами.       Эвелина закинула цепь вниз, к мусорным бакам, так, чтобы она тянулась через всю крышу. Цепи на эту широту хватило, и то, она свисала до самого асфальта и больше. Тут рухнули первые капли сурового дождя с желтовато подсвечиваемых туч; Эвелина решила поторопиться. У Майки, кажется, тоже не было желания стоять под открытым небом. Хаус — странные звуки с улицы, воющий ветер — продолжали выводить Эву из себя.       Но и на то был мир, чтобы раздражать её. Разве это не весело, когда надо спрыгнуть с десятиметровой высоты, держась при этом за цепь, и не разбиться?       Эвелина схватилась за цепь так крепко, как могла, и спрыгнула с крыши. Толстая цепь заскользила в руках; ладонь пронзила острая боль, и Эвелина, выпустив цепь из хватки, камнем полетела в кучу мусора, смягчившую падение.       Девушка разомкнула глаза и увидела, как Манджиро с несвойственной для людей в подобных ситуациях задорностью спустился следом. На его лице, пока его руки больно скользили по железной цепи не отобразилось ни одной эмоции. Он тоже выпустил цепь, но спрыгнул на асфальт намного аккуратней, чем Эва; та устало лежала среди упаковок с протухшими продуктами с таким видом, словно ей тут и было место.       — Что будем делать с цепью? — спросил Майки, подходя к Акимовой и заглядывая ей в лицо. — Оставим её и этого мужика здесь?       Эвелина вздохнула. Она перевела мутный взгляд на Сано и показала, что ей совершенно плевать, что делать с цепью и мужиком. В глазах сияла такая страшная усталость, что юноша решил, будто ещё чуть-чуть — и она умрёт.       — Не думаю, что кто-нибудь когда-нибудь явится сюда, — сказала она едва не шёпотом. — Оставим это здесь. Всё равно мужик мёртв. Тем более на крыше, а мы его оттуда больше не вытащим.       — Я бы не был сильно уверен в том, что он мёртв, — возразил Манджиро. — Честно говоря, не думал, что удар будет настолько силён.       Несколько секунд она пусто смотрела на него, как будто в чем-то подозревала и пыталась выявить подтверждение её подозрениям. Ничего, впрочем, не найдя, она обнаружила в себе силы подняться на ноги, отряхнуться от мусора и возненавидеть себя за то, что футболка пропахлась прокисшим молоком насквозь. Когда Эвелина подумала о дýше и холодной воде, с неба раздался ужасающий звук, не схожий с обычным громом: он был таким громким, что на пару секунд оглушил.       И полился страшный, стеной заслонивший улицу ливень. Капли были сильными и тяжёлыми, били по спине, голове и плечам. Эва закинула голову, увидела золотые просветы сквозь тёмные тучи, быстро плывущие над городом и подворотней. Ветра в этом узком пространстве не было, но когда ребята вышли на тротуар, то обнаружили явление, которое вполне можно было назвать апокалипсисом. По дорогам и дорожкам ручьями текла вода, машины разбрызгивали лужи и торопились куда-то; в парке неподалёку, рядом с лавочками и бордюрами, ветер склонял деревья на бок и качал их, точно намеревался оторвать с корнем. Было так холодно, что никакая куртка бы не помогла, и Эва снова ощутила холодную зиму вместо тёплого лета.       Дрожа с ног до головы, Эвелина страшилась одной только мысли о том, что могло происходить сейчас вокруг. Она решила не думать об этом, потому что знала, что сойдёт с ума, если будет стоять здесь и размышлять об апокалипсисе. Она повернулась влево и вправо, будто стоя перед сложным выбором, решившим её судьбу, а Сано терпеливо ждал, потому как ничего не знал в городе и предложить убежище не мог.       — Идём, — шепнула вдруг Эвелина, и, последний раз бросив сжигающий взгляд на магазин, в котором просила кассиршу позвонить в скорую помощь, развернулась к нему спиной и побежала по освещённой жёлтым светом с неба тропинке.       Манджиро побежал следом, не успевая оглядываться по сторонам и рассматривать незнакомый город.       Он лишь молча надеялся, что доверился тому человеку, который нашёл бы общий язык с Кенчином.