бабочки живут под рёбрами

Ноги несут его сами. Осознанных усилий в этом ноль, а то и меньше. В голове слишком пусто, и от этого только страшнее. Он знает, что он там, что теперь он там навечно, а может быть и всегда был, просто чертов доктор был прав… По пищеводу поднимается тошнотворный комок, и спустя секунду из пустой темной подворотни доносятся не самые приятные звуки. Блевать нечем, наружу просится только жгучая желчь. Он не ел уже… пару дней, неделю? Он не знает, все произошедшее смазалось в грязную, мелькающую разрозненными, омерзительными вспышками мешанину. Возможно, ему следовало остаться в Зазеркалье, с Женей, с Томой, а не бежать от них. Остаться, вместо того, чтобы соврать, что с ним все в порядке. Володя зло трясет головой, встав посреди улицы. У них и без него сейчас проблем достаточно. Еще один больной на голову им точно там не нужен. Изнутри медленно и неотвратимо поднимаются волны паники. Ему приходится стиснуть зубы и сжать кулаки, чтобы хоть как-то себя заземлить, но это мало помогает. Словно сознание отделяется от тела, словно он опять… Володя тихо, протяжно воет сквозь стиснутые зубы. Он ведь просто хотел спокойно жить, даже не надеялся особо ни на что. Нет, это жалкая ложь, он надеялся, что весь этот кошмар остался позади, сгинул в темных клетках лечебницы. Но один день вскрыл всю эту грязь, выпустил наружу, словно гной из старого нарыва… Начинает рассветать, бледный серый свет озаряет, куда его принесли собственные ноги, словно проясняя сознание, и Володя едва не смеется истерично, видя знакомую арку, колодец знакомого двора. Он мог бы дойти сюда и с завязанными глазами. Это было то самое место, куда бы он полз на последнем издыхании. Это было то место, куда ему сейчас было запрещено приходить. Володя понял это, как только увидел обшарпанную дверь парадной, почувствовал запах ржавых водостоков и свежей краски на скамеечках. Он не мог… Он не мог позволить себе. Подняться по ступеням, постучать в ставшую уже родной облупленную дверь. Только не когда он был вместе с ним. Но от одной мысли о том, что ему сейчас придётся вернуться в пустую студию, избегать Игоря, а возможно и уехать насовсем, Володю снова мутит. Кулак ударяется в щербатые кирпичи, но он даже не чувствует боли. Как он может бросить все сейчас? Бросить, когда у него наконец есть абсолютно все, чего он когда-либо желал? Теплые объятия, просмотр футбола на старом продавленном диване, сто видов блюд из макарон, прогулки с Мухой в парке, нежные пальцы, уверенно ведущие бритвой по его шее? Мужчина вцепляется в волосы, в безумном отчаянии кружа по арке, словно зверь в клетке. А как он может пойти сейчас туда? Террорист в поясе смертника, бомба замедленного действия. Он бы так сильно желал впиться пальцами, выгрызть из себя эту гниль, вырвать тот кусок мозга, где он прятался… — Владимир! Доброе утро! Володя едва не подпрыгивает, когда за спиной вдруг раздается звонкий старушачий голос. — И вам… Зинаида Павловна, — хрипит он, медленно оборачиваясь. Бабуля деловито шаркает мимо, грозя пальцем. — Опаздываешь! Ваши-то уже с полчаса как погуляли. Володя медленно кивает, провожая старушку растерянным взглядом. Вот и куда она в такую рань… Следом от осознания сердце падает куда-то в желудок. Во-первых, они с Игорем разминулись совсем немного. Во-вторых, Игорю тоже не спится в такую рань. На это должна быть причина, и Володе даже не нужно было гадать, чтобы ее выяснить. Щеки печёт от смеси вины и стыда. Он обещал позвонить, если станет слишком опасно. Но вместо этого бросил в неведении черт знает на сколько. Заставил переживать. Но от одной мысли о том, что Игорь тоже мог бы оказаться там, испытать на себе все то же самое, внутри скручивается тугой узел ужаса. Нет, ни за что. Уж лучше пускай переживает. Хочется больно ударить себя за такие мысли. Пока он тут накручивает себя, Игорь там скорее всего не находит себе места: сколько его не было, сколько он не выходил на связь? Володя тянется к внутреннему карману куртки, и его рука зависает на полпути. Он же остался без телефона. Даже написать, что с ним все нормально, он сейчас не сможет. Нос улавливает едва ощутимый, но до боли знакомый запах красного Винстона, и мужчина вздергивается всем телом, словно ищейка. Его мог бы курить кто угодно, на любом этаже, в любой квартире, но Володя знает, чьи пальцы сейчас сжимают фильтр. Игорь бросил курить почти полгода назад. Ноги снова сами несут его. Через злосчастную арку, через двор-колодец, мимо свежевыкрашенных скамеечек, прямиком к обшарпанной двери. Игорь взрослый, умный человек. Он всего лишь должен все рассказать. Он не имеет права лишать его выбора. Игорь решит сам, что с ним делать. Руки начинают дрожать, когда он берется за ручку двери, чтобы зайти в пропахшую стариками и затхлостью парадную. Руки, покрытые засохшей корками кровью. Пытаясь сделать хоть что-то, хоть как-то все исправить, Володя замирает у подножия лестницы. Остервенело принимается тереть ладони друг об друга, дерет зудящую кожу ногтями в попытках соскрести бурое крошево. Рваный полувсхлип-полусмешок вырывается непроизвольно, когда взгляд падает на бурую от крови куртку. Во рту встает вкус желчи вперемешку с железом. Бежать назад он себе запрещает. Вместо этого он бежит вверх по лестнице, вперед, не давая себе времени передумать. Не заперто. Этот факт проносится в мыслях и исчезает, потому что пальцы уже машинально провернули ручку двери, оказавшейся открытой, и теперь нужно всего лишь перешагнуть порог... Володя натыкается на яркий даже в полумраке прихожей взгляд широко распахнутых глаз. И застывает, не в силах сделать больше ни одного шага. — Я… — вырывается хрипом из его сжатого горла и умирает в тишине квартиры. Он не имеет сил выдержать этот встревоженный, мечущийся по нему взгляд, но и не в силах не смотреть в ответ. Он не готов увидеть сейчас отвращение, разочарование, или, хуже того, страх на лице Игоря, но примет их, как должное. И тогда можно будет спокойно развернуться… — Живой. Пузырь давящей тишины взрывается тысячей осколков, и вместе с ним бедное сердце Володи, когда горячее, твердое тело врезается в него будто в попытке сбить с ног. — Живой! — дрожащий смех Игоря обжигает шею, пока мужчина прижимает его к себе так, словно пытается сломать пару рёбер. Володя позволяет себе просто закрыть глаза и, дрожа всем собой изнутри, окунуться в запахи стирального порошка, собачьей еды и чертового Винстона. Он бы позволил Игорю сломать пару рёбер, хоть все ребра, а потом достать его кровоточащее сердце и делать с ним что угодно. Потому что не было более надежного места во всем мире. — Прости, — рвано шепчет он в теплый висок. — Прости, прости… Колени подгибаются сами, и несмотря на попытки Игоря его удержать, Володя сползает из его объятий на пол, жалко прячет лицо в его животе, цепляясь за футболку, продолжая шептать это дурацкое пустое слово, пока не начинает задыхаться. Он извиняется за все: за то что пропал, за то, что не позвонил, за то, что заставил волноваться, за то, что сделал и не сделал, за то, что испачкал футболку… Нежные пальцы зарываются во всклоченные волосы, обрывая бешено мечущиеся мысли. Гладят затылок и вдруг несильно тянут за ухо. Володя жмурится с силой, понимая, что сейчас просто позорно разревется. Игорь молчит, но его взгляд ощущается кожей, каждым обнаженным нервом. — Я убил его. Он говорит на опережение, чтобы Игорь не успел ничего сказать, ничего, о чем после пожалеет. И уже не может себя остановить: — Рубинштейна. Сломал ему шею, — чужое тело напрягается под руками, и горло сводит почти от ужаса, но Володя заставляет себя продолжать: — Я думал, что все закончилось, что он ушел. Но он все время был внутри. Он и сейчас здесь… Я опять позволил ему убить людей, Игорь, я… Голос подводит его, срываясь в хрип, и в следующую секунду Володя пугается громкого стука рядом, но не успевает даже открыть глаза — сильные, теплые руки обнимают его будто всего сразу, прячут его голову на груди, к самому гулко грохочущему сердцу. — Тш, — Игорь обнимает его, словно маленького, прижимает к себе крепко, и Володя чувствует его губы у себя на затылке. — Дыши. Володя не может дышать. С совершенно животным скулежом из его горла вырываются задушенные рыдания. Он вжимается лицом в безнадёжно запачканную футболку, словно пытаясь спрятаться, и позволяет себе плакать. Ревёт отчаянно, как ребёнок, обиженный несправедливостью всего мира, цепляясь за единственное, что у него осталось. «Жалкий» — жестко звучит где-то в хаосе мыслей, и Володя снова захлебывается слезами и глухой ненавистью к этому голосу. Он осознает, что Игорь мягко, бережно покачивает его в своих объятиях, и слабо всхлипывает. Слезы кончаются, но отчаяние не уходит, только немеет будто, покрывается серым пеплом. — Вот теперь дыши, — тихо повторяет Игорь, и сам начинает делать мерные вдохи и выдохи, медленно кружа ладонью по его спине. Володя не спорит. Подстраивается, слушая его дыхание, ровный стук сердца. — Вот так, молодец, мой хороший, — бормочет Игорь, и его губы снова касаются волос. Володя мелко сотрясается в бессильном смехе. Он какой угодно, но не хороший. И понимает, что сказал это вслух, когда по затылку прилетает затрещина, мягкая, но весьма ощутимая. — Дурак совсем? — бормочет Игорь, скрывая за грубостью в голосе нежность, и Володя против воли смущается, снова ощущая, насколько он все-таки моложе. — Я испачкал твою футболку, — горько шепчет он, несмотря на это, не в силах отлепиться от мужчины. — Да в жопу футболку! — Игорь не выдерживает. Он сам отрывает голову Володи от своей груди, поворачивая к себе за щеки. Володя вздрагивает, встречаясь с этим серьёзным взглядом, и предпринимает попытку снова свернуться в клубок. Но хватает одной вздернутой брови, чтобы он замер истуканом. — Ты мне все это сейчас так говоришь, будто мы в разных лечебницах лежали, — Игорь хмурится и смотрит так серьёзно, что Володя боится даже моргать. — Будто не у одного Рубика лечились? Нет, честно, ты вот сейчас ожидаешь, что я закричу в ужасе, что ты маньяк, убийца, сумасшедший, не подходи ко мне? Володь, я более чем уверен, что у тебя… У вас были причины убить тех людей, так что… Единственное, из-за чего я сейчас расстроен, это что ты не позвонил мне. Володя ловит себя на том, что не дышит. Он набирает воздух, чтобы ответить, объясниться, но Игорь затыкает его одним взглядом и продолжает свою тираду: — Но я понимаю, почему ты этого не сделал, — он морщится с досадой, поджимая губы, и Володя уже знает, что сейчас услышит. — У вас там суперкрутая команда супергероев, и один мент почти предпенсионного возраста вам только мешался бы… Он затыкает мужчину поцелуем. Отчаянным, жестким, с железным привкусом. После него Игорь смотрит ошалело, растерянно, но наконец-то молчит. — Я бы ни за что не простил себе, если бы там с тобой что-то случилось, — тихо, но уверенно говорит Володя, глядя в почти серые в полумраке прихожей глаза. — Я знал, что хотя бы останусь в живых, а остальное неважно. — Дурак… — слабо шепчет Игорь, выглядя до невозможного беззащитно. Но за ухо дергает опять совсем неслабо. — У нас же на двоих недостаточно психологических травм, да? — ворчит он, и Володя чувствует, как его уголки его губ дрожат сами по себе. — Давайте заведем новые, это же неважно! Зато будет что обсудить с психиатром, да? Игорь бормочет дальше, яростно жестикулируя, но почти все проходит мимо ушей. Володя вдруг чувствует себя легким, как шарик с гелием. Внутри становится отчего-то так хорошо, что даже затекшие ноги не портят ощущений. — И чего ты улыбаешься? — ворчит Игорь, толчком в плечо выбивая его из прострации. — Марш умываться! Куртку если жалко, я замочу, а ты набираешь ванну и отмываешься. Еще и по городу так шел… Володя поднимается следом за мужчиной, не в силах стереть с лица эту дурацкую, но абсолютно счастливую улыбку. Смотрит, как Игорь суетится, доставая полотенца. Закрывает наконец входную дверь. Ловит выпущенного из заточения спальни до одурения радостного Мухтара, позволяет обслюнявить себя с ног до головы — все равно мыться. — А это… — Игорь вдруг оборачивается со странным, задумчивым выражением лица, — тебе теперь пельмени на одного или на двоих варить? Внутри что-то тонко, ярко трескается, и Володя со смехом понимает, что в их с Мухой команде по защите Игоря ценой жизни только что стало на одного больше.