Он дал ему имя.

А дни неумолимо летели. Я вновь зашёл в кабинет Харреса. Он добродушно принял меня. «Но лишь на время» — говорил он вторую неделю подряд. «До возвращения Зендлеса» — уточнял.        Харрес вручил мне дорогой шоколад. Последний раз такой я видел когда приезжали богатые люди, в день благотворительности. Тогда у нас и появилась другая одежда, кроме блеклой устаревшей формы.       Я ломал плитки шоколада в круглую миску. Чай, что заварил для меня врач, остывал.         — Как ты себя чувствуешь? — Задал привычный вопрос Харрес.         — Всё в порядке.         — Ну что? Ты нашёл человека, которого можешь назвать хорошим? Исключительно в твоём понимании.        Те две недели, что я пробыл в клинике, посещал Харреса. Он дал мне задание: «найти человека, которого я назову по-настоящему хорошим». Пред ним предшествовал вопрос «кого ты можешь назвать хорошим человеком?». И я начал перечислять качества, которые редко находил в себе. Только вот, молчал, когда меня спросили «а кого ты считаешь таковым?».         — Да. Это ты, Один, Зоя, Лек и Эдерхардт! — Резво ответил я, спустя долгое время. Ответ затруднялся сначала, но теперь я точно знал, что он верный.        Глаза врача загорелись сильным пламенем. Показалось, что даже проступили слёзы.         — А почему ты в этот список внёс Эдерхардта? Вы ведь встречались только один раз.         — Вообще, два. Мы действительно встречались с мужчиной уже два раза. К тому времени. Я шёл к кабинету Харреса, а Эдерхардт стоял у стены, будто выжидая кого-то. Диалога у нас не завязалось, но он подбадривающе мне улыбнулся.         — Эдерхардт помог мне. Помог многим. Про него так говорят. Он хороший человек. — Лаконично объяснил я.       Зендлес почти убегал от набрасывающихся на него детей. Они хотели его обнять, но тот отмахивался и быстро уходил ко входу во взрослое отделение. В руках он держал большую набитую сумку.        — Зендлес такой занятой. — Сказала Зоя, раскрашивая карандашами белый чистый лист. Она просто рисовала круги.         — Ага. — Согласился я, покачивая головой. — Наш план в силе?        — Наверное. Лек! Ле-ек! — Крикнула она в коридор, прикрывая рот ладошкой справа.        Коридор оживился быстрыми шагами. Но не Лека, а медсестры Илан, что быстро успокоила Зою. Она вернулась в комнату отдыха и вновь села рядом со мной. Вскоре пришёл и Лек, сел на одну кровать со мной, и ожидал дальнейшего. Ещё позже вернулся Один. В руках он держал большую ажурную шкатулку с красивыми аккуратными узорами по бокам.        — Я тут думал как нам ключи украсть. Но всё же, красть плохо. А договориться можно всегда. — Один демонстративно протянул шкатулку нам, представляя возможность заглянуть внутрь. — Подкупим этим охранника. Дон коллекционер, он не откажется от редких монет!        Шкатулка была ими забита. Более тридцати штук точно. Будь я коллекционером, без раздумий согласился. Работу дипломата мы оставили Одину. Я и Лек договорились проследить за ситуацией, дабы не быть пойманными. Зоя взяла малую часть работы дипломата — подговаривать детей к побегу.        Бежать навсегда мы не собирались. Нам не хватало двух часов свободного времени на свежем воздухе. Его удовольствие ограничивалось высоким забором и воротами на большом замке. Также нам не хватало острых ощущений, например, бежать не вчетвером, а всем детским корпусом. Выглядело невозможно и нелепо, но слишком интересно. Наш план состоял в том, чтобы выпросить ключи у охранника Дона и всю ночь гулять за пределами больницы. Вернуться перед её обходом изнутри, притворяясь, что все дети мирно спали.        Свои риски были. Пожалуйся Дон на нас, то тем, кто старше, светит состояние на учёте несовершеннолетних, а младшим — наказание. Оно заключалось в ограничении свободного времени. Например, вместо тридцати минут урока, час.        Мы ждали всех участников плана, стоя в коридоре. Я прислушивался к происходящим мелким звукам, надеясь, что санитары не проснутся раньше положенного. Один возвращался и характерно звенел связкой ключей. Ему удалось выманить их у Дона. Детское отделение радостно завопило. Один прислонил палец к губам, показывая, что детям стоит помолчать, иначе услышат взрослые. Не хватало проблем с санитарами и Харресом.        Совсем маленьких детей до десяти лет мы решили оставить в клинике. Таким образом, состав не более пятнадцати человек.        Ребята чувствовали себя свободными. Но не я. В груди неприятно сдавило. Место, которое я видел, напоминало нечто плохое. Реальность потерялась под ногами, земля хотела впитать мои ноги. К ним будто привязали гири. Каждый шаг сопровождался болью. Я осмотрелся, но не смог увидеть чёткие изображения, мир поплыл. Силуэты детей перестали быть видимыми, теперь они превратились в чёрные тени. Лесополоса внизу, дальше берега озера, заставляла вглядываться в неё. Весь мир стал моим кошмаром. Пусть давно не видел их, но они переместились туда, куда больше всего не хотелось. В реальность. Я вспомнил те тонущие силуэты. Не повезло, что под ногами простиралось глубокое озеро. Не видно дна. Как чёрная болотная топь. Ночью оно выглядело именно так. Словно из глубины вытянется синяя разбухшая рука. Омертвлённые такие же части тела, покажется голова. Заплывшие глаза, изо рта вылезают водяные клопы, маленькими ножками бегут по синему лицу. Падают в воду, создавая сильный хлюпающий звук. Из ушей утопшего течёт вода, а позже смешивается с кровью. Всё тело укрыто зелёными водорослями. Но днём оно блестело и переливалось. Грудь сдавило сильнее, координация движений потерялась. Ноги превратились в вату, и я упал на землю, хватаясь за неё. В лёгкие будто попала вода, будто тот утопленник — я.        Очнулся я уже с мокрой тряпкой на лбу. В глаза с силой бил яркий свет. На стуле сидела медсестра Илан. А на втором стуле сидел Эдерхардт. Рядом со мной, на второй кушетке, Один. Он сочувствующе взирал на меня, поджимая губы.         — У Ганса лунатизм. Увидел его в окно, лежащего на земле. — Мужчина лгал так умело, что я даже сам поверил в свой же лунатизм. Я бы испугался, но в голову быстро вернулись воспоминания, что мы сбежали почти всем корпусом.         — Один, это правда? — Обратилась Илан к нему.         — Да! Он... — Один резко остановился, окинул меня пламенно. Он так нервничал, что чуть ли не заикался. — С первого дня.. Тут. Своего. Один врал намного хуже. Вернее, совсем не умел. Лгать он и не любил, но чтобы спасти нас всех от наказания, пришлось сказать неправду.        — Харрес знает? Разузнала Илан, взирая на меня.        — Знает. — Ответил я. Мне тоже приходилось врать, с надеждами, что Илан не расскажет врачу.        — Понятно. Эдерхардт, спасибо Вам! Снова выручаете детей. От Вас проку больше, чем от Дона. – Подчеркнула она, посмеиваясь. Один засмеялся, но быстро замолчал, прикрыв рот кулаком. Медсестра нахмуренно повернула голову, будто и не смеявшись. Эдерхардт обернулся на него. Сам улыбался, но показал строгим взглядом, что сейчас не время для того, чтобы снова обсуждать нелепость Дона и рисовать ему усы акварелью, пока он спит.        — Мне не сложно. Я доведу их до палаты, Вы не против? — Эдерхардт поднялся.        Медсестра дала разрешение. Эдерхардт вывел нас в коридор, и стал обжигать взглядом. Этот взгляд, видимо, был не злым. Как говорил Один, если разозлить его, то он пронзит холодным взором. Но сейчас взгляд Эдерхардта слегка жёг, не выражая злобы.         — Что стоите? Объясняйте, как вы вытащили весь свой корпус на улицу. — Эдерхардт залез в карман пальто, вытащил оттуда ключ, отданный охранником. — И более того, как украли ключ?        — Ганс, нам нужна правда. Говори ты. — Один взглянул на меня жалобными глазами. Таким образом, ответственности за сказанное не нёс.        Эдерхардт глядел в душу. Он ждал моих слов, но я забыл как говорить.        — Ганс. — Позвал Эдерхардт с нотой приказа. Тон сделался тяжелее.        — Ключ Одину отдали за коллекционные монеты. Он подкупил охранника. Эдерхардт мотнул головой в сторону, нервно улыбнулся и цокнул.         — Мы подстроили весь корпус, чтобы погулять. — Дополнил Один. Я кивнул головой, соглашаясь. Эдерхардт оглядывал нас поочерёдно, стараясь увидеть скрытую ложь. Ему врать не было никакого желания, поэтому никто даже не пытался.         — Даже не знаю. Сдать Дона Зендлесу и Харресу или нет. Придётся сдавать и вас, ребята. — Эдерхардт опустился на корточки, положил обе руки на наши головы. — Безопасность превыше всего.        — Не надо! Нас накажут! — Прокричал я.        — Будешь кричать, тем более. — Эдерхардт вытянулся, на секунду задумался. — Хорошо. Поговорю с Доном лично. Бегите в палаты. Через три минуты плановый обход.       Он сильно закашлялся. Шаги его направлялись на второй этаж, к охраннику.       Один тихо смеялся над происшествием. Андрю забавно усмехался, но не так сильно. Видимо, дефекты речи ему сильно мешали. «Немые» в палате тоже осмеивали произошедшую ситуацию, гоготом хлопали в ладоши, изображая комичную сцену. Один рассказал, что Эдерхардт пришёл к нам тогда, когда я упал в обморок. Он донёс меня до медпункта на руках и с самого начала придумал про лунатизм.        За время, проведённое в психиатрической клинике, произошло многое. Но больше всего меня мучал загадочный Эдерхардт. Я хотел знать больше, и часто расспрашивал про него у Харреса. Он не слишком спешил отвечать на вопросы. Что-то застревало у него в горле, и он начинал путать слова.        — Ганс. Ты чудесный ребёнок. Но прошу, тебе лучше не знать, по какой причине здесь он. — Говорил Харрес об Эдерхардте. — Всё, что я могу тебе сказать, так это то, что он не должен быть здесь. Ты на лечении, Ганс. С ним после возвращения в детский дом ты вряд ли встретишься. Он здесь навсегда, в отличии от тебя.        — Почему он тут навсегда?         — Так лучше для него. И для всех отделений. — Харрес наблюдал за бабочкой, прилетевшей в кабинет через окно. — Через восемь месяцев ты вернёшься домой.       «Вернусь домой» — фраза, которую я не понял. Только потом осознал, что Харрес говорил так про детский дом. Это место никогда не являлось для меня домом. А после жестокого убийства в невменяемом состоянии, дети будут сторониться. Я ушёл без друзей, и вернусь с врагами.        Я с облегчением посетил кабинет Зендлеса. Спустя четыре месяца, что я провёл в своём маленьком заточении, он наконец освободился от дел и занял законное место.        — Здравствуй, Ганс. — Зендлес приветливо улыбнулся, для меня услужливо отодвинул стул. — Тебе помогает лечение?       Лечение действительно помогало. Мне давали успокоительные и снотворное, от чего не преследовали кошмары. Я мог высыпаться настолько, насколько это возможно. Даже с ранним подъёмом. Тут появились первые искренние друзья, что могли встать за меня горой. Впервые я встретил добрых взрослых людей. Может, мои родители тоже были хорошими людьми?        Беспомощность. Осознание, что меня оставили у стен детского дома.         — Мне уже куда лучше. — Я сказал чистую правду.        — Правда? Я очень рад. — Зендлес натянул ухмылку, но губы дрожали. — Ты ведь уже большой. Готов узнать правду о том, как попал в детский дом?       Сознание не поверило его словам, но сердце одобрительно кричало. И я ответил также, солидарно ему. Устал от мутной пелены перед глазами, неправды, которую ел с первых ложек в детском доме. Надоели чёрствые улыбки, скрывающие истину. О моём прошлом всё время знал Харрес, и молчал. Воспитатели, участковый. С детства я распробовал вкус «услуги» незнания.         — Правда неприятная. Ты уверен? — Зендлес переминал в руках документы, сложенные в файл.         — Да. Все ведь давно знали об этом? Все предпочли молчать?        — Не будь так жесток к нам. — Он искренне улыбнулся. Подлинность его улыбки можно было отличить по весёлым глазам, если она является настоящей. — Мы не могли преподнести тебе сухую информацию. Я собрал достаточно, чтобы ты хотя бы осознал, кто ты и кем были твои родители. Я осуждающе углубился в его тёмные глаза. Под светом лампы они блестели.         — Твои родители утонули. — Зендлес мгновенно помрачнел, опустил взгляд на документы. — По информации, их машина пробила дорожное ограждение. Здесь. Над этим озером. Ты был с ними, но оказался на берегу в тот момент. Видимо, твой мозг исключил это из воспоминаний. И это.. логично.       Слеза обожгла кожу. Она была самой настоящей и грустной.         — А кем они были? — Задал вопрос я. Голос дрожал, подхватывая за собой всё тело. Мысли путались. Я вспоминал то, что забыл. Но не давал себе вспомнить это. Не хотел видеть всё своими глазами. Мне хватило услышанного.        — Твоя мама. Грейс Оберг. Об отце точной информации не нашёл. Чью фамилию унаследовал ты — неизвестно. Грейс Оберг. Значит так звали мою маму. В тот момент хотелось увидеть её хотя бы на фотографиях. Узреть, как мы похожи. Какой она была.         — Тогда тебя записывали в группу детского сада. Твои документы взяли с собой, и они утонули вместе с родителями. Твоё имя и фамилия неизвестны. Но ты теперь Ганс. Ганс Оберг? — Зендлес старался придать мне уверенности.         — Как машина моих родителей пробила ограждение? Это ведь невозможно.        — Твой отец потерял управление. Кто-то выстрелил ему в голову. Слишком чёткое попадание, возможно, сделанное впритык. Или.. умелой рукой. — Зендлес протянул мне файл. — Посмотри на свою маму. Только её документы удалось отыскать.       На фотографии паспорта представилось женское лицо, так похожее на меня. Я видел почти неотличимые сходства. Похожий разрез глаз, форма губ. Фотография сделана в чёрно-белом цвете, но чутьё говорило, что у неё голубые глаза. Как мои.         — Почему я потерял память? — Слёзы падали на файл и скатывались с него на мои брюки, оставляя мокрые следы.        — Держи. — Зендлес передал в руки ещё одну бумажку.       Бумага являлась подобием анкеты. Моей. Ганс, 12 лет. День рождения 15 сентября. Диагноз: параноидальное расстройство личности, диссоциативная амнезия, диссоциативное расстройство личности. Я пару раз окинул Зендлеса взглядом, а он наблюдал за мной через толстые линзы очков. Его руки сложены в замок, закрывая рот. Я снова и снова перечитал слова, написанные в карточке. И не хотел им верить.        — Теперь ты знаешь правду. Она слишком неприятная?        — Да. Но я принимаю её. Это лучше, чем жить в неведении. — Я выдохнул и протёр щёки от слёз.        Один расчёсывал волосы Эдерхардта. Мы заставили его стать нашей моделью. Один, видимо, хотел попробовать себя в роли парикмахера.         — У него есть ножницы в руках? — Спросил Эдерхардт, медленно мотая головой в стороны.       Я отрицательно помотал головой.  — Хорошо. Эдерхардт сто раз пожалел, что согласился посидеть с нами в кабинете Доктора Зендлеса. Он сидел на полу, согнувшись. Один стоял на коленях позади с расчёской в руках, корча лицо для Зои, которая даже не смотрела на него. Он сильно расстраивался, не замечая реакции. Я же следил за процессом.        Когда Один убирал длинные густые волосы Эдерхардта от ушей, показывалась серьга на правом ухе. Зоя впервые отвела взгляд, презрительно поморщилась в сторону Одина, и вновь отвернулась. Одину наскучило быть парикмахером, и он снял с плеч Эдерхардта пальто.        — Скоро я не выдержу и сбегу. — Проворчал Эдерхардт. — Что на этот раз?         — Тут жарко. — Один коварно подмигнул мне, говоря фразу медленно, протягивая каждую букву.       Зоя усмехнулась, перелистывая страницу книги. Она иногда поглядывала на Эдерхардта. Он же смотрел на неё с надеждой, веря в то, что она остановит Одина. Но тот не собирался прекращать.       Эдерхардт поднялся с пола по приказу Одина. Тот чувствовал себя настоящим командиром. Эдерхардт замычал, предположительно, от боли, но тут же выпрямился. Мы остановились, прослеживая его действия. Дыхание замерло, в комнате наступила истинная тишина. Мы испугались за него, только молча наблюдали за его лицом.         — Старею. — Эдерхардт расплылся в улыбке, выпрямляясь. Выпрямив спину, он стал ещё выше.       Один махнул Зое рукой, и та сказала Эдерхардту уставиться в стену. Он подпёр лоб руками, таким образом не касаясь стены. Эдерхардт нервозно дёргал ногой.        Я запрыгнул на плечи к Одину. Тот прохрипел, изогнулся, и двигался в полуприсяде. Следующим я зацепился за Эдерхардта. Он тут же отпрыгнул от стены, поднял меня на плечи.        — Если вы просто хотели на мне покататься, необязательно было так запрыгивать. — Оповестил он. — И пальто необязательно снимать.         — Иначе они бы не зацепились. И упали. — Процедила Зоя, закрыв книгу, но держа палец меж страниц, на которых остановилась.         — Ещё раз соглашусь на то, чтобы присмотреть за вами, напишу завещание сразу. – Договорился Эдерхардт. — Сейчас в окно сброшу.        Я вжался в него настолько, насколько мог. А он специально медлительно приближался к окну. Один смеялся, почти падая на пол. Зоя всё ещё отрешённо наблюдала, нехотя отрываясь от страниц. Эдерхардт повернул ручку окна вправо, открыл его. Я схватился за его плечи ещё сильнее, будто хотел вцепиться намертво. Он резко наклонился, а я зажмурил глаза, готовясь упасть на траву. Но Эдерхардт со смехом выгнулся обратно.        Дверь скрипнула. Харрес зашёл. Эдерхардт быстрым движением захлопнул окно и опустил ручку. Врач остановился на пороге, вскинул брови. Он опёрся на стену, сложил руки на груди.        — Не знаю, кого жаль больше. Спокойную Зою, или Эдерхардта, которого я сейчас лично за дверь выставлю, может Ганса.        — Почему? — Удивлённо спросил Эдерхардт.         — Детей пугаешь. — Харрес подошёл к нему вплотную. — Спусти Ганса. У него скоро сердце с тобой остановится.        Я спустился на пол. Эдерхардт настойчиво мне ухмыльнулся. В кабинет вернулся и Зендлес. Он поблагодарил Эдерхардта за работу с нами. До тех пор я ещё не слышал, чтобы Эдерхардт ходил так быстро, но удалившись по приказу из кабинета, он чуть не бежал.        Мы были оставлены на дополнительные занятия по наукам у Зендлеса. Иногда он заменял нашего основного учителя — Дина. Зендлес проверял наши домашние задания. Обычно мы делали их вместе с Одином. А Зоя с Леком. Сам Лек не был заставлен остаться на занятия. Втроём мы пропустили их, когда до десяти не вернулись в палаты. Нас наказали дополнительными заданиями. Но только с Зендлесом я готов был учиться часами. Он часто говорил, что я «витаю в облаках на уроках». Иногда врач проводил вместо уроков весёлый опрос, например, о фильмах, которые мы смотрели. О друзьях. Иногда затрагивал лёгкую мораль.       Но близилось время, когда мне нужно было покинуть пристанище психически больных. Один прижался ко мне, сжимая лёгкую ветровку. Позади стояла Зоя, вновь отрешённо, но я точно чувствовал, как она печалится. Другие соседи по палате тоже вышли проводить меня. Среди них стоял даже Андрю. Он стал необычно дружелюбным.        — Пока! Буду безумно скучать по тебе. — сказал Один на ухо. — Твои родители уже пришли?        — Нет. — Скучающе ответил я. — Они не придут.         — Неужели ты из детского дома? — Один поднял одну бровь выше другой.         — Да.        — Целый год вместе и только сейчас ты рассказываешь об этом? Странный ты, Ганс. Тогда удачи тебе! — Один вновь прилип ко мне и вдруг зашептал. — По ночам приходи. Мы будем за территорией.       В окнах промелькнули силуэты. Они все будто прощались со мной, хоть и знал, что почти никто из них не видел меня в лицо. Кроме моих друзей. Слишком горестно с ними прощаться. Ко мне подошёл Зендлес, кивнул Харресу и перевёл взгляд на меня. Это означало, что пора идти.        Шаги давались тяжело. Психиатрическая больница всё отдалялась, оставаясь позади. А Зендлес вёл меня за руку к детскому дому. Как меня встретят? Что скажут? Изменилось ли там что-нибудь?        Знакомые силуэты стояли у клиники всё время. Я то и дело оборачивался, вглядывался в людей, стоящих поодаль от меня.        Зендлес открыл передо мной дверь. На первый взгляд в детском доме ничего не изменилось: те же засохшие растения по углам комнат, спящий на рабочем месте охранник, фоновый шум, состоящий из детских воплей. Я бы и думал, что всё осталось также, если бы из столовой не вышла милая женщина. Её я раньше не видел. Задорной походкой, она чуть ли не в пляс приближалась.         — Привет! — Она опустилась до моего роста и протянула руку. Я сделал ответный жест. — Я воспитательница твоей группы. А ты Ганс, да?       Она слегка наклонила голову влево. Смотря на неё, я невольно вспоминал Мари. Она отпечаталась в моём сознании слишком прочно, чтобы просто забыть её злую ухмылку или покрасневшее от ярости лицо. Её ногти, рвущие кожу головы до крови. Злобный оскал, которым она шпарила меня как кипятком, в котором нередко додумывалась топить.       В спальной комнате стоял аромат свежеиспечённого печенья. На кроватях сидели уже знакомые лица. Пусть они и выросли, но я знал каждого из них. Майлр, как наш старший брат. Один на всех. Аллеа, шестилетняя светлая девочка. Она всегда отдавала нам часть того, что имела. На кровати Лоя сидел новый мальчик — как позже узнал, по имени Генри. На вид ему было около десяти лет. Майлр стал куда ответственнее, чем раньше. Через год он покинет это место, ему будет уже восемнадцать.        Я занял свою кровать. На удивление, дети подбежали ко мне, стали расспрашивать. Я многое рассказал. Сам не верил, что для своей группы стал вторым Майлром, второй поддержкой. Они все знали, что я наделал, но предпочли молчать об этом. Даже не боялись. А я вспоминал, как руки до боли заламывали полицейские. Как моё лицо грубо впечатали в пол. И как от моих грязных грешных рук отмывали чужую кровь.        Пыльная библиотека. Столбы пыли поднимались с каждым движением. Библиотекарша читала большой роман девятнадцатого века, пока я искал заинтересовавшую меня книгу. Одну за другой вынимал из полок, рассматривал обложки, читал название и предисловия. Библиотекарша иногда поглядывала на меня, ухмыляясь.        В библиотеку попал неяркий свет. Здесь не было основного света, только лампы на столах. Полутьма развеялась полосой света открытой двери. В помещение зашла рыжеволосая девочка. Больше всего я хотел увидеть её — Изабеллу. Увидев меня, она улыбнулась во все зубы и тут же подбежала ко мне. Она оттолкнула меня к столу, и я сам упал на стул. Изабелла села напротив.        — Снова книжки свои читаешь? — Иронично спросила она, подпирая подбородок рукой. — Как соскучилась я по тебе, зануда.         — А я и не зануда. — Отрицал я. — Что изменилось пока меня не было? Изабелла нахмурилась. Она всегда начинала хмурить брови и поджимать губы, когда сосредотачивалась или думала.         — У нашей группы новая воспитательница. У твоей группы, вроде, тоже. И ещё у одной группы. — Она снова нахмурилась. — Да! А ещё появилась медсестра. Оборудовали медицинский кабинет. Наверное, про новых ребят ты уже знаешь.         — А как тут с обстановкой?         — В порядке. Здесь один мужчина навёл порядок, и теперь нас не мучают. Знала бы его имя, обязательно внесла в книгу героев!        — Его зовут Зендлес. Он был моим психотерапевтом в клинике.         — Тебе повезло с ним, значит. В наши приглушённые разговоры вмешалась библиотекарша. Её голос прорезался внезапно и я дрогнул.        — Скоро спать пойдёте. Так и будете в библиотеке сидеть? — Спросила библиотекарша, оторвавшись от романа. — Хоть бы на улицу вышли. В пыли сидеть вредно.        — А разве можно на улицу? — Уточнила Изабелла.        — У вас есть полчаса. — Ответила библиотекарша и снова уставилась в книгу.        Изабелла накинула красную кожаную куртку. Я вышел без верхней одежды, в одной только футболке. Холодный ветер обдувал лицо и продувал тело. Мы пришли на заднюю часть детского дома. Позади дома стояло большое старое дерево. Его ветви высоко вились. Подняв голову, я увидел окно комнаты своей группы. Сверху на меня смотрел Майлр. И вскоре сам пришёл к нам. Мы общались о разном, смеялись.        Я вспомнил слова Одина. «Приходи ночью» — сказал он на прощание. Выходить через главную дверь слишком рискованно, несмотря на малую охрану. Это большое дерево как не зря кстати — ветви его выглядели прочными, и зацепиться за них, когда прыгаешь из окна, вполне возможно. Стоило лишь соорудить своеобразную верёвку из простыни, спуститься на наружный подоконник, и осторожно перепрыгнуть на ветви дерева. И дальше поочерёдно слезать вниз по веткам, избегая возможных травм.       Новая воспитательница прочла нам сказку на ночь. Её голос услаждал уши. Такой приятный и чудесный. От него исходила атмосфера тёплого весеннего ветра, когда мир только начинает цвести. Набухшие почки на ветках, кое-где прорезавшиеся листья.        Я укутался в мягкое одеяло. Детские кровати заскрипели, оповещая, что дети выбрали позу для сна. Я тоже сделал вид.        Ужасно хотелось спать, но так желалось увидеть Одина, Зою, Лека. Настенные часы чуть громче пробили два стука: наступила глубокая ночь. Из своей оставленной с вечера грязной простыни (какую я должен был отправить в ящик, где лежали мои грязные вещи) соорудив подобие верёвки, я спустил сооружение вниз. Решив напоследок прислушаться и оглядеться, краем зрения заметил сидящий на кровати силуэт. Я понял, что в такое время могут не спать лишь старшие ребята, так что подозрение пало на Майлра. Так и оказалось. Он с полусонными глазами непонимающе рассматривал меня. Вдруг подскочил, но остановился в полусгибе, схватившись одной рукой за живот, а другую держа поднятой к потолку. Движениями рук я показал, что собираюсь делать. Майлр внезапно подошёл ко мне, крепко схватил за предплечье. Помню, что он даже потянул мне руку, когда уводил из детской комнаты в уборную.        — Ты куда собрался? — Майлр угрожающе встал у проёма, загораживая путь отступления. — Прыгать? Дурень, ты не умрёшь, если спрыгнешь со второго этажа! А вот ноги и руки переломаешь к херам!        Майлр кричал шёпотом. Это были не тихие слова, чтобы никто не слышал. Это был тихий крик, чтобы никто не услышал, о чём кричат дети в сонный час.         — Тише! Услышат. — Я поднял руки вверх, будто перед полицейским. — Я не собирался прыгать.         — Да, конечно! Мне хватило таких как ты. Каждую неделю новый. — На глазах у него появились слёзы, но он протёр их футболкой. — Все вы говорите, что ничего не сделаете с собой. И я вам всем верил. и что? По останкам собирать в одну куклу вуду? Управлять такими же?..        Майлр прижал губы, стараясь сдержать истерику. Его руки тряслись, а дыхание стало совсем тяжёлым, нереальным. Грудная клетка медленно, но отчётливо двигалась. Дышал он так, словно пробежал стометровку, ни разу не остановившись. Глаза розовели, и голос подрагивал.         — Послушай, Ганс. Я самый старший в этом детском доме на данный момент. Ты ведь умный ребёнок, и сам понимаешь, что тоже однажды будешь старшим. Здесь мы вряд ли найдём родителей. Кого могли забрать, уже забрали. — Плавно подходил он к развязке. — Кто были старшими, уже под землёй. Из старших остался я, ты, Изабелла. Но ты чувствуешь этот промежуток? В четыре года. Все, кто был после, умерли. И я, чёрт возьми, знал всех. — Майлр сел на пол. Я присел с ним. — Я защита всего дома. На мне участь. старшего брата? — словно спрашивая, говорил он. — Я должен был защитить их. Помочь. Но знаешь что?       Майлр зарыдал. Плач, что я слышал, являлся самым страдательным. Отчаяние. Он вытирал слёзы обеими руками, растирая по всему лицу. Губы его дрожали. Майлр заикался, когда пытался что-то сказать.        Он прекратил рыдать.         — Ты не виноват в этом. — Наскоро проговорил я. — Ты сделал всё, что должен был. Ты оказал им поддержку и сострадание, а значит, они умирали, вспоминая тебя. Как лучшего человека на Свете. Это разве не чудесно? Им было, к кому прийти и кого вспомнить.         — Я повидал за столько лет здесь всё. Чудовищ, прикрывающихся людьми. Маленьких тварей, детей воплощения ангела. Теряя каждого, с кем имел дело, я устал. Хочу просто стать одним из тех детей.        Наверное, неубиваемый Майлр хотел поддержки и для себя. Столько давая надежд, совсем забыл про свою жизнь. Я впервые видел его слёзы, его боль. Он ведь никогда не отчаивался, не опускал руки.         — Не нужно! Я ценю тебя. И не один я. Хочешь, буду тебе помогать? Как-никак, мы все тут семья. Должны быть ей. Давай забудем конфликты между детьми и. исчерпаем их? Будем вместе защищать всех малышей от нападок злых взрослых. — Подбадривал его я. На лице Майлра сверкнула ухмылка. — Если хочешь что-то изменить, ни за что один этого не сделаешь. Я готов взять на себя ответственность участи старшего брата.        Майлр ещё раз протёр покрасневший белок глаза и слишком видными красными капиллярами. Он протянул мне руку, как знак, что наш договор в силе. И я пожал в ответ.         — А что ты собирался делать, открывая окно ночью, под шумок, пока никто не видит? — Спросил наконец Майлр. Этот вопрос и был целью нашего разговора.         — Раз мы семья, то секреты друг друга не раскрываем. Да? — Майлр покивал головой. — Я сделал верёвку из простыни. Спустил её до земли, чтобы мог залезть по ней обратно в комнату. Просто в психбольнице рядом у меня есть друзья. А я хотел с ними встретиться.         — Ага. незаконно выбираетесь из комнат все вместе, получается? — Майлр посмеялся. — Ладно, я также делал. Давай я пойду с тобой. Вдвоём и безопаснее, и веселее.         — А вдруг тебя не примут?         — Думаешь, я только в детском доме для всех старший брат? Там тоже такую роль заимел. Но, походу, съехал от родителей. — Майлр поднялся, отряхнул одежду, и подал мне руку.         — А родители Харрес и Зендлес?         — Не-е! Они скорее дедушки по разным линиям. К которым только в гости приходишь. — Майлр почесал затылок. — Мама у нас Марго, а папа. ну, его имени я не знаю.        Меня как током ударило. «Отец для психбольницы, имя которого не знаю».         — Высокий мужчина в пальто с повязкой на глазу? — Уточнил я.         — Да! И с ним вечно Марго таскалась. Идеальный дуэт. Как там Марго и он сам?         — Марго? Я такую не видел ни разу. Эдерхардт постоянно один ходит.         — Как? Марго нет? — Майлр упал на стену.         — А кто она?        — Когда я лежал в этой психбольнице, ей было около восемнадцати. Она говорила, что спрашивать у девушки возраст невежливо, и называла приблизительную цифру. Она вместе с тем мужчиной всегда следила за нами. Знаешь, они были таким дуэтом. Эдер.хардт? — Он усомнился, посмотрел на меня. Я кивнул, выражая правильность сказанного. — Эдерхардт нас всегда прикрывал, не давал в обиду. Спасал, если нужно. А Марго всегда серьёзной была. Сдавала нас в наше благо, могла щелбан за непослушание дать. не оставляла без наказания. И ругала Эдерхардта за то, что он якобы прогибается под нас и слишком много позволяет. Но ему не жалко.         — Не слышал о Марго. даже от друзей.         — Бедная Марго. — Печально процедил Майлр. Он потускнел, блики в глазах испарились.        — Думаешь, её нет в живых?        — Для неё дети — это всё. Они для неё вся жизнь. А она дочь Харреса. Не могла бы она оставить отца одного.        — Харрес никогда не упоминал Марго. — Копаясь в воспоминаниях, тех, что помнил, ни разу не находил ничто, что было бы похоже на «Марго».         — На неё однажды собаки напали. Только Эдерхардт ей помог. Если бы не он, она бы умерла намного раньше… не думаю, что отец Марго бы хотел говорить об умершей дочери.        — И после этого Марго ни на шаг не отходила от него?         — Да. Пряталась за ним, как за стеной. А он всегда её защищал, как всех.        — Не знаешь, почему Эдерхардт в психбольнице?         — Если бы я только знал, — Майлр усмехнулся, — я тоже думаю, что ему там не место. Он мог бы профессионально спасать жизни людей, есть стимул. Но судьба у него, похоже, страшная. Не позволяет. А жаль.       «А жаль» — то, что хотел сказать и я. В голове Марго обрисовалась как тёмноволосая женщина с слегка кудрявыми волосами. С аккуратным маникюром, волосами по плечи. И с ослепительной улыбкой. Огорчился, что не застал её в своё время.       Майлр просто спрыгнул вниз с наружного подоконника, а я аккуратно пробрался вниз по веткам дерева. Мы направили свой маршрут к клинике. Майлр то и дело рассказывал проведённые дни в психиатрической больнице. Вдыхал запах ностальгии, когда она уже виделась в поле зрения. В небольшом тумане, такая большая и родная.        На улице, за прутьями забора, скакали два детских силуэта. Я побежал вперёд, и не ошибся: это мои друзья. Как обычно, Зоя читала уже новую книгу под навесом клиники. Лек перепрыгивал через Одина. Я подбежал, ухватился за железные прутья. Движение прекратилось, и все трое подошли ближе.        — Да ладно! — Воскликнул Один. — Я засомневался, что ты придёшь! Давно убедился, что ты человек-слово! Один переправил взгляд на подходящего Майлра. Лек тоже уставился на него.        — Эй! — Крикнул Лек. — Майлр? Майлр, видимо, помахал рукой. Ему махали в ответ. Его можно было узнать по походке, и по шраму на лице. Ходил он уверенно и быстро, часто прятал руки в карманах. Даже держал спину ровно.         — Ничего себе, как вы подросли. Этого недоумка я видел год назад, а вас как три года. — Майлр косился на меня. В свою очередь я выжигал его взглядом. — Кто это вас выпустил?        — Эдерхардт. — Ответили трое хором. — Мы уговорили его. Если бы Ганс не пришёл, то мы бы от него получили. Он сегодня не в настроении. Тот, чьё имя назвали, скоро подошёл, подумав, что его позвали.        — Эдерхардт! — Майлр, казалось, от радости вырвет железные прутья из земли.         — За детей-то я отчитаюсь, а вот за вас двоих, уже не числившихся в нашей клинике, вряд ли. Как объяснить, каким образом забора не стало. — Он иронично кивнул.        — Марго. — Сказал Майлр.         — Марго? — Эдерхардт осмотрелся. — Убита.         — Чего? Кем?         — Неважно. Не знаю точно. Ты за этим пришёл? Если да, то уходи. — Тот взгляд прожёг Майлра. О нём говорил Один. Холодный, как сталь. Стеклянный, неживой.       Майлр нахмурился. Он не знал, как реагировать на грубые слова человека, которого он назвал «отец психбольницы». Но тут же помотал головой.         — Я понимаю. — Продолжая качать головой говорил Майлр. — Извините, не хотел.         — Ничего. У всех бывает. Главное не спрашивай про Марго у Харреса. Не хватало, чтобы перенервничал. Он и так успокоительные пьёт, всё не отойдёт.       Я глядел на них. Разговаривая с Одином, краем уха подслушивал их разговор. Он пугал до дрожи костей.        — Нас с Марго ничего не связывало. Она была только благодарна мне за спасение, не более. Я считал её своей подругой, но не думаю, что это нужная мера для мёртвых. Хватит о ней. Эдерхардт достал из кармана пачку сигарет, отошёл к крыльцу. Держа сигарету в зубах, он поджёг её, прикрывая пламя зажигалки ладонью.        — Хватит подслушивать. — Майлр склонился ко мне и зашептал на ухо.        Он отлично знал меня и мои повадки. Так что сразу понял, что фактически, я за ними шпионю.        Мы вернулись в детский дом. С утра дети еле меня разбудили. Кричали над ухом, топали ногами. Оказалось, такой резонанс вызвала новость. «Ганс! Тебя хотят забрать!» — Кричали в один голос подобную фразу дети. Я тут же соскочил с кровати. Когда выходил из комнаты, оглянулся на Майлра, что безучастно следил. Он тоже смотрел на меня. Между нами прошлась молния. Майлр одобрительно покачал головой. Но глаза его стали грустными. Поникшей головой он уставил взор на свои розоватые руки.        «Старший брат», которым я собирался стать, быстро ушёл из моей жизни. Действительно охото было помочь ему, этому добрейшему человеку. И я даже не хотел уходить.        У двери стояла молодая пара. Молодая девушка в красном платье, с большими, но прелестными серьгами в ушах. Они сочетались с платьем. Каблуки приятно звенели с её шагами. Муж её не слишком интересовался детским домом, только рассматривал детали давно умерших растений. Девушка беседовала с воспитателями и директрисой, увлечённо перелистывала представленные бумаги. Заметив меня, скромно стоящего рядом, она истинно улыбнулась, подошла ближе. Её приятные руки немного сдавили мои. Она спросила моё имя, узнала, хочет ли она в их семью. Я покивал головой. На спине сидело и выжирало её чувство долга. Чувство, что я оставил нечто важное позади. Оно вгрызалось в центре между лопаток, прогрызалось внутрь, доходило до позвоночника и со скрипом водило по нему зубами.       Директриса змеино ухмыльнулась. Хитро, подло и противно. Её намерения никогда не были понятны.         — Как хорошо, что мальчику нашлась семья. — Она заулыбалась, но так чёрство и туго, что даже не сощурилась. — Только недавно из психиатрической больницы вернулся. Уж думали, не найдётся никто.       Рука девушки дёрнулась. Она ждала больше слов от директрисы, исподлобья наблюдая за ней.        — За что? — Тяжко спросил муж девушки.        — Признан невменяемым. Такой у нас ребёнок. Не возражаете?        Девушка положила ручку, которой хотела подписать документы. Она шепнула что-то на ухо директрисе, и документы быстро отошли в дальнюю папку. Меня отправили в комнату.