Он дал ему имя.

Держать себя на волоске от смерти сложно. Одно движение решает судьбу. Я боялся своего отражения. Смотря в зеркало, видел не ребёнка, а чудовище. В глазах отражается лезвие ножа. Лицо в крови, она каплями стекает с щёк, падает на раковину, и становится светлее. Из слезных желез начинают течь слёзы. Спустя какое-то время капилляры глаз краснеют и лопаются. В глазах кровь, она вытекает вместе со слезами. Всё течёт в раковину, уходя в слив. Края её испачканы линиями алой крови.        Дверь открыла воспитательница. Она постояла в проёме некоторое время, спросила, в порядке ли я. Пришлось ответить утвердительно, и делать вид, что не вижу монстра в зеркале. Воспитательница сказала, что скоро соннный час, и что я надолго занял ванную комнату. Другим детям не попасть. Но я не мог оторваться от отражения, в котором видел наибольшее зло.       Злость впиталась в меня вновь. Тот страшный гнев, то нежелание жить и желание убивать. Всё смешалось разом. Я хотел и плакать, и смеяться. А в следующую секунду разбить зеркало кулаком, взять разбившиеся осколки, запихнуть все в рот и проглотить. А дальше плеваться кровью, чувствуя, как внутренние органы режутся. Скончаться от боли.        Хватило лишь одного раздражителя — надоедливой жирной мухи, севшей мне на руку. Махнул рукой, испугал бедное залетевшее создание. Когда она села на зеркало, я разбил его вдребезги. Сильный грохот заложил уши, осколки посыпались в раковину со звоном. В ванную вбежала испуганная Изабелла. Мы смотрели друг другу в глаза. И она, кажется, до ужаса боялась меня. Не знаю, как выглядел я тогда, в приступе обиды и гнева. Этот детский дом выводил мою психическую составляющую.        Изабелла крикнула в коридор, позвав воспитательницу. Женщина забежала в комнату, оттащила меня из ванной комнаты. Изрезанные и избитые костяшки пальцев кровоточили и болели. Я осел на пол, пытаясь понимать то, что происходит. Изабелла робко потрясла меня за плечо. Не с первого раза почувствовал, но испугался. Когда я резко повернул голову в её сторону, она отпрыгнула. Чувствовался её страх. Она боялась меня. То, чего больше всего не хотелось. Вернуться в детский дом и взвесить на себя страх детей. Но Изабелла не спешила уходить.        На шум сбежались другие дети, но большая их часть осталась стоять в коридоре на пересечении. Их не пропустил Майлр. Он присел рядом со мной и с силой потряс за плечи. Настолько сильно, что моя голова откинулась назад, врезавшись в стену. Так он пробудил меня ото сна.         — Ты опасен для нас. — Сказал Майлр, всё ещё держа меня за плечи.        Я опешил, не в силах осознать сказанное. Больше всего я боялся стать опасным для обычных людей. Не того бешеного страха захлебнуться, потеряться в глубине воды. Я боялся принести вред другим. Вместо злобы в душе заселилась ненависть к себе. Будь у меня тогда возможность, накинул бы плащ-невидимку и исчез навсегда.        — Может, у него просто жар? — Изабелла наклонилась, два пальца приложила ко лбу. — Горячий.        Майлр сделал тоже самое.         — Не горячий, а пылающий. — Поправил он. — Хорошо, что у нас появилась медсестра.        Был ли я тогда горячим от злости, или от жара, всё равно сидел на кушетке врача. Ртуть показала, что температура незначительно повышена.         — Нет, Ганс. Не дело. Ты опасен для нас всех. — Сказал Майлр в тёмном углу медкабинета. Так он почти не показывался. — Если вот так у тебя случаются приступы, то тебе нужно продлить лечение в психбольнице.        — А сам туда не хочешь? — Вступилась Изабелла. Она важно вышла из другого тёмного угла, держа руки на талии. — Он бы никогда не тронул ребёнка!        — Изабелла! — Прикрикнул Майлр, ожидая, что та отступит. Но она продолжала пялиться на него, ни на шаг не отходя назад. — Если он убил тогда Мари, не значит, что сможет убить кого-то ещё раз!        Изабелла неустанно защищала меня. А я не верил её словам. Тот, кто подменял меня порой, никогда не останавливался. Дай ему повод — он будет крушить и кромсать. Диагноз «диссоциативное расстройство личности» напоминал о том, кто скрывается за моим обычным обликом. Некто злостный, готовый изрезать кого угодно. Он приходил в детском доме, пропадал за его пределами.        Споры закончились с наступлением ночи. Все уснули, лишь я остался бодрым. Тогда захотелось закончить со всем этим. Жизнь не приносила удовольствия. Приторный вкус лжи, солёный вкус горечи. Ненависть пожирала. Не только к людям, но и к себе.        Ноги коснулись мрачной земли. Дождь крупными каплями бил по телу, до дрожи пробирал. В ногах появилась режущая боль. Она глушилась мыслями о том, чего не будет. Простыню из окна я не скинул. Возвращаться сюда не входило в план. Я на прощание посмотрел в окно, и мысленно сказал «пока» друзьям.        Холодный ветер дул в лицо. Я ощущал его последний раз, последний, и больше никогда. Оглядывался на детский дом, смотрел в другую сторону на психбольницу. Единственный участок без ограждения к озеру находился ближе к клинике.        Рука дотронулась до мокрой травы. Она только недавно появилась. Слёзы мешались с дождевыми каплями, волосы сильно намокли. Оценил высоту до воды. Со своей фобией с малыми шансами смогу выползть. На небе из звёзд складывалось созвездие Кассиопея. Так звали жену эфиопского царя. Эту легенду я вычитал из книг. И больше не прочту.        Я закрыл глаза. Левая нога вытянулась вперёд, торс наклонился. Я согнулся в тот наклон, с которым должен упасть в воду. Став утопленником. Ветер подул с новой силой, одна нога полностью оторвалась от земли, а вторая пяткой доставала до края.        Падая слишком долго, я вдруг открыл взор. Что-то до боли, железной хваткой, сжимало мою руку. Я оглянулся через плечо, но стоящего позади человека опознать было невозможно. В голову пришли мысли о Майлре. Я почувствовал ненависть к себе ещё сильнее предыдущего. Вот так оставить Майлра одного. И не только его, но и всех других.        Фигура человека оттянула меня назад, я упал в траву. Слух вернулся не скоро, до этого я слышал будто помехи старого телевизора. Только потом я услышал знакомый голос.         — Сдурел? — Спрашивал он. — Слышишь?        Хриплый низкий мужской голос. Сначала я увидел пальто, затем лицо. Это не был Майлр. Эдерхардт.         — Да. Спасибо. — Я поднялся, отряхнул штаны. — Я пойду. Ещё раз спасибо.       Я собирался уходить, но Эдерхардт не отпускал меня, хватал за руки.         — Где твои родители? — Задал он вопрос.        — Они утонули. Я из детского дома.        Эдерхардт замешкался. Голос его стал ещё более хриплым. Он о чём-то вдумался, но сразу же сел на землю, свесил ноги вниз, к воде. Я приземлился рядом с ним. Теперь точно знал, что не отстану от него. Эдерхардт взглянул на меня.         — Как Вас зовут, Эдерхардт? — Настаивал я.         — Вильям. Вильям Эдерхардт. — Наконец ответил он, улыбаясь. Я долго бегал за ним, с просьбами узнать его имя, и смог. — А ты Ганс, так?         — Да. Но это имя мне не нравится.         — Почему? Обыкновенное имя, не плохое. — Вильям тревожно огляделся вокруг, словно ожидал нападения. — Если хочешь, стану звать тебя другим именем.        — Вы можете дать мне новое имя?         — Можно на «ты». Мы теперь не просто знакомые. — Он учтиво протянул руку мне, и я пожал её. Руки его были бледными и холодными, будто с мороза. — И я не дам тебе новое имя. Придумаю его. Ты ведь не животное, чтобы «отдать» тебе имя. — Он поднял глаза на небо. За мрачными тучами скрывалась неяркая луна. — Ник.        В сердце зазвучало. Душа запела и заискрилась. Я закивал так энергично, что Вильям положил руку мне на голову, чтобы остановить кивания.        Я указал пальцем в тёмное небо. Кассиопея до сих пор сверкала там, где виднелась светлая, чуть мрачная луна, освещающая наши лица.         — Кассиопея. — Показывая на небо, сказал я.        Вильям ухмыльнулся, кажется, ничего не понимая. Но покивал головой, помычал, в знак согласия.         — Интересуешься звёздами? — Спросил он, не отрывая глаз от неба. Вильям часто избегал взгляда в глаза, всячески старался спрятать взор. Пересекаясь с ним взглядами, не хотелось отворачиваться. Только смотреть в эти глубокие серые глаза, вглядываться в них, утопать.        — Да. А также мифологией. — Добавил я, пытаясь поймать его взгляд на себе, нагло выворачивая шею так, чтобы точно смотреть в его лицо. Но он оставался невозмутим.        — А я тоже люблю мифологию. — Согласился Вильям. — Мне нравятся русалки, но не те, которые обычно в сказках изображают. Те, которые мне нравятся, отнюдь не добрые сказочные существа. А также Фенрир.         — Эльфы, драконы. — Озвучил свою часть я. — А что за Фенрир?        — Большой волк. — Кратко ответил он. — Когда был младше, тоже увлекался подобным. Правда ночью после прочтения мифологии некоторых существ долго не мог спать. — Вильям поджал колени к туловищу, грустно улыбнулся.        Я засмеялся. С Вильямом было приятно проводить время, и не страшно. Мы вдоволь поговорили, небо немного посветлело. Пора возвращаться.         — Может, придёшь следующей ночью снова? — После долгого молчания попросил он, когда я уже встал к нему спиной.        Я выглянул на него через плечо. На этот раз он не избежал контакта глаз. Это значило, что вопрос, который он задал, действительно важен. Я утвердительно покачал головой, поднял один уголок губ, и тут же его опустил.        — Провести тебя до детского дома? — Спросил он, поднимаясь с земли. Вильям хрипнул, когда выпрямил ноги. Каждое подобное действие приносило ему боль.        Я ответил «нет» и быстро направился к детскому дому. Мысленно я переваривал всё произошедшее, молясь, что всё было сном. Но когда я через главный вход вернулся в детдом, сон не рассыпался. Зато у охранника он был очень насыщенным.        Стараясь найти ответы на тревожащие меня вопросы, я совсем не мог уснуть хотя бы на пару часов. Меня мучал Вильям, его загадочная неизвестная фигура. Чего только стоило его тёмное пальто, оно уже придавало его силуэту особые тайны. Больше всего сомнений вызывала потрёпанная временем повязка на глазу.       Дети продолжали звать меня «Ганс», хотя теперь я точно стал «Ник».        Изабелла громко хрустела печеньем, развалившись на диване в общей детской комнате. Майлр включал на магнитофоне разные линии каналов, и не найдя хорошего, включил прогноз погоды на ближайшую неделю. Синоптики передавали о потеплении, тридцати градусах тепла. Печенье упало на пол, Изабелла зарычала, поднимая руки.        — Вот же! — Закричала она, но прервалась на «же». — Хоть в озеро прыгай.        Я хотел посмеяться над её криками, пошутить вместе с ней. Но тело обдало холодом. Страх поселился где-то глубоко, обдавая тело прохладой. Тело дёрнулось и задрожало. «Хоть в озеро прыгай» — там я чуть и не погиб. Если бы не Вильям, никто больше не вспомнил бы обо мне. Зато мне точно не пришлось погибать от жары.        — Младшие на экскурсию поехали, а мы, видишь ли, старшие по дому. В доме прибрать, пол помыть, вещи на сушилку повесить. — Причитал Майлр, приподнимаясь на носочках до верёвок, вешая чью-то пестряще-жёлтую футболку.         — Пусть это всё охранник наш делает, а не спит целыми днями, да газеты читает. О природных катаклизмах. Или включит свой этот шумящий противный телевизор, где сигнал еле ловит, и смотрит детективы. правда половина фраз обрывается помехами. И слышно: «бла-бла-бла. пш-ш. пш-ш. Бла-бла». — Изабелла жаловалась, активно размахивая руками и шипя.        — Помогла бы лучше нам, ты так ничего и не сделала. — Сказал я, подавая вещи из коробки Майлру.        Изабелла поднялась, вгляделась в меня огнестрельным взглядом. Она причмокнула, оставила пачку печенья рядом с собой. Сложив руки на груди, стала подозрительно щуриться на меня. Отворачиваясь, чувствовался её обиженный взгляд в затылок. Майлр тихо посмеивался рядом. Даже я не слышал его смеха, но тело его подрагивало, сжимаясь от усмешек.        — Я тут атмосферу разбавляю, чтобы вы не поникли. Я-то вон как могу! — Сказала Изабелла, поднялась с дивана, отбила каблучками ритм по полу. — А вы мрачные.        Атмосферу она действительно могла «разбавить». Например, как горький чай без сахара разбавить сладким сиропом. Даже самое плохое, зловонное окружение становилось приторным рядом с ней. Настрой она поднимала возгласами: «давайте! Вы сможете!», и смеялась над моими ошибками. Но так по-доброму. А если ещё и могла исправить мою проблему, обязательно это делала, демонстрировала правильный подход.        Наступило жаркое лето. С Вильямом мы виделись каждую ночь, порой я приходил раньше, всматривался в наступающий закат, и иногда вздрагивал от подошедшего сзади виновника. Часто наши ночи вместе не были так сильно наполнены смыслом и разговорами, обычно мы наблюдали за ночным небом. Я рассказывал про созвездия, а он пугал меня разного рода рассказами, в которые поверить сложно.       Мы встретились вновь. Я привык к кленовому терпкому запаху, ноги сами неслись к утёсу.       Ночь эта стала особенно приятной. Лёгкий ветер едва поглаживал кожу, листва и трава немного шелушилась и качалась. Где-то далеко слышался лай собак, и громкий мотор двигателя автомобиля.         — Вильям, — позвал я своего друга. — А что у тебя под повязкой?         — А что у тебя под футболкой? — Спросил он, усмехаясь. — Как у всех людей. Глаз.        — Почему ты его скрываешь? — Я хотел знать всё о нём, хоть и понимал, что это почти нереально.        — Я его не скрываю. Просто. знаешь. — Его лицо сделалось действительно серьёзным и мутным, он уставился в топь воды. — Я пират.       Он сказал это с такой сосредоточенностью, что ни одна мышца лица ни на мгновение не дрогнула. Я не знал, смеяться мне или огорчаться.        — Пираты, как я, делают так, чтобы глаза быстро привыкали к свету. Весь день под палящим солнцем, а потом в каюту. с помощью повязки не так сложно приспособиться к быстрой смене освещения. — Рассказывал он. Слушать его было потрясающе. Говорил он всегда культурно и размеренно, перебивать не хотелось. Всегда знал, какие слова подобрать и что не режет слух.       Ложь чувствовалась. Но доказать ему лживость его же слов возможным не представлялось.        Сердце пылало от чувств к Изабелле. С самой первой встречи, когда мы пересеклись, она запала глубоко в душу, заставляла её гореть. Всегда казалось, что она дразнит меня, заставляя смущаться от её действий. Неловкие касания, шёпот. Внезапные поцелуи в щёки, после которых она всегда убегала, и её быстрый топот сопровождался хохотанием.        Молчать о любви к ней надоело. В столовой, за обедом, я сел за стол рядом с ней. В самом конце столовой, куда обычно никто больше не садился. Она смотрела на меня, на мои смущённые движения. И, похоже, моё лицо покраснело. От былой решимости признаться ей в любви не осталось и следа, щёки горели от одного её взгляда. Дыхание сбилось, и сказать заветные слова «ты мне нравишься» стало трудно. Я заикнулся после первого «я», и прекратил попытки. Изабелла непонимающе созерцала моё покрасневшее лицо. Она точно всё поняла, но покорно молчала об этом.         — Покраснел прямо как тела моих убитых родителей. — Подшутила над собой же и над мёртвыми родителями Изабелла, поднимая ложку вверх.        Я ни чуть не удивился этим словам. Слишком часто слышал подобное. Порой она могла пошутить над мёртвым голубем на дороге, или раздавленными животными. Было неприятно слушать такое, и я всегда говорил ей об этом. Она отвечала: «это шутка», забавно посмеивалась, почти хрюкая, тем самым выводя меня на смех. Пусть глубоко в душе мне хотелось высказать ей в лицо всё накопившееся за столькие годы. Яркие рыжие волосы, прямой нос, изумрудные глаза — в ней всё казалось слишком идеальным для мира. Я то и дело пытался найти недостатки, но не находил. Ей сильно повезло с генами.        Зато в её незаурядном поведении крылся смешной мотив. Шутки про смерть, самоубийство, повешание. Если ночью ей доставалась роль рассказчика, то она рассказывала самую кровавую сказку. Она выглядела истинно жестокой, однако я знал, что это не так. Светлый человек! Её одолевают тёмные мысли, но она не позволит себя сломить. Не тот характер для того, чтобы сдаться. Даже если Изабелла разбивала колени в кровь на соревнованиях по физкультуре, она вставала, через боль и жжение. Бежала дальше, и умудрялась выигрывать. Медсестра прозвала её: непоколебимая беда. Как она сказала: «ничто тебя не остановит, непоколебимая, как булыжник. Девочка-беда». Только она отнюдь не булыжник. У неё есть всё, чего нет у камня. Сострадание, поддержка, веселье, юмор. Она может двигаться дальше без чьей-либо помощи.        Я приходил на место встречи с Вильямом из ночи в ночь. Наши разговоры шли непринуждённо, без обязательств. Он был тем, кто мог и пошутить, и подбодрить, и дать совет. В рассказывании историй ему равных не находилось.        Вильям сидел, свесив ноги к воде. Изо рта он выпускал сигаретный дым. Сигарета немного меркла в тумане, но оставляла небольшой огонёк. Поймав его за курением, я указал на страсть к зависимости.        — Курить плохо. — Озвучил я, подкрадываясь сзади. Вильям съёжился и дрогнул.        — Сам знаю. — Ответил на это он, затягиваясь снова. Дым перед ним вновь рассеялся.         — Хочешь чтобы я бросил? — Спросил Вильям. Сигарета тлела в его руках.        — Хочу. — Согласился я. То ли правда хотел, то ли ради проверки.       Вильям кивнул. В следующую же секунду из кармана пальто он достал пачку сигарет и выбросил её вниз. Она отлетела от ветра и плюхнулась в воду.         — У тебя в руках всё ещё сигарета. — Подметил я с насмешливой ухмылкой. Вильям сделал точно такую же, даже немного коварную.        — Это последняя. — Пообещал он. А обещания он всегда сдерживал.       Мы погрузились в молчание. Я наблюдал за пачкой сигарет, медленно плывущей сама по себе. Вильям тоже смотрел на неё.         — Стыдно тебя о таком просить. — начал я. Сердце забилось сильнее. — Мне нравится одна девочка. — Я настойчиво взглянул на него, а он внимательно слушал. — Я не знаю, как ей сказать о своих чувствах.        Вильям отвернулся, засмотрелся в лесополосу. Он явно задумался.        — Какая она? Что ей нравится? — Задал уточняющие вопросы Вильям.         — Она весёлая, шутливая. Часто про смерть шутит. — рассказал я первое, что вспомнил.        — Ну, не будем мы ей гроб нести. — Вильям усмехнулся, закашлялся. — А ещё что-то есть?       И тут я вспомнил. Точно, бабочки. Множество коллекционных книг с видами бабочек. Она могла часами рассказывать про них. Я только делал вид, что слушал. Обычно я засматривался на неё саму, а она давала мне за это слабую пощёчину.         — Бабочки. Они ей очень нравятся. — Вспомнил наконец я.         — Тогда сделаем нечто вроде презентации с призанием в любви?         — А как это?        — Выберем несколько видов бабочек, подготовим текст и ты расскажешь ей о них. И в любви признаешься. В самом конце.         — Она обо всех уже слышала. Не удивит.         — Это всё равно очень приятно, когда люди стараются сделать что-нибудь подобное, соответствуя их интересам.         — Ладно. А где мы возьмём виды бабочек? Чем и где нарисуем?         — Принесёшь из вашей библиотеки энциклопедию. Возьмём самых красивых. Бумага и материалы за мной. — Вильям ждал утверждения. — А ты готовь текст для признания в любви, влюблённый ты наш.        Я скорчил ему лицо, а он быстро поднялся с земли, словно и ноги у него не болят. Молча я прорычал на него. Он испугал меня со спины, напрыгнув, схватив за плечи. И вновь скрылся в туманной мгле. Ворота психбольницы скрипнули.        Я поступил так, как и сказал Вильям. Из библиотеки детского дома мой выбор пал на самую, по моему мнению, красивую энциклопедию. В твёрдом кофейном переплёте, немного пожелтевшие со временем страницы. Кое-где чернила растёрлись. Но картинки бабочек в ней были потрясающими. Хоть и не любя абсолютно любых насекомых, эту книгу хотелось прочесть. Помимо красивых разворотов справа, слева красивым шрифтом вычерчены особенности представленного насекомого. Компактно и просто. В самом низу левой страницы показывался скелет насекомого, стрелочками указанные части тела.        Тяжёлую книгу я сбросил на траву не без шума. Майлр проснулся, но уже знал, куда я хожу каждую ночь. Поэтому мог прикрыть перед воспитателями, если вдруг что. Он просто пожелал мне удачи, и фортуна должна была прийти ко мне. Майлр спрашивал, зачем же мне такая большая книга. Он бы не удивился, будь это книга о космосе, астрономии или моей любимой мифологии. Но не насекомые, от которых я в страхе убегал. Я не ответил ему, а он не стал надоедать мне расспросами.        Вильям аккуратно листал развороты. Страницы подёргивались, руки его заметно дрожали. Он показывал пальцем на различных бабочек, предлагая варианты. Вскоре Вильям устал, и сказал мне выбирать самому, раз ни одно его слово мне не нравится. Я и не был против.        Я кинул взгляд на бабочку, называвшаяся Грета Ото. Прозрачная бабочка с «невидимыми» крыльями. Семейство: данаид. Описание было лаконичным, но до жути понятным. Не приходилось несколько раз перечитывать текст, в попытках осознать прочитанное.        — Вильям! — Воскликнул я, указывая пальцем на картинку выбранной бабочки. Он пододвинулся ближе. — Вот, Грета Ото. Как тебе?        — Очень даже красивая. Осталось выбрать ещё пару штук, и достаточно. — Вильям потянулся в карман, достал пачку сигарет, а следом вытащил зажигалку.        Внезапно Вильям всмотрелся в пачку, убрал её обратно. Он же пообещал: «это последняя».        Следующей на предпоследней странице книги я нашёл бабочку Сафо, иначе — пеструшка темнокрылая. На картинке представлена бабочка сине-королевского цвета, с белыми и чёрными границами. Принадлежит семейству нимфалид.       Последнюю бабочку выбрал Вильям. Хвостатка королевская. Она мне понравилась больше всего, я был бы совсем не прочь увидеть её поблизости. От крыльев «отделялись» хвостики, что объясняет, почему она хвостатка. Семейство голубянок, бросающаяся в глаза строчка со слегка размытыми чернилами: «самая крупная из своего семейства».        Вильям приступил к обрисовке контура бабочек. Сначала он бросал взгляд на картинки в энциклопедии, с помощью них набрасывал силуэт. Тяжело, наверное, рисовать, когда дрожат руки. Но он старался сильнее давить на стержень карандаша, чтобы рука не так сильно тряслась. Линии получались довольно аккуратные. Затем он принялся за раскрас, и тут я впал в ступор. Он точно обозначал тень, свет, его падение. Бабочки выглядели как живые, что прямо сейчас вылетят из простых листов бумаги.        Когда он закончил, отдал все три открытки мне. Бумага десять на десять сантиметров смотрелась приятно и утончённо. Теперь Вильям убирал карандаши в железный пенал.        — А текст для признания ты придумал? — Вильям пронзил меня взглядом, будто от этого вопроса зависела жизнь.        — Примерно да. Я расскажу про каждую бабочку, которая у нас есть, и в конце признаюсь. — Растерянно и неуверенно сказал. — Но очень волнуюсь. А если это невзаимно?        — Значит так положено. Не судьба. — Ответил Вильям. — Не всё в этом мире идёт так, как хотим мы. Иногда это полезно.        — Ну и в чём полезно? — Со злостью спросил я.         — Всё ведёт к какому-то итогу. Что делается, значит к лучшему. — Вильям многозначительно щёлкнул пальцами.        И здесь я задумался. Раз всё делается к лучшему, выходит, моё пребывание в психбольнице не было напрасным и жалким? Да. Именно так. Иначе я бы не встретил Одина, Зою, Лека, Зендлеса и Харреса. А также лучшего человека, какого мог повстречать. Вильяма Эдерхардта. Он заменил мне всех тех, кого не было в моей жизни. Отца, старшего брата, друга. Он поразительно совмещал в себе все три роли.        — Может, ты и прав. — утвердил я. — А почему ты попал в психиатрическую больницу?        Воздух вокруг стал тяжелее. Вильям засмотрелся мимо, волнительно перебирал дрожащими пальцами. Следующими действиями он бегал глазами по кругу, быстро моргал. Громко выдохнув, он ответил.        — Меня прикрывает Харрес перед вражеским кораблём. — Сказал он. Его голос осел и стал более высоким.        — Чего? — Я приблизился ближе к нему, нахмурил брови.         — Пиратский корабль. — загадочно пояснил он. Но пояснение не давало чётких ответов.        Он натянуто улыбнулся, будто его уголки губ тянули вверх незаметной ниткой. Улыбка тут же спала с лица, показавшись лишь на секунду. В этот раз я точно видел: он что-то скрывает.        — А ты за что оказался в психбольнице? — Тоже поинтересовался он.        Я забыл. Но быстро вспомнил, как мерзкое тело Мари истекало кровью, било фонтаном на моё лицо. А через неопределённое количество времени меня уткнули носом в продрогший, как осиновый лист в дождливую погоду, кафель. Сожалею ли я в самом деле?        — Я убил воспитательницу. — Быстро проговорил я, забившись в колени.        Вильям молчал. Не мог видеть его лицо, но ощущал вокруг словно запах гари. На самом деле его и близко не было, только воображение дорисовывало эмоциональность картины.         — За что? — Спросил он. На его вопрос я поднялся, перевёл взгляд на него, и снова всмотрелся в воду.       Стало казаться, что это сон. Я не хотел вспоминать зачем и почему. Именно воспоминание убийства держалось у меня в голове крепко, гвоздями прибитое. Хоть в строке поставленных Харресом диагнозов числилась «диссоциативная амнезия», эта памятка преступления не могла забыться.         — Если не хочешь, можешь не отвечать. — Добавил Вильям, заметив слёзы на глазах. — Поговорим о чём-нибудь хорошем.       Но я хотел выговориться. Рассказать о своих настоящих чувствах, не думая о том, куда дальше пойду — в лечебницу или в тюрьму. Буду ли в мягких стенах, или на холодной каменной плитке за решёткой, а снаружи клетки на меня будет смотреть тот самый участковый, с самым злосчастным видом.        — Я просто подумал. — Оправдался я. — Её звали Мари Люден. Она была плохой воспитательницей. Проводила террор над детьми, устраивала мини-пытки, использовала насилие. — В голову вернулись моменты, когда я стоял коленями на горстях гречи, просил, чтобы Мари сжалилась. Но она держала в руках таймер, и ждала на нём цифр 5:04. Никогда не 0, и не больше пяти. И не пять. Иначе пытка продолжалась, пока она не поймает чёртову четвёрку. — С ней связаны отвратные воспоминания. Мало того, когда я мылся, она врывалась ко мне в ванную. Кстати, как-то раз она снесла дверь с петель, когда я держал её изнутри, чтобы эта тварь не зашла. — Однажды она вырубила меня об угол ванны в качестве наказания. — Но тем не менее, она меня топила. Мучала. Ей было смешно, а мне страшно. Каждый раз я думал, что это последний и теперь она не успеет вытащить мою голову из-под крана. Я буду слишком тихим, чтобы она поняла, что воздуха нет. — Мой голос дёрнулся, ком в горле совсем перекрывал его. Я собрался с мыслями, подавляя слёзы. — Тогда было тоже самое. У меня началась настоящая паника, я выскользнул из её рук, и хотел порезать вены ножом. В вену я тогда не попал, зато под руку попалась Мари. Я бил её ножом до тех пор, пока не приехала полиция. — Комок в горле не давал рассказывать дальше. Рыдания уже вырывались из груди, и я жалобно всхлипнул. На плечо неуверенно легла тяжёлая рука. — Я не хотел. Правда. Я не монстр. Я просто хочу любви.        Я прижался к Вильяму. В нос сильно ударил кленовый запах, теперь я был слишком близко. Он положил руки мне на плечи и легко поглаживал их.        — Ты заслуживаешь любви. — Томно сказал он. — Мы все заслуживали любви.        Я тёрся об край его пальто, хватался за спину, оттягивая одежду, будто это позволяло дышать. До тех пор первый раз меня обняла Изабелла после возвращения из клиники. Это был второй, когда меня кто-либо обнял.        Я просидел так с ним до восхождения солнца. На прощание он сказал: «ты не будешь один. Я рядом». Как только он ушёл в своём направлении, я вновь зарыдал. На этот раз громче. Хотелось побежать за ним, оттянуть, попросить поддержки, снова уткнуться носом в пальто. Но я, захлёбываясь в слезах, возвращался в детский дом.        На утро Майлр расспрашивал о моих красных глазах. Я ответил: «это аллергия», и Майлр кивнул.       Изабелла сидела под дубом возле детского дома. В голове я перебирал текст, что подготовил для признания. В воздухе плавал запах сирени, весенний. Мирно плыли облака. Изабелла ловила белую бабочку возле дерева.        Я был готов. Встал перед ней, попросил внимания. Она насмешливо взглянула на меня. Но вскоре стала серьёзней. Мой пересказ бабочек тех трёх видов, что мы выбрали, был достоин всех наград мира, ведь с какими глазами на меня смотрела Изабелла! Они стали ещё ярче, будто вместо глаз у неё действительно два изумруда. А голос её стал ещё нежнее, чем есть.        — Изабелла, ты безумно красивая. — Я сел на траву рядом с ней и взял её за руку. — И вообще. ты чудесная! — Я ни разу не сводил с неё глаз, а она то и дело искала что-то за моей спиной. — Я давно понял, что ты мне нравишься.        Наконец она углубилась и в мои глаза тоже. Уголки её губ поднялись, появились ямочки. Она сжала мои руки сильнее, а затем и вовсе сцепила в замок. Приблизившись к моему лицу, она робко подняла руку на мой подбородок. Всё тело дрогнуло, как от холода. Но её руки были очень горячими. Изабелла подвинулась ещё ближе, уже дыша в нос. Я на секунду прикрыл глаза, но ещё видел нелепые очертания, и сам потянулся ближе. Рука Изабеллы немного дрогнула. Она кротко и быстро чмокнула меня в губы, и тут же отпрянула к дереву, рассмеялась.        — Так и знала, что с занудой так и будет. — Сказала она.         — Я не зануда. и вообще. какая твоя реакция?         — Это очень мило! Романтик без мамы.       Она рассмеялась, как будто озвучила очень смешную шутку. Но мне было совсем не смешно, настолько, что я сам засмеялся.        — А как это взаимосвязано? — Уточнил я сквозь слёзы, проступившие от смеха.        — Как-как. Никак. Я просто сказала то, что пришло в голову. — Ответила она с явной гордыней.        Я являлся на место встречи с Вильямом из ежедневно. Мы разговаривали о самом разном, я пересказывал ему сюжеты прочитанных недавно книг, иногда злился на персонажей. Выливал всё нутро на него, а он выслушивал. Сам он тоже в стороне оставался: то напугает, вылезши из кустов с криками, то расскажет анекдот. Он говорил жизненные истории, мало похожие на правду, но не менее интересные. Иногда учил обыденным вещам. Также самообороне, когда я приходил побитый. Я мог получить от него столько поддержки, сколько нуждался.