Он дал ему имя.

На ветру качнулись листья. Повсюду витал аромат жжёной травы. Луна сияла обыденно ярко. Вильям собирал из ромашек и одуванчиков венок, откладывая сломавшиеся стебли цветов подальше. Когда венок принял свою форму, Вильям положил его мне на голову.        Шло второе лето рядом с Вильямом. Встречи с ним стали настолько обычным делом, что я выработал режим, по которому мог и высыпаться, и прийти к нему. Если так получалось, что я заболевал, просил Майлра прийти самому — сказать Вильяму о том, что меня не будет.        Сколько бы времени мы не были вместе, я всегда думал о смысле каждой нашей встречи, её начале и конце. И ведь я о нём совсем ничего не знаю. Все вопросы о себе он переводил в шутку, и тщательно скрывал правду. Как бы не пытался её выяснить, он оставался холодным, как сталь. Вроде и родительская фигура, но мутная, отдалённая. Словно этого человека я каждый раз вижу впервые, и он сильно располагает к своей личности.        Ветер запел сильнее, и казалось, что даже тучи скопились в гущу.         — Можешь кое-что пообещать мне? — Спросил Вильям, крутя в руке одуванчик. Его голос звучал ещё более хриплым, чем был обычно.        — Смотря что. План массового убийства — нет. Похищение средств — нет. Отправиться вплавь искать твой корабль с золотом — нет. — Перечислил я, надумывая, что ещё могу сказать. Ожидая задорной реакции, я усмехнулся, но Вильям того не сделал.         — Тогда пообещай мне, что попадёшь в гроб позже, чем я. — быстро отрезал он.         — И что это значит?        — Можешь забыть это, только сейчас пообещай. — Попросил он.        — Хорошо. обещаю. — Медлительно сказал я. Мысли долго переваривались, придумывая, как правильно задать вопрос. Но я не стал выдумывать. — Вильям. — Резко обратился к нему я. Он навострил свой слух на стоящего перед ним мальчика, уставшего от лжи и молчания. — Кто ты вообще такой?       Тучи сгустились ещё сильнее. Я пристально смотрел на него, а он точно видел меня боковым зрением. Я нависал над ним, будто сейчас вцеплюсь в глотку и разорву его. Вильям неторопливо повернул голову в три четверти. Я видел его глаза так близко впервые. В них полностью утопал любой свет, и блики в них точно также топились, насильно убитые потемневшей топью. Тёмные серые глаза, может даже почти чёрные, созерцали в мои светлые. Я машинально отодвинулся, нечто сильно испугало в меня. В нём таилось страшное. Вильям наклонил голову набок. Кажется, он тоже не понимал, почему спустя два года ежедневных встреч я только сейчас задал вопрос: «а кто ты?». Он смеялся над моей реакцией, но беззвучно. Это выражали лишь бездонные глаза и немного приподнятые в кривой усмешке уголки губ.        — Психически больной по имени Вильям. — Ответил он, вглядываясь в меня. Конкретно в меня, вонзаясь в плоть.        Его взгляд пронзал как большой и острый нож. Боли не чувствуешь, но ощущаешь присутствие внутри тела. Вильям будто вкалывал в тело иглы, и по спине бежали мурашки. Невольно я вспомнил Одина, с которым тоже нередко виделся.        Встречи с Одином, часто наполненные приторными речами самого Одина, оказывались умиротворёнными. Я общался с ним как с давним другом, будто знаю много лет, а не только два года. На все вопросы о Вильяме Один отвечал: «лучше его не злить, иначе почувствуешь холодный взгляд».        Я смог разозлить Вильяма только вопросом. Или, возможно, так он скрывал истину, которую не хотел говорить. Если это не его страшный злой взгляд, то как выглядит настоящий озлобленный? Вильям не выглядел злобно, у него не краснело лицо от агрессии, голос не становился грубее. Он вводил стальной нож в тело, в самое сердце, и не вынимал его. Холодно и жестоко, без капли сочувствия.         — Что? Почему ты молчишь и смотришь на меня так, будто приведение увидал? — Ехидно спросил он, будто я о догадался о чём-то запретном его слуху. Ноги вросли в землю, и я думал, что прямо так и сломаются.        Я продолжал стоять. Он и правда воткнул в меня нож, не давая двигаться. Словно я испытаю от движений сильную боль, от которой умру в муках, излитый горечью и обидой. Но говорить я ещё мог.        — Я задал вопрос. — Настаивал на ответах я. Но больно хотелось скрыться, сбежать от него, и не ощущать, как сердце вырывается из грудной клетки. — Кто ты?        — Разве тебе недостаточно знаний того, что я Вильям Эдерхардт? Помню, что два года назад ты бегал за мной всюду, расспрашивал об имени. Теперь ты что от меня хочешь? Узнать где я жил?        — Даже где ты жил, и то будет полезно. Я о тебе совсем ничего не знаю. Ты помогал мне все эти годы, обучал, но более имени. ничего. — К горлу подкатил противный комок. Склизкий, водянистый.        — Как преподаватель в школе. Ты знаешь имя, фамилию, и больше ничего. Учителя учат, и больше ничего о себе не говорят.         — Но ты не учитель. Ты друг. А друзья должны знать друг о друге хотя бы что-то. — Я посмотрел на него жалобными глазами, на грани слёз.        — И информации о том, что я п..         — А если прекратишь говорить абсолютный бред? Я доверяю тебе всё, что у меня происходит. Даже обычные бытовые вещи. О тебе я знаю лишь имя, фамилию. Зависимость. Это всё.        — Я бросил. — Приметил он. — Ты же сказал, что хочешь, чтобы я прекратил курить.         — Хорошо. Тогда прекрати скрываться, скажи о себе. Я приму тебя кем угодно, ты всё время был моим наставником, да я тебя родным человеком считаю!        Вильям опустил глаза. Повисла напрягающая тишина. Он теперь не шутил, и не смотрел на меня. Трава больше привлекала его. Снова избегает взгляда в глаза. Я разглядел в нём незащищённого ребёнка, что так хочет поддержки, но не может её получить. А я не мог отдать всю свою любовь ему, что-то останавливало меня каждый раз, когда я хотел подбодрить его.         — Почему ты каждый день приходишь сюда? — Задал вопрос я.        Этот вопрос звучал очень просто. Не выводящий на эмоции, лишние переживания.         — Встретиться с тобой.         — Ты давно мог не появляться тут. Почему выбрал меня? Почему не Один, не Майлр? Ты их знаешь дольше.        — Ты мне ближе, чем они все.        — Ну и чем я ближе?        Вильям замолчал. Не поднимая взгляда, он встал, и даже не замычал от боли, будто ноги его совершенно не болят. Он поднял на меня виноватые глаза, словно сделал что-то ужасное. Я значительно поднимал голову, чтобы тоже смотреть на него.        — Зеркало. — Сказал он, всё ещё сострадающе глядя на меня, но уголок его губ слабо поднялся, а глаза наполовину прикрылись.        Если вспомнить взгляд сожалеющего о поступке дитя, то это тот самый. Такой подавленный и грустный, но без единой слезы. В моих глазах Вильям стал маленьким брошенным ребёнком, хоть тем и не был. Ему так нужна была рука помощи, но я не мог её протянуть. Я также виновато опустил голову, наблюдая за тихими колыханиями травы. Скоро меня вытянули из забвения.        — Прости. — Извинился он, поднимая мой подбородок, чтобы я смотрел на него.        — За что?       Вильям убрал руку с моего подбородка, отвернулся. Он молчал. Полная тишина вмешалась в наш разговор. Она бубнила на фоне, заглушая мысли. Вместо ответов, появилось ещё больше вопросов. За что он извинялся?        Мы простояли в трепыхании листьев продолжительное время. Наконец, Вильям вновь заговорил. Мне так не хватало его прокуренного голоса, хотя прошли считанные минуты.         — Ты абсолютно прав. — Говорил он, положив руку мне на плечо. — Когда ты станешь чуть взрослее, я обязательно расскажу о себе.        — Говори сейчас. Я могу воспринять всё. В двенадцать узнал, что моего отца ранили выстрелом в голову, и он потерял управление. и родители в агонии сражались за жизнь.        Вильям дрогнул, резко перехватил одну руку другой и захрипел. Он продрожал как от холода, взирая на меня испуганными округлёнными глазами. Если бы не его строжайший самоконтроль, я бы первый раз в жизни увидел его слезу.        — Нет. Ты не воспримешь, поверь. Когда станешь старше, тогда ты сможешь понять, а сейчас, нет. — Он закрыл рот кулаком, откашливаясь и приходя в чувства.        Я усомнился в том, не очередная ли это шутка. Но я снова остался один со своими вопросами. Ему настала пора идти, и я возвращался в детский дом.        Вместо того, чтобы снова возвращаться в детские комнаты, я спустился в столовую. Там я любил посидеть в тишине, под редкие звуки готовки. Только там можно было услышать приятные фоновые звуки. Но в этот раз столовая не пустовала, за одним из столов одиноко сидел Майлр. Я сел напротив него, радуясь его появлению здесь. Но его лицо выражало противоположные чувства. Он и напуган, и взволнован, и зол.       Майлр подпирал лицо руками, и как-то нервозно подёргивал ногой, тем самым задевая и меня, оставляя следы на моей одежде.        — В чём дело? — Спросил я, ожидая чего угодно. За столькие годы повидав многое, уже ничему бы не удивился.        — Медсестра наша. — Начал Майлр. Ему это давалось тяжело. Он запинался, пытаясь сказать слова. — Вены вскрыла. Скальпелем. Медицинским. — Он медленно выговаривал каждое слово, выдыхая на его окончании. В конце он оглядывался, смотря по сторонам. Столовая затихла вместе с нами. Та добрая женщина, лечившая нас, пришедшая к нам не так давно, мертва. Её ласковые ко всем детям руки изрезаны и излиты кровью. А те пластыри с котятами, что она клеила младшим детям при незначительных повреждениях, она больше не наклеит.        — Почему?.. — Спросил я тогда сам у себя, правда, вслух.         — Думаю, тебе можно рассказать. Ты более уравновешенный. — Майлр закрыл рот кулаком, выдохнул в него, весь продрог. — Я уверен, что это не она сама. — Его кадык дёрнулся, он лёг на стол. — Господи. Помоги нам.        Он сложил руки в замок, опустил голову вниз, к столу, упираясь в него. Майлр стал тихо молиться, эхом раздавался его шёпот. Неразборчивые шептания отскакивали от стен столовой, прилетая прямо в уши. Серые стены детского дома впитали столько страданий, и столько молитв, так и неуслышанных незримым Божеством. Дети молились на их спасение, но если даже Бог не мог нам помочь, возможно ли, что кто-нибудь вообще сможет подать нам спасательный круг?         — Я подслушал разговор следователей и криминалистов. — Майлр разогнулся, ударил себя ладонью по лбу. Я перехватил его руку, потянул на себя. Он быстро вернулся в поддельное хладнокровие. — Подтвердили, что она была изнасилована прямо на рабочем месте. Над ней всячески издевались, то доказывали раны на теле. — Майлр снова прервался, сглотнул комок в горле, и вновь продолжал. — Я краем глаза увидел труп. У неё на руках узоры от верёвок.         — Кто это сделал? — Прошептал я с широко раскрытыми глазами. Мой разум не хотел верить в то, что такое происходит, и так рядом. Яркость окружающего разбилась.         — Явно не один человек. — Ответил Майлр, вытирая всё же проступившие слёзы рукавом. — Я знаю, что это конченый охранник и уборщик. Они вдвоём.         — Почему ты так уверен, что это они?        — Ты их видел в глаза хоть? Отвернись, а они уже к маленькой девочке. Только я их отгонял от детей, не подпускал к этому конченому. — Объяснял Майлр. — Ты бы видел лица уборщика и охранника, когда труп увозили. Они переглянулись. Знаешь взгляд, когда наживу получили? Тот самый. Мол, работа сделана.        Я не мог подобрать нужные слова. Мы все устали от похожих новостей. С каждым днём проживание в детском доме становилось всё хуже. С самого детства ежедневная рутина: подъём в восемь утра под крик Мари. Затем встать в толпу, ждать, пока каждый ребёнок почистит зубы. Столовая; встреча с Изабеллой, беззаботные игры на улице с ней. Вечерний душ, благо к которому большой очереди не оставалось. Мари, топящая в ванной; сон. День, похожий на другой, а следующий ещё более походящий на предыдущий. Психиатрическая больница даже стала спасением, там я почувствовал себя впервые живым.        Мы вернулись в спальные комнаты. Охранник мирно спал, видел сновидения. А так желалось подойти к нему, схватить за короткие поседевшие волосы, вырвать их, хоть и вырывать почти нечего. Что с волосами, что без. А затем несколько раз головой ударить об стену. Поставить его публичным позором, нанять личного палача, что грубо засунет его голову в отверстие гильотины. Наденет на голову плотный мешок, в который не просачивается свет, заставить охранника умолять о пощаде, но не исполнить его мольбы. Вознести над головой большой, уже окровавленный тесак, и резким движением вниз оторвать голову от тела.        За окном запели певчие птицы. Большой луч солнца упал на меня, и я нехотя поднялся с кровати. Ещё совсем утро, подъём только через два часа. Но некоторые кровати тоже были пусты. Кровать Майлра, Шона. Шон только недавно пришёл к нам. Мой ровесник, у которого пьяный отец разбил жене голову бутылкой. Этот недавно пришедший мальчик сторонился каждого шороха и шума, на любое движение ставил блок руками. Как я не старался находить с ним контакт, он отвечал кратко и по делу. Долгих бесед не завязывалось. Да и смотрел он на меня как-то презренно-боязно.        И тут же я отправился на поиски пропавших из кроватей. В тишине детский дом выглядел даже уютно. Всё ещё пугала некоторая мрачность, но такому спокойствию стоило позавидовать. Только в воздухе летал горький запах убийства. Тянет в нос, попадает в гортань, неприятно жжёт внутри. И пахнет смрадом, несвежим тряпьём.        Майлр стоял на пересечении коридора. Впереди него находился крупный мужчина в фуражке. Рядом с ним человек, казавшийся совсем крохотным рядом с товарищем. Он внимательно слушал Майлра, что-то черкал в блокноте, будто пишет только обрывки слов. Мужчина крупнее задавал уточняющие вопросы. Хриплый равнодушный бас заставлял содрогаться с каждым новым его словом. Внезапно взгляд мужчины переметнулся на меня, и он провозгласил: «подойди сюда».        Его тон был настолько приказным, что я не успел подумать, а уже оказался рядом с Майлром. Он смотрел на меня боком, не отводя лица от мужчины впереди.        — А Вам сколько лет? — Спросил второй мужчина.        — Пятнадцать. — Ответил я, смотря им в глаза, то одному, то другому.        — Вчера убили вашу медсестру. — Начал говорить крупный мужчина. — Может, Вы видели что-нибудь подозрительное?        Я отвёл взгляд, чтобы сделалось легче рыться в воспоминаниях. Странности имелись, и я скорее рассказал их.         — Охранника часто не застать за своим местом. Он возвращается только к вечеру. — Сказал я.        Второй мужчина снова что-то написал в блокноте.         — М-гм. — Промычал крупный мужчина. — Так, а тебя как зовут?        — Ганс.        — Безфамильный?        — Ну. похоже, что да.         — Отлично. Вам двоим нужно проехать с нами. — Мужчина махнул рукой.        Я бросил взгляд на Майлра. Он опустошённо закивал головой, словно его уже ведут на смертный приговор. В следующую минуту мы под надзором воспитательницы оказались в полицейской машине. Сначала Майлр сидел молча, и лишь к концу поездки зашептал.        — Говори как есть. Не думай соврать им. — Посоветовал он. — Нас и так поймали как подозреваемых.        — Почему мы? Нас даже тогда не было там.         — Если бы их это волновало. На такие случаи у нас всегда будет плохая репутация.        — А ты-то что?        — Об этом, правда, никто не знает. Будешь ты знать. Поклянись, что не расскажешь. — На его слова я согласился поклясться, наши мизинцы сцепились. — Когда-то меня забрали из детского дома в семью. И, казалось бы, всё в порядке. Если бы не одно «но»: меня перевели в платную школу, где надо мной жестоко глумились около двух месяцев. Пока я не убил по случайности ребёнка. Этот мальчик издевался надо мной, а мне это надоело. Я толкнул его, но слишком сильно. Бедняга себе голову разбил, но выжил. А дальше. полуслучайность. Его дружки хотели отомстить за него, может, избить. Ну, дружно они явно не выглядели. Когда мне к горлу подставили нож, пришлось спасаться. И так получилось.        — После этого от тебя отказались?         — Да. Запихнули в психбольницу на несколько месяцев, а потом продлевали. Мою невиновность смог доказать адвокат, половину суммы которого отплатил Зендлес. Бывшие родители даже вмешиваться в это всё не хотели, под уговорами половину суммы оплатили.        — Ты признан вменяемым?         — Конечно. Смогли доказать, что надо мной издевались. Но моральный ущерб всё же выплачивал Зендлес.         — Ущерб кому?         — Им.        Повисло молчание. Вопросов к нему не оставалось. Лишь один пришёл в голову.        — Если ты невиновен, почему тебя тоже везут туда?        — С невиновностью я загнул, она частичная. Решили, будто в процессе драки. Но убийство всё равно повесили на меня, хоть и доказали, что оно непреднамеренное.        Мы подъехали к зданию полицейского отдела. В нём нас встретили многочисленные работники, и частный следователь, позвавший нас с Майлром по отдельности в комнату допроса.       Оттуда Майлр вышел погрустневшим. Сел на стул рядом, показал рукой на дверь, зазывая меня самого внутрь. Кабинет оборудован слабо светящей лампой на потолке, двумя креслами, небольшим столом, на полу и столе в беспорядке валялись различные бумаги, вывески, газеты. Я сел на кресло, ближнее к двери.        — Ты каким-то образом причастен к убийству? — Начал допрос суровый мужчина на втором стуле без какой-либо уточняющей информации.        — Никак. — Ответил я правду. Для лжи смысла не было, и под угнетающим взором враньё не имело преимуществ. Этот мужчина точно мог повернуть любую ложь так, чтобы она слышалась ещё более лживо.        — Это мы ещё проверим на экспертизе. — Следователь недоверчиво вглядывался мне в переносицу, вытягивая ещё больше слов. — Хорошо, если ты сказал правду. А сейчас скажи всё, о чём ты знаешь. И о ком. Я с удовольствием послушаю любую информацию.        — С чего мне начать? — Сердце запредельно билось. Так, что я чётко слышал его ритм. Оно отдавало громом.         — Начни с воспитателей, охранников, других работников. Можешь сказать и пару слов о детях.        — Я хорошо знаю только воспитательницу моей группы. Она добрейшая женщина. — Мужчина продолжал вглядывался в меня, выбивая из меня всю информацию, что я мог знать. — Охранник свою работу не делает. Часто нет на рабочем месте.        — Позволь перебить тебя. Твой друг говорил о домогательствах с его стороны до детей. Можешь подтвердить?         — Не могу существенно, но многие дети его со страхом обходят. — Добавил я и продолжил. — Повара в детском доме просто занимаются своей работой. Никого из них я в лицо не видел. Уборщиков тоже видел редко, только несколько раз, и они быстро уходили.        — Это всё?        — Да.         — А что насчёт других детей?        — Никто из них не может быть виновен, они ведь просто дети.        Следователь выстрелил в меня взглядом, продолжал молчать. Я делал в ответ то же самое, нервно перебирая пальцы.         — Я тебя услышал. Сейчас возвращайся в зал ожидания. Смогу отпустить вас с твоим товарищем только когда сюда придёт Зендлес. — отпустил меня следователь.       Я обрадовался, услышав его имя, и вышел из кабинета с лёгкой улыбкой на лице. Майлр подскочил ко мне, обеспокоенно осматривая меня.        К вечеру приехал деловитый Зендлес. Он проглядел нас взглядом, спехом зашёл в кабинет. Когда он вышел оттуда, совсем стемнело. На улицах зажглись фонари, домой возвращались пьяные компании. Зендлес подошёл к нашему ряду мест.        — Майлр, у тебя запрет на любое покидание территории детского дома. Даже на прогулку нельзя. — Оповестил Зендлес, приподнимая очки на переносицу. — А ты, Ник, полностью свободен.        Майлр нервно засмеялся. Тихо и не по-настоящему. Зендлес опустился к нему.        — Почему его не отпустили, а меня смогли?        — Я сам их не пойму. Никогда. Но, зато вы в одной комнате. Будете видеться! — Зендлес подбадривающе улыбнулся. — Всё будет нормально. Я добьюсь правды, не переживайте. Нам пора ехать.       Приятный аромат в машине Зендлеса резко погрузил в наслаждение. Как давно это было. Мятный запах, старые пыльные сиденья. Майлр засыпал, держа руки на груди, откидывая голову назад. Я же смотрел на ночной город. Раньше он казался таким огромным, несравненным. Но став старше, я вижу лежащих на улицах бездомных людей, у которых уже нет шанса на жизнь. Они хватаются за неё в пьяном угаре, наркотическом опьянении. Бушующие подростки, в силу возраста и глупости пробующие психотропные вещества, каких потом находят мёртвыми, озвучивая одну причину: передоз. Есть в этой антиутопии своя романтика, про этот город можно написать хороший детектив, держащий в напряжении до самой развязки сюжета.       Майлр сел на кровать. Она протяжно скрипнула. Он лёг спать сразу, быстро провалился в сон, но постоянно дёргался, словно его одолевали кошмары. От шума спящие дети зашевелились, укрылись одеялом с головой. Я же собирался на очередную встречу с Вильямом.       Вильям вновь пришёл раньше меня. Я даже и подумать не могу, о чём он рассуждал сам с собой, оставаясь совсем один в тёмное время. Какие мысли его грузили в те моменты.         — Привет. — Подошёл я к нему.         — Здравствуй. Что у вас там случилось снова?         — Не хочу говорить об этом. Потом как-нибудь скажу. — Пообещал я. — Когда станешь старше. — Язвительно подметил его слова я.         — Успеешь ли ты? — Тоже съязвил Вильям.        Внутри затрепетало. Мне однозначно хватало в этой жизни по горло, и потерять самого дорогого человека — немыслимо. Я просверлил его взглядом, а тот шутливо поджал губы и наклонил голову.         — Успею. — Бойко ответил я. — Убили медсестру в детском доме.        — Кто? — Спросил он, и на лице его ничего не дрогнуло и не искривилось в противности.         — Неизвестно. Но я и Майлр считаем, что это охранник. Майлр ещё думает на уборщика.         — Зендлес снова на нервах из-за вашего детского дома. Думаю, скоро он наведёт порядок, и вас расселят в разные здания, а это оставят.        — Почему ты не реагируешь на новости об убийстве?        — Молчание иногда лучше какой-то реакции. — Ответил Вильям. — Ты ведь не хотел об этом говорить, я не задаю лишних вопросов.        — Но сказать, например, об ужасе мог. тебе плевать?         — Нет, Ник. — Когда он называл меня по моему новому и настоящему имени, душа начинала приятную мелодию. — Я не тот, кому всё равно, лишь бы меня не трогали. Всё понимаю. Не думаешь, что слишком сильно влияешь своими историями на психику старика?         — Какого старика?        — Меня.        — Тебе что, девяносто?        — Нет. — Отрицал Вильям. — Девяносто пять. — Добавил он. И как обычно. Вернулся в детский дом к утру, прилёг поспать на несколько часов, подъём.        Зендлес всегда был прав. Думаю, даже если бы он оказался неправ, то всё бы развернулось в его сторону. Он добился той правды, которую пообещал нам. Наш охранник больше не спал на рабочем месте, а где-то в пропахшей ненавистью тюрьме, за железными прутьями. Пусть он прогрызёт лишь их долю, потеряет все зубы, и никогда не выйдет на волю.        Изабелла держалась за мою руку, другой показывая летящих птиц. Начало сентября ещё не отпустило лето, и оно во всю запевало. Глубоко сидела тоска. Совсем недавно Майлру исполнилось восемнадцать, и воспитатели проводили его в последний совместный путь. ---        «Однажды мы вновь встретимся в большом мире за пределами этой гнусной реальности, то есть детского дома. А пока меня не будет, помоги этому месту стать чуть ярче» — проговорил он на прощание. Изабелла прижалась к его руке, обхватив её двумя руками. В большом рюкзаке Майлр забирал все нужные ему вещи. Не верилось, что кто-то покидает это здание спустя столько лет, проведённых в нём, выйдет на неподдельную свободу. Найдёт любовь всей жизни, новых друзей. Но я безумно осчастливился, радуясь за него. Он наконец станет счастлив, ему не придётся больше быть последней надеждой. Он отдал мне свой трон.        Дверь за ним захлопнулась. Поднимая с земли песок, подъехала чёрная машина. Майлр залез на переднее сиденье, и последний раз взглянул на окна детского дома. Он сказал нам «пока» одними только глазами. ---         — Как Майлр ушёл, стало тише. — Полушёпотом сказал я.         — Не то чтобы. — Не согласилась Изабелла с моими словами. — Всё, вроде, также. Но вот внутри нечто действительно затихло.        Кроме Майлра исчезла та Изабелла, которую я знал. Она больше не шутила, более того, говорила серьёзные вещи. Внутренне она навсегда пропала для меня. Я хотел хотя бы на мгновение увидеть её ясную улыбку, какая озаряла меня всё это время. Но она поникла, и казалось, что даже её яркие рыжие волосы выцвели, а изумрудные глаза стали болотными.        — Что изменилось? — Спросил я намекающе, подходя к вопросу, что она сильно поменялась. Но она поняла тонкие слова.         — Раньше я закрывала глаза на происходящее здесь и всегда улыбалась. Отдушину находила в тебе, в Майлре, иногда в Шоне. С некоторыми девочками из комнаты. Только каждым днём это невыносимее. На спине тягостность прошлого, и неоправданные ожидания.         — Какие ожидания?         — Что когда-нибудь тут настанет мир и порядок. Иногда мне кажется, что мы попали в персональный ад, где нам суждено плавиться. А Майлр попал в чистилище.        Необычно громко закаркали птицы. Пасмурность давила атмосферу, тело ощущало, что скоро нагрянет дождь. Вскоре на одежду стали капать тяжёлые дождевые капли. Изабелла поглаживала мои запястья. Волосы развевались на холодном сентябрьском ветру.         — Жду не дождусь своего совершеннолетия. Уеду отсюда. И тебя потом с собой прихвачу.        Изабелла робко обняла меня. Тот день был моим днём рождения, как позже я прочитал в моей карточке, пятнадцатое сентября. Весь день я провёл в компании с Шоном, Изабелла же помогала разбирать книги в библиотеке, не могла присутствовать рядом. Но уверен, что она того хотела. Шон пусть и казался неинтересным и нелюдимым, скоро вышел на контакт. Он часто рассказывал мне истории, произошедшие с ним в жизни, за пределами детского дома. Тогда жизнь за пределами дома казалась очень нереальной, несуществующей, будто дней за гранью привычного не существует, и время теряет счёт.        Я пришёл на утёс. Он вновь добро встретил меня раскачивающимися, на ветру опадавшими листьями. Ночь мерцала яркими огнями звёзд, и слегка моросившим по спине дождём. Вильям стоял, держа за спиной что-то большое. Интерес бился внутри.         — С днём рождения. — Поздравил он, отдавая мне в руки холст. — Это тебе, чтобы ты всегда помнил сумасшедшего по имени Вильям.        На холсте акриловыми красками изображены две тёмные фигуры со свешенными к озеру ногами. Наступал закат. На глазах проступили слёзы.        Я кинулся к нему в объятия, а он резко отскочил вперёд. Я чуть не сбил его с ног прямо на краю утёса. Он почти не дышал, словно не перебивал момент. Я укутался в его руки, снова. День за днём.        Холст я положил на траву, и свесил ноги вниз. Ветер приятно ласкал кожу, на лице играла лёгкая, но счастливая улыбка.        — Тоскливо без Майлра. — Оповестил я, смотря в глаза Вильяму.        — Ещё два года, и ты тоже уйдёшь. Рад? — Вильям немного наклонил голову, ухмыляясь.        — А как же ты? — Да, меня волновал лишь Вильям. Не то, как я буду жить.         — Сюда запрещён вход? — Насмешливо переспросил он. — Открытая местность. Придёшь, если захочешь. Я в любом случае каждую ночь здесь.        Я кивнул ему. В груди затаилась неясная тревога, рассудок помутился. Никак не хотелось отпускать Вильяма обратно — зажать его в своих руках, прижаться к нему, зная, что он не посмеет сдвинуться с места, пока того не сделаю я.        Но ворота со скрипом открылись, Вильям прошёл за них, и задвинул их обратно.        Весь тот день в душе затаилось волнение, будто перед важным днём. На уроках я не слушал, а отсчитывал минуты, когда воспитательница-учительница позволит нам пойти на перерыв. В промежутках хотелось вырваться, прийти к Вильяму, убедиться, что всё в порядке. Проскочить в клинику, увидеть тех детей, с которыми пролежал там же год. Конечно, не всех. Кто-то ушёл также, как я.       Как только смог, так и спустился на землю. Ноги нехотя неслись к утёсу, как бы не хотелось. Сначала я не увидел тёмный силуэт на краю. Я осторожно подошёл ближе, приготовившись к выпрыгиванию Вильяма из-за дерева, кустов. Но шевелений там и вокруг них не происходило. Ветер скрипел, разбиваясь рядом со мной. Сердце затихло. Весь мир замолчал на минуту, пока я не мог сделать ни одного движения. Прислушивался к звукам, ждал скрипа ворот. Я обернулся на психиатрическую клинику: окна стали ещё чернее, чем до этого, будто на них появилась копоть. Ни одного признака жизни там. Всё, что я смог, это упасть на траву и тихо плакать, ожидая появления Вильяма. Так хотелось, вновь в рыданиях, вылить все слёзы на его пальто, и затем долго разговаривать. Я прождал до рассвета, но никто так и не пришёл.