Неслучайно и навсегда

Какаши свесил одну ногу с ветки, устраиваясь поудобнее, и перевернул страницу. Всё это, естественно, абсолютно бесшумно. Чакру он скрывал с особой тщательностью, да и вообще едва дышал, потому что ему очень не хотелось, чтобы его заметили. Эту часть «Ича Ича» он ещё не читал, она появилась в книжном только пару дней назад, и так сразу он и не мог припомнить, сколько же её ждал, казалось, что целую вечность: с момента выхода последнего тома прошло слишком много времени. Джирайя в последние годы был занят тренировками Наруто, которые они начали, как только он с горем пополам сдал экзамен на чунина. Это сейчас тот считался одним из сильнейших шиноби Листа (впрочем, как и все из его команды), но тогда Какаши мог бы поставить свою «Ича Ича» на то, что Кушине пришлось шантажировать экзаменаторов. Мол, она выпустит Девятихвостого на волю, если они не перестанут докапываться к её сыночке-корзиночке. У Наруто всегда просматривался огромный потенциал, и он имел просто чудовищный (типичный для Узумаки) запас чакры, но усидчивости, когда он был подростком, в нём не было ни капли, и спрашивали с него, как с единственного сына Хокаге, не то что вдвойне — в десятикратном объёме… Так, о чём это он? Ах… «Ича Ича» — совершенный нерукотворный памятник гениальности Джирайи. Эта история была о уже немолодом, но обаятельном специальном джонине — гении сыска. Какаши даже отчасти видел в этом герое себя: у того тоже наблюдалась любовь к одиночеству, да и друг-долбоëб имелся… Об остальных обстоятельствах этого романа он даже и мечтать не смел — молодой ирьенин, красавица и умница всполошила душу героя, но оказалась с лëгкой ебанцой, Джирайя таких называл «с изюминкой», но Какаши этого мнения не разделял. Он поморщился, вспоминая обстоятельства собственного знакомства поближе с куноичи-медиком — шишка на лбу всё ещё сходила, а сдержанная подъëбка Итачи, который выдавал ему новую маску, навсегда останется в топе того, что можно со стыдом вспоминать перед сном. Но всё же его день изо дня тянуло к ней. И не его одного. Не сговариваясь, они одновременно решили брать её измором. К их обоюдному восхищению, Сакура держала осаду достойно, но меньшего от джонина и ученицы одной из Саннинов они и не ждали. Докучали они ей в основном порознь, соревнуясь за первенство, но иногда пересекались. Вот как сейчас. Какаши глянул на опускающееся за горизонт солнце. — Са-акура-чан, — заунывно протянул внизу Обито ровно в семь-десять вечера. Как он и думал, точно по расписанию — дорога от участка до её дома занимала как раз около десяти минут. Вообще-то смена Сакуры по четвергам заканчивалась в три, а у Обито как раз должен был быть очередной выходной, но она-таки нажаловалась Цунаде-сама на них спустя неделю, и теперь про его выходные в участке благополучно все забывали, ставя ему в них самые бесполезные дежурства. Сегодня, например, этому неудачнику пришлось весь день патрулировать Коноху по периметру. Его же самого тогда внезапно потребовал к себе Ибики под самым муторным предлогом — помочь с бюрократией. Он, конечно же, не смог ему отказать, но вот же невезенье — он такой неуклюжий! Он то путал папки, то случайно проливал кофе на «супер-секретно важные» бумажки, а с час назад он опрокинул на Морино шкаф… Короче. Он крепко сомневался, что его когда-либо попытаются вразумить таким образом снова. — Эй, Са-акура-а-ча-ан! — продолжил голосить Обито, бросая мелкие камешки в окно её комнаты. — Иди нахуй, Обито, — когда створки наконец-то распахнулись, приветствие не заставило себя ждать. На подоконник она забралась с ногами, и высунулась так, что не будь она куноичи, они бы уже бежали её ловить. Какаши не сдержался и фыркнул, выдавая себя с головой — он увидел, как её взгляд метнулся к его ветке. За месяц от той правильной девочки, что мило краснела от слова «блядь» (и что чуть не убила их нахер одним ударом) не осталось и следа. Довели. Теперь она прямо говорила, что думает, а думала она, как оказалось, очень изысканно и витиевато. И где только набралась? Он даже проверял, не моряк ли её отец… — Я принёс тебе цветы! — Лицо Обито счастливо просияло, и он затряс в воздухе тем куцым веником, что всё это время держал за спиной. Какаши заметил белые цветочки и признал в них акацию (акация в августе?!), кажется, на языке цветов это означало что-то в духе: «Почему моя любовь не взаимна?», но он был не уверен. Да и не сдалась ему эта поебень: ему хватило одного вечера у костра рядом с кем-то из Яманака, чтобы избегать с ними садиться ещё лет пять после этого. — В задницу себе их засунь, а лучше вон, ему, — махнула она на дерево, а Какаши подумал, что от первого варианта он и сам бы не отказался. Как давно Обито стучался к нему в дверь посреди ночи? Порой он приходил, буквально вваливался к нему в квартиру, сшибая подставку для обуви, прижимая его к любой горизонтальной или вертикальной поверхности, прижимаясь сам, когда не было больше сил терпеть. Когда неделя была слишком тяжелой, когда провалилась миссия, когда от усталости моральной и физической хотелось скулить, подобно щенку нинкена, тогда Какаши мог заставить скулить его совершенно по иной причине. — И прекрати орать, соседи жалуются, — продолжила она, а после обратилась уже к Какаши: — Какого чёрта ты сидишь на моём дереве уже битый час? Думал, что я не замечу? Мог бы и чакру скрывать научиться ради разнообразия, легендарный, блядь, шиноби! Бесишь. Какаши улыбнулся: всё же соулмейт. Чего и следовало доказать, можно даже не касаться — он не единожды слышал, что от пары скрыть чакру почти нереально. Соулмейт учует за версту, покруче любой собаки Инузука. Обито, к слову, он сам тоже всегда прекрасно чувствовал. При мысли о них двоих вместе его сердце тоскливо сжалось, но глаза скользнули по её невозможно длинным ногам, едва прикрытым тонким халатиком, и мрачные размышления живо вытеснились другими. Намного более приятными. — Не заметил на нём таблички с твоим именем, — он развёл руками и помахал ей. — Йо, Сакура-чан, прекрасно выглядишь. — Шаннаро! — Сакура прорычала ещё что-то невнятное и скрылась в комнате, гневно хлопнув створками с такой силой, что чуть не вылетело стекло. Что ж. На сегодня можно было закругляться. За месяц они уже проверили наверняка, что во второй раз она никогда не выглядывала, хоть до хрипоты всю ночь проори и перебуди всех на свете в Конохе. Однажды они даже огребли от самого Минато-сенсея… Обито внизу печально вздохнул и поплёлся к её порогу, чтобы оставить букет перед дверью. — Стрёмно как-то, — прокомментировал это Какаши, — будто здесь кто-то умер. — Какого хуя ты здесь забыл, Хатаке?! — тут же взбеленился он, вскидывая голову и обвиняюще показывая на него пальцем. — Сегодня была моя очередь! Если бы не ты, она бы согласилась! — Это вряд ли, — Какаши спрятал книгу в карман и спрыгнул вниз, и, одновременно с этим, в соседнем маленьком окошке на втором этаже зажёгся свет — Сакура пошла в душ. Они задержали взгляд на том всего на мгновение: вуайеризмом они, к счастью, не страдали от слова совсем. Одно дело — ухаживания (читай: назойливое преследование, доводящее до белого каления) и флирт (читай: ежедневно узнавать о себе много нового от девушки, что сводит тебя с ума), а другое — реально подсудные вещи. — Ладно, пошли, что ли, выпьем? — снова вздохнул Обито. — К тебе или ко мне? — просто предложил он. Обито гримасничая, картинно отшагнул в сторону от него. — В бар. — Ну, в бар, так в бар, — не стал настаивать Какаши и пожал плечами, прикидывая ближайший — он тоже заебался и ему тоже было грустно. В Обито, несмотря на всю ершистость и браваду, не было ни грана настоящей злости, и из-за этого у Какаши рядом с ним внутри всё переворачивалось. Вот и сейчас, тот молча шагал рядом и пинал камушки под ногами, а у него нутро сжималось, как покорёженный металл, и ухало куда-то вниз, потому что он знал — веди он его не в бар, а в бездну, Обито всё равно бы шёл, так же радостно перепрыгивая с дороги на узкий бордюр. Всегда так было. «Я тебя прощаю», — бормотал он, поëбаный жизнью и Мадарой, и Какаши от этого хотелось только проблеваться. «Какаши, открой», — слышалось у него под дверью, когда тот искал не то надëжного плеча, не то других частей его тела. «Не прощай, не ходи, не люби», — всякий раз хотелось закричать ему в ответ, но вслух Какаши только посылал пообиднее, а блядскому Учихе было на это насрать — он продолжал всё это делать. Какаши выворачивало наизнанку. Он просыпался с мокрыми щеками от собственного скрежета зубов, чувствуя, как пальцы ворошат грудную клетку Рин, и видя в темноте перед собой её лицо с глазами навыкате, невинно-наивное, удивлённое. Порой он чуял железный запах крови в воздухе, она лилась тонкой струйкой из уголка её губ, она липла к его ладоням, стекала до локтя и засыхала бурым под ногтями. Его невозможно было простить. И любить тоже невозможно. Он никогда не смог бы. Разумеется, он пытался справиться со всем сам и, как там говорится? Смириться и принять? Не ворошить, засыпать это в себе слоями новых воспоминаний, съëбывать по крышам, чтобы не натыкаться на ищущего поддержку Обито, потому что у самого зачастую сил оставалось на донышке… Он ненавидел себя, и эта ненависть, сука, была настолько мучительной, что иной раз он с трудом открывал глаза по утрам. Ненавидел себя за подаренную силу, которая нахуй ему не сдалась, за слабости, которые были не в его власти. Ненавидел за глухие всхлипы под дверью, когда решал сделать вид, что его нет, а когда всё же впускал его в квартиру и сквозь дымку дурманящей похоти целовал — ненавидел их обоих. Руку в момент обожгло — Обито только отмахнулся — мол, нечаянно я тебя задел, не бухти, — закурил и продолжил идти дальше, а Какаши аж передëрнуло. Хорошо, что это всё оказалось временной случайностью. Скоро он сможет исчезнуть, чтобы вновь не ломать чужую жизнь — это раньше он пытался что-то исправить, наладить подобие нормальной жизни. Даже тащил Обито за собой в Анбу, как только тот оклемался. Обито тогда нёс какую-то хуйню про пацифизм и про то, что он, Какаши, рудимент развивающего общества. И, что сам бы он лосины эти в жизни бы не натянул: хороши те лишь на чужой жопе. Но больше пробовать Какаши не станет — как только Сакура согласится на свидание (неважно с кем, если с ним самим, то он сделает Учихе такую рекламу, что любая захочет от него детей), он оставит их обоих в покое, как бы невыносимо не было. Ему не привыкать. — В этот что ли? — скорчил недовольную рожу Обито, как только они по виляющим улочкам добрались до входа. — А ты тут другой знаешь? — беззлобно огрызнулся он и, пропуская того вперёд, вдруг задумался, что, несмотря ни на что, придурок всё же крышу свою, висящую на ржавом гвозде, удержал и до капитана дослужился. Не зря он от него убегал. Сам Какаши искренне верил в то, что делал и чему служил, но Обито в Анбу всё же было не место. Сразу по возвращении он вообще в Академию рвался. Учителем. Но сеять разумное, доброе, вечное — это ведь не к нему. К доброму и вечному Обито имел такое же отношение, как импотент без чакры к ебле и ниндзюцу. И это Какаши знал наверняка, а вот было ли его место в полиции не сказал бы со стопроцентной уверенностью. Скорее всего. Там он оказался, потому что клан Учиха подсуетился, назначив Обито младшим помощником по перекладыванию отчётов с места на место. Тот, конечно, верещал поначалу, но сам понимал — все поголовно опасались, что фляга у него однажды свистнет. Его мечты о посте Хокаге остались там же, где и его мозги — под валуном. Хотя насчёт вторых у Какаши была и другая теория: больно сильно того головой в пыточных Конохи прикладывали, пока узнавали, как сильно он любит страну Огня. На вопрос Обито так ничего и не ответил, толкнул плечом входную дверь и вошёл. Какаши прошёл мимо столиков следом за ним, бегло и скорее по профессиональной привычке окинув взглядом помещение. Ну, да, по правде, семейный бар в новом спальном районе располагал не к желаемому «наебениться, как бравый шиноби», а скорее к «расслабиться как человек». Но, в конце концов, когда это их останавливало? Обито в итоге устроился за барной стойкой, не желая смотреть в зал. Ровный ряд бутылок воодушевлял куда больше, чем мирно отдыхающие гражданские. — Ещё и музыка здесь… — Обито поморщился, не договаривая, Какаши лишь пожал плечами. Какая вообще разница? Пока заказывали, ждали выпивку и закуски, они больше не разговаривали. Слишком много вопросов всегда между ними висело в разряженном воздухе — на трезвую голову не подступиться. — Какаши, — протянул Обито, притягивая к себе токкури, — ответишь? — М-м?.. Он криво усмехнулся и подряд, одну за одной, опрокинул в себя несколько чоко: — Зачем? Какаши сразу понял, что тот имеет в виду, и на секунду ему даже захотелось выложить ему всё как на духу. Но он, как и всякий вменяемый шиноби, не имел привычки поддаваться каким-то зачаткам импульсивности в себе — так и подохнуть было недолго. Смакуя, он выпил своё саке, словно не расслышав Обито вовсе лениво потянулся, совершенно случайно при этом уловив краем глаза танцующую пару. И в уме сразу выстроился подходящий ответ. Такой, чтоб без лишней драмы. — Посмотри на них, — спокойно сказал Какаши, и Обито резко перестал скалиться, как полоумный. Им было навскидку лет пятьдесят, а может, и больше, так сразу и не определить, даром, что гражданские (шиноби вообще не разберешь: взять ту же Сенджу), и их правые руки, конечно же, оплетал идеально поделенный надвое узор. Что-то замысловато-растительное. Но суть была вовсе не в нём, а в том, что в каждом их взгляде друг на друга, даже в глупом перетаптывании на месте под не менее идиотскую музыку была любовь. Та, которую он только в книжках встречал. — И? Тебя тоже пригласить танцевать? — Да нет же, придурок, просто посмотри, как они смотрят друг на друга. — Так у них по-любому катаракта или ещё какая-нибудь хуйня, — отшутился он, пряча взгляд, и вновь опрокинул в себя стопку. — Неужели тебе никогда так не хотелось? — пропустив привычный поток бреда мимо ушей, продолжил докапываться Какаши. — Охуенный вопрос. Гениальный. — Он наконец-то развернулся, так что их колени соприкоснулись. — Нет, я всегда хотел, чтобы мои тупые шутки слышал только кактус на подоконнике, которого я бы назвал Мистером Укки, и пиздострадать в одиночестве. Какаши завис, переваривая этот совершенно незаслуженный в этот раз наезд, а Обито придвинулся ещё ближе, чтобы понизить голос до шёпота: — Только вот эта влажная мечта уже кое-кем занята, случайно не подскажешь кем? Вздёрнув бровь и чувствуя, как медленно закипает кровь в венах, Какаши прищурился. Что ж. Он этого не хотел, и вёл вообще к противоположному — раскрытию своего плана и пожеланиям счастья и любви им с Сакурой, но этот долбоёб сам допизделся. Впрочем, чем тут удивляться? Всё, как обычно. По пизде. — Так вот, — Какаши расплылся в самой воодушевлённо-дебильной улыбке, на какую только был способен. Ему пришлось для этого выдохнуть и прикрыть глаза, представляя, как он вернётся к новенькой, пахнущей типографской краской, недочитанной «Ича Ича». — Думаю, что у нас с Сакурой-чан всё получится. Говорят, что с соулмейтом не может не получиться. — Но она мой соулмейт! О, как жаль, что он не взял с собой свой фотоаппарат — ему бы хотелось вечно любоваться на эту крайнюю степень возмущения на его лице. — Не-а, — улыбнулся Какаши ещё шире, так, что аж скулы свело. — Я чувствовал её! — Казалось, ещё чуть-чуть и Обито подорвётся на ноги, и они продолжат то, что не закончили тогда в больнице, но он только налил себе (едва не расплескав) и выпил ещё саке, перед тем как продолжить беситься: — Не покалывание твоей сраной молнии, а её тяжесть! Земля, блядь, не молния! Люди в баре начинали коситься на них опасливо, но Обито было плевать, как и Какаши: — Я тоже её чувствовал, — издеваясь, заметил он. — Да и рисунков на руке у тебя не наблюдалось. Может, у неё есть выбор, а может, тебе просто показалось. Ты и сейчас на верном пути, чтобы добухаться до галлюцинаций. Обито застыл на мгновение, зло сверкнув глазами, а затем как-то чересчур круто угомонился — Какаши сразу смекнул, что не к добру, — и хмыкнул. Быстро стянув зубами перчатку и закатав рукав на правой руке, он наклонился к нему почти вплотную, так, что между их лицами оставалось всего пару сантиметров, и нарочито медленно провёл ладонью по его открытому плечу. Какаши не дёрнулся, хоть ту словно кипятком ошпарили, лишь проводил это движение краем взгляда. — С кем у нас нихрена нет, так это с тобой, иначе бы… — В глубине душе они оба догадывались, а может, даже втайне надеялись, что это не аргумент, что на его хаширамовской нарощенной хуете просто не появляются никакие узоры, но впору всё равно было захлебнуться от обиды и горечи. — Иначе бы, что? — хрипло спросил Какаши. Не мог не спросить. — Ничего… — Обито тяжело вздохнул и отстранился. Теперь он выглядел задетым, а ещё так, будто вот-вот сорвётся. Куда-нибудь, скажем, в запой. Он вдруг как-то совсем обессилено уронил голову на согнутый локоть, распластавшись на своей половине барной стойки, и так и замер. А у Какаши во рту пересохло и всё оплавилось внутри от этой картины. Так же, как и во все прошлые разы, когда Обито приоткрывался и показывал ту уязвимую часть себя, скрытую от посторонних глаз. Часто это случалось в совершенно посредственные повседневные моменты. Например, по утрам, в те редкие дни, когда он оставался спать у него, всегда прикидываясь, что нехотя, оправдываясь, что просто случайно вырубился после секса. Взъерошенный и помятый, с отпечатком от подушки на здоровой щеке, сонливо перебирающий его волосы, притираясь стояком, выводя ленивые круги на его плече или слепо и щекотно выцеловывая шею за ухом, потому что они всегда, блин, просыпались в обнимку, даже если принципиально засыпали как можно дальше друг от друга. Какаши слушал его дыхание, смотрел на него, чувствовал его всего: и кипяток в правой руке и то, как расползаются мурашки по телу. А ещё он любил, когда он смеялся, нет, вернее, когда заразительно хохотал до слёз, запрокинув голову, и мир вокруг становился чуточку терпимее, а краски — ярче. Он любил тренироваться с ним, чтобы потными и грязными падать на примятую траву на полигоне, впиваться губами, зубами в упрямо сжатый рот, требуя ответа. И что тот всегда был незамедлительным. Он любил с ним есть, читать, стоять в очереди за раменом, ходить на миссии, ржать над тупыми шутками, жить… просто жить с ним рядом, таким живым, по сравнению с ним самим, вспыльчивым и упёртым, раздражающим до зубного скрипа и безумно запретно близким. Однако сам Обито не догадывался о своей суперспособности — своём влиянии на него, да и не стоило ему такого знать… Какаши всё равно не заслуживал счастья, он был дерьмовым человеком и дерьмовым другом. Ему было за что себя ненавидеть: тридцать, пятнадцать или пять лет назад, стоило только назвать дату, и он с лёгкостью отыскал бы повод. И если бы он мог держаться от Обито подальше, он бы это сделал. Но он был не в состоянии. Просто тупо не мог, поэтому старался поддерживать ровные, часто даже враждебные отношения с ним. И ему это удавалось, результат, блядь, налицо. Вот только, как бы он ни старался, всё стало ещё хуже: теперь ему с каждым днём было всё труднее быть вдали и от Сакуры тоже. Постоянно хотелось держать её (их обоих) в зоне видимости, и ему уже начинало казаться, что у него потихоньку съезжает крыша. Какаши подался вперёд и коснулся костяшек его руки, Обито сперва дёрнулся, словно вот-вот отстранится, но после повернул голову набок, чтобы взглянуть на него снизу вверх, все ещё полулежа, и переплел с ним пальцы. — Забери меня отсюда, ублюдок, не понимающий намёков. — От ублюдка, не умеющего их делать, слышу, — уголки губ сами по себе дрогнули, Какаши едва сдержал улыбку. Он рассеянно погладил большим пальцем тыльную сторону его ладони, наслаждаясь близостью и жаром под кожей от его огненного элемента. Было уже поздно, и «к кому?» можно было повторно не спрашивать — ему вставать раньше (короткая миссия: шпионаж на приёме даймё страны Ветра, выходить на рассвете), поэтому идти к Обито не вариант. — Пошли, — он поднялся, твёрдо потянув его за руку за собой и уводя из бара.