Неслучайно и навсегда

Переступив порог квартиры, Обито и разуться не успел, как Какаши толкнул и припёр его к стене одним движением. — Мне кажется, я слишком тебя балую. — Тёплое дыхание опалило ухо — Какаши сдёрнул маску, чтобы прикусить за мочку, и перехватил руки, заламывая их на болевой за спину. — То нет, то да, то в бар, то ко мне… Почему бы тебе не определиться со своими желаниями и не попросить меня вежливо? — Много чести, — Обито шумно выдохнул и закатил глаза. Собственный голос показался ему чужим — ниже обычного, каким-то осипшим. Он на пробу напряг мышцы, попытавшись вывернуться, и был прижат ещё плотнее. Сердце пропустило удар, а затем, спустя два мучительно-медленных стука, галопировало. Этот блядский контраст температуры: холодная, твёрдая стена, горячее тело сзади, а ещё невыносимо-родное покалывание ебучей электрошоковой терапией поплавило ему мозги. — А, да? — ухмыльнулся Какаши ему в шею, кусая уже совсем неласково в районе седьмого позвонка, поднимая этим короткие волоски на затылке и посылая горячую волну к паху. — Ну, как скажешь. Секунда, видимо, на волевое решение, и он уже отстранился. Засунул руки в карманы форменных тренировочных штанов, поправил вставший член, и как ни в чём не бывало пошагал вглубь комнаты, только разве что не насвистывая беспечно. Обито раззадоренно оскалился — этот ублюдок. — Чего застыл, — насмешливо бросил Какаши через плечо, — чайку и баиньки? Улыбка сползла с лица так же быстро, как и появилась. Сцепив зубы до боли в челюсти, Обито проводил упрямо прямую спину и задницу, обтянутую проклятыми анбувскими трениками, тяжелым взглядом. Эти их игры были настолько заводящими, насколько раздражающими. После них нутро физически саднило — почему у них всё всегда не как у людей? И хуже всего, что они оба были не в силах изменить что-либо и перестать уже выдёргивать друг из друга нервы тупым пинцетом. Подсечка, рывок за предплечье, и они грузно повалились на жёсткий пол. Обито навис сверху, пригвоздив оба его запястья одной рукой, а второй забираясь ему под водолазку. — Я сказал — много, блядь, тебе чести, уёбок. — Какие мы грубые, и ты этим ртом собрался Сакуру-чан целовать? — Обито начинал гадать: если Какаши и нарывался, то на что? Чтобы его трахнули или это садисткая подготовка его самого к отнюдь не нежному развитию событий? По правде, оба варианта сегодня его устраивали. — Подсказать тебе более подходящее применение? — Не, — Обито оскалился и резко выплюнул уже привычные им обоим ядовитые слова: — боюсь, ты в трусы кончишь, если вслух размечтаешься. Но прикосновения говорили другое — да, жадные и собственнические, но поразительно выверенные и даже осторожные. Обито знал где, знал как, с какой силой и в каком темпе, чтобы Какаши, прикрывая глаза и откидываясь назад, задышал тяжелее. Чтобы этот сукин сын, выгибаясь и подставляясь, до дискомфорта вжимался лопатками в пол. Ведя по косым мышцам и дрогнувшему прессу вверх щекотно по рёбрам, он добрался до его соска, задрал водолазку под самую шею и легко обвёл тот по кругу пару раз. Какаши ответил ему выдохом сквозь зубы, и Обито, царапнув и сжав дразня, сразу же несдержанно припал к нему губами. Тратить силы на то, чтобы удерживать Какаши на месте, быстро наскучило: в отличие от хитровыебанного и расчётливого Хатаке, он всегда слишком быстро распалялся и терял контроль. Пальцы занялись вторым соском, пока язык и зубы терзали первый. Посасывая и прикусывая, он понимал, что так скорее кувалдой вышибет мозги напрочь из головы не Какаши, а себе. — Ненавижу тебя, — шепнул он, после того как остервенело расправился не только с верхом своей формы, но и с его водолазкой, стянув те и закинув куда-то в темноту, к дьяволу. «Ненавижу» — вывел он по буквам языком между ключицами. «Ненавижу» — в полумраке комнаты, пара засосов над левой показались ему почти чёрными, уродливо-прекрасными. Правильными. Он хотел заклеймить его всего своими отметинами, чтобы он перестал быть таким идеальным, чтобы не выделялся так сильно на его фоне, не притягивал чужие голодные и любопытствующие взгляды. Чтобы все сразу понимали, чей он. Обито хотел бы запечатать его только для себя: он его персональный биджуу, самый ненавистный единственный друг и самый лучший кошмар наяву, будь он из Узумаки — обязательно бы что-нибудь придумал. Но, к удаче (но, на самом деле, неудаче) Хатаке и его собственной, Обито был из другой проклятой семейки. Он почувствовал ток чакры к глазам ещё в коридоре: вызывающее праведный трепет додзюцу пиявкой подпитывалось от сильных эмоций и возбуждения, всегда сопровождающих их с Хатаке нездоровые отношения. Жрало и не давилось, прогибая волю обладателя Кеккей Генкай под себя. Больше у Обито сдерживаться не вышло: он поднял лицо, мгновенно захлебываясь в микроэмоциях и всех оттенках мимики Какаши — меньше, чем за одну систолу бешено бьющегося сердца, всё разом стало резче и клубы тьмы рассеялись, словно камере наконец-то удалось навести фокус. — Я себя тоже ненавижу. — Только благодаря шарингану удалось разобрать Обито. Не услышать — прочитать по губам. Ответ, точно удар под дых, заставил Обито замереть, хватая ртом сгущённый кислород. Какаши, как обычно, был мастером всё портить. Мысли Обито разорвались пополам между осознанием того, что большего мудака, чем Какаши, в природе не существовало, и мучительным состраданием к нему же. Конечно, он без всяких додзюцу видел, что не только он один не в порядке. Что всё вокруг не в порядке уже хуеву тучу лет. Но зачем напоминать об этом сегодня, сейчас? Зачем шевелить своими блядскими сухими губами, растягивать их до кровоточащих трещинок в неестественной улыбке. Извиняющейся? Издевательской? В любви нет места эгоизму, но ведь то, что между ними — не любовь, да? Обито бы вскрылся, будь это иначе. Будь его натягивание одеяла на себя чем-то на самом деле ненормальным, тем, над чем нужно было работать в здоровых отношениях. В пизду такое. Просто бред, ведь между ними всё налажено и без этой жертвенной поебени, и их обоих это устраивало. Устраивало ведь, да? Так казалось легче, только с Сакурой так, как у них с ним, точно не выйдет. Они с Какаши два сапрофита, живущих за счёт внутреннего дерьма друг друга. Она же… Точного определения, кем Сакура могла бы стать в его жизни, Обито ещё не придумал. Но одно чувствовалось безошибочно — с ней всё было бы иначе. Она как ветер в лицо на рассвете, как трава под босыми ногами, как звёздное небо над головой. Рядом с ней хотелось жить, а шагая вслед за Какаши он чувствовал себя долбоëбом в сферическом вакууме, потому что знал, что будет хуëво — эйфоричное блаженство обязательно осядет пеплом на губах. Знал, и каждый раз сам искал его, этих встреч, потому что привязан к нему ненормально, как побитая уличная шавка, которой из жалости подбрасывают объедки раз в неделю. Конечно же, с Сакурой, всё было бы иначе — целую половину себя готов был снова под валун засунуть — так был в этом уверен. С того самого прикосновения он только и думал, как повторить его снова: тогда, всего на один сраный миг, он ощутил себя абсолютно счастливым… — Так и будешь пялиться? Даже не поцелуешь? — Какаши спустя долгие напряжённые минуты незамысловато отшутился — учуял смену настроения, как один из своих натасканных нинкенов. — Ты кусаешься, — пробормотал Обито машинально, всё ещё утопая в своём хаотичном смятении и бездумно цепляясь за черты родного лица напротив. Он потянулся медленно, будто колеблясь, кончиками пальцев очертил острую линию его скулы от уха до подбородка; накрыл подушечками губы, слегка оттягивая нижнюю и завороженно вгрызаясь в них взглядом, а после в нервно дёрнувшийся кадык. Шаринган сместил фокус ниже вдалбливая в память очередную, такую же как и сотни предыдущих, картинку — по обнажённому предплечью Какаши расползлись и тут же исчезли линии. Свои он не помнил, да, но то, как проходит любая из тех, что у Какаши, он мог повторить с погрешностью в микрометр. Что он, как в трансе, и сделал. Точнее попытался, потому что его ладонь сразу перехватили, и вот уже он сам одним резким движением перевëрнут и уложен на лопатки. — А тебя это заводит. — Констатация факта, ни тени сомнения в голосе и нахально сощуренных глазах. — Нихрена, — ощерился Обито, сверкая карминовым, так, тупо из вредности. Потому что правда, правда, правда… Правда, что фантомно запахло палёным — так плавится изоляция на нервных окончаниях, когда Какаши впивается в его губы. Фанатично. Обито почувствовал привкус металла на языке, открыв рот и углубляя поцелуй: едва ли не разбивая губы о его зубы. И будто этого мало, Какаши кусал, — Обито ведь тоже не соврал, — и напирал так, словно хотел убить его таким изощрённым способом. Перехватить дыхание и наполнить им свои лёгкие. Душу выпить, и всё в Обито жаждало этого и, признаться, страшилось настолько, что сердце вылетало из груди, пробивая рёбра изнутри, поэтому за шумом крови в ушах, он едва расслышал: — Да, тогда что это? Рука Какаши скользнула между их телами, накрывая и неласково сжимая его почти до боли затвердевший член поверх штанов. — Кунай, конечно же, возьми его и воткни себе в… М-м… — не сумев закончить, Обито задохнулся и застонал от остроты прошивших его ощущений. Будто бы не то что не успел передёрнуть в душе перед дежурством только этим утром, а как если бы никто вообще не прикасался к нему годами. Охуенно просто — до алых и оранжевых, как от костра, искр из глаз. Рефлекторно запрокидывая голову назад, он больно ударился затылком о дощатый пол — это и явный запах озона немного привели его в чувства. О, он знал, что этот ублюдок сделал, давненько они таким не баловались, но в этой игре они равны. Хотя нет, равных в ней Обито как раз-таки не было, ведь это он её придумал. Сам, ему, в отличие от всяких додиков, «Ича Ича» для вдохновения без надобности. Обито «отмахнулся» нечеловеческим усилием от электричества, всё ещё гуляющего от паха до диафрагмы по конвульсивно дрогнувшим мышцам, и сконцентрировался на собственном размеренном потоке чакры. Та послушно отозвалась жаром от углей в каналах, рванула привычно в лёгкие, когда он неспешно начал вдыхать. Во рту стало сухо, но он же больше не пацан, с контролем у него проблем не было — хоть бросай Хатаке неудовлетворённым и беги в ирьенины записываться. Чакры нужна была всего капля, может, даже на то, чтобы свечу зажечь, не хватило бы, и вместо выдоха он послал её к ладоням. Температура подскочила мгновенно, как от лихорадки, Обито обвил нездорово горячими руками шею Какаши, притянул к себе и поцеловал коротко, чтобы снова отстранить и продолжить исследовать его тело наощупь, пока шаринган выхватывал из эмоций, отобразившихся на его лице, важную — что-то похожее на удивление, что быстро сменилось чистой похотью в потемневших радужках. Жар под собственной кожей опалял и его — в этом и был весь смысл. Обито видел и сохранял в воспоминаниях всё: как расползались мурашки от оглаженных мест, как вздымалась и опадала грудная клетка от сбитого дыхания, как расслаблялись забитые мышцы, как он облизнул враз пересохшие губы… Ладонь Какаши всё ещё на его члене, но Обито через одежду никогда не устраивало, поэтому он сразу забрался под резинку боксёров, сорвал и, приподнявшись на одном локте, сцеловал судорожный вздох. Вот теперь было охуенно в квадрате, но Обито всё равно никогда не мог отделаться от чувства, что чего-то не хватало. С другими было вообще никак, отвратительно, он пробовал, а с Какаши — оторваться невозможно, крышу сносило вместе с хатой подчистую, но, но… Но! Это всё равно что целоваться без языка или трахаться с гандоном, как кофе без сигареты или яблочный пирог без мороженого, дерево весной без цветов… Может быть, поэтому, проснувшись утром в полном одиночестве на смятых простынях, пахнувших сексом, смазкой, но больше всего, естественно, самим Какаши, Обито почувствовал себя как никогда разбито. На кухне отыскался всё ещё тёплый кофе в негласно «его» чашке, а рядом с той — пачка сигарет, что он оставил в прошлый раз. Обито потёр глаза, в которые будто песка насыпали, и завис. Что он вообще, блядь, здесь делал? Зачем приходил? Нет, проблем с памятью у него не было, но сейчас, в который раз ощущая ебучее опустошение, он чуть ли не впервые взглянул на их отношения совершенно под иным углом. Его буквально осенило банальнейшим вопросом: а чувства эти его никчёмные хоть кому-то нужны? Ведь это у него Какаши был и оставался единственным другом, надёжным плечом, человеком-отдушиной, собутыльником-жилеткой, товарищем, ради которого под любую технику подставишься и ночью пьяным на придверном коврике спать будешь. Он прекрасно понимал и принимал, что они с Какаши и без всяких меток на всю жизнь связаны — слишком многое между ними произошло за всё время, и что рядом с ним здравый смысл песком сквозь пальцы осыпается, но чувствовал ли Какаши то же? И если да, то с хуя ли? У него и друг понадëжнее был и щенок покладистый имелся: от одного вида Какаши, сдержанно улыбающегося Гаю, Обито трясло, а этот Ямато, который по пятам за ним таскался… Хатаке ему даже имя, блядь, сам выбрал, и Обито грешным делом хотелось на совместной миссии свернуть тому шею или закинуть в Камуи на веки вечные, чтобы никогда не слышать больше уебанского «Какаши-тайчо». Но гордость, вслед за здравым смыслом, ему тоже отказывала — он жал руку Гаю и улыбался его дебильным шуткам, Ямато этого со всем усердием в бою прикрывал, и старался не думать, что они замена ему, что, наверное, отношения с любым из них не напоминали бы моральное насилие над собой. Обито криво усмехнулся — какой же он, блядь, жалкий! Нервно сунув сигарету в рот, он пару раз чиркнул зажигалкой, будто назло прикурил прямо на стерильной кухне. Вот что он за долбоëб? Неужели так сложно было сложить два и два? То, что он ходячее воплощение всех возможных косяков, он и без этого конченого озарения знал, но разве нельзя было дойти умом раньше, что мучать Какаши своим существованием совсем не обязательно? Почему должна была появиться Сакура, чтобы это прояснить? Ему тут же представилась она, да так явственно, что пришлось зажмуриться, чтобы прогнать этот морок. Обито затянулся в последний раз и, утопив окурок в холодном кофе, вышел из квартиры. К чëрту это всё. Его. Её… Если она целый месяц активно шлёт их обоих нахуй, то ясно же как божий день, что у неё и без них всё замечательно. И, если на свой счёт он мог предположить, что ей попросту не упал такой соулмейт, у которого конкретные проблемы не только с кукухой, но и с лицом, то вот у Какаши таких проблем не наблюдалось. Ему-то она могла ответить согласием? Но не отвечала, даром что с ним хотя бы можно трахаться не исключительно ночью, в темноте и зажмурившись. Да, нахуй. И её, и Какаши. И его собственную привязанность. Ей-богу, ещё сами свихнутся из-за него припадочного. Лучше заняться своими делами, например, разогнать болезненные обсессии и выспаться. В общем, не проебать единственный в этом месяце чудом (спасибо данго, подсунутом секретарше) выклянченный выходной, про который не забыли. Но спать, как назло, не хотелось. Ни пока он вилял по узким улочкам до своего квартала, ни пока плëлся по тому — усталость как рукой сняло. Наверное, из-за этого ноги сами принесли его на тренировочный полигон — выбить всё это дерьмо из башки. Утро как раз было вполне располагающим: ночью моросил дождь, оттого жары ещё не было, и можно было успеть загонять себя до полуобморочного состояния до того, как получишь тепловой удар. Обито скинул обувь и, бросив нещадно измятый верх формы поверх высоких ботинок, начал разминаться. Мышцы после бурной ночи ныли, а лёгкие начали гореть уже к пятому кругу быстрого бега. При очередном судорожном вздохе он проклял и Хатаке, и собственную привычку курить хуй знает как. Нет бы просто травиться чётким количеством сигарет в день, неделю, месяц. Нет же, блядь, курение — вольность, что теперь отдавалась болью в подреберье. К тридцатому кругу это прошло, как и боль в мышцах, и припадок бешенства от собственной никчёмности. Внутренний голос больше не гудел в голове, перебирая диалоги и ситуации, которые никогда не произойдут с людьми, которым Обито никогда не будет нужен. Жизнь налаживалась. Ветер приятно обдувал лицо и тело, донося щебетание пташек и хохот ребятни из ближайшего пролеска. Он резко остановился, буквально оставляя за собой полосы от торможения: какие нахуй дети в такую рань в самой жопе деревни? Чутьё сразу подсказало ему, что идя на эти голоса в пролесок, он нихера хорошего не отыщет. Вряд ли это были нарушители — ебанутых в округе не было — лезть в квартал Учих было самоубийством. А значит, скорее всего, это были мамкины ниндзя, которых следовало догнать и притащить к родителям, пока не поубивались. Выйдя на опушку, Обито тихо выругался — так оно и было. Пять мелких дегенератов, которые, судя по всему, ещё и в академию не успели поступить, проворно забирались по широкому стволу дерева. Ну как проворно… Шагали вверх пару метров используя для крепления не то чакру, не то собственные сопли, и падали с диким гоготом. Самый гениальный из них уже сидел на хлипкой ветке на самом верху и голосил подбадривая остальных. — Слезаем и домой, — спокойно, чтобы не распугать, начал он. — Ещё убьëтесь, а патрулю потом вас от травы отскребать. — Да он не может… — Дед твой, Мадара, не может! — заорал пацан на ветке. — А я всё могу! — Тогда слезай! — гаркнул Обито в ответ, и пацан притих. — Обито-сан, — пролепетала девчонка, что была с ними, громко шмыгнув и вытерев нос рукавом, — а вы никому не расскажете? «Ага, так и побежал, бля, волосы назад. Делать мне больше нехуй», — подумалось ему, но ответил он, конечно же, не так: — Домой, быстро. Он услышал хруст ветки раньше всех, раньше всех задрал голову и дёрнулся спасать падающего и вопящего пацана, он тоже раньше всех. И почти успел: в два широких прыжка оказался на нужной высоте и перехватил его. Но малец уже успел хорошенько приложиться о ветку и, не то по дурости, не то со страху, укусил его со всей дури за плечо, да так, что Обито дëрнулся и несдержанно зашипел: — И вот нахрена?! На что пацан лишь показательно разревелся и как-то странно перехватил и забаюкал свою руку. Злость тут же отхлынула. — А ну-ка пошевели пальцами, — аккуратно попросил он. Мелкому явно было мучительно больно, и пальцы его не слушались. — Понятно. — Он перехватил не прекращающего реветь мальчишку поудобнее и приземлился на землю. — Вы, быстро домой, а родителям этого скажите, что я понёс его в больницу. Пусть придут. Убедившись, что приказ дошел до молодых умов, Обито во весь дух понёсся в госпиталь: плевать, что босым и в одних брюках, терпеть детские слëзы для него было невыносимо. Если бы хоть кто-то догадался пытать детским рёвом пленных шиноби — прослыл бы величайшим злодеем. К его облегчению, пацан через пару минут подустал и перестал выть во всю луженую глотку, уткнулся сопливым носом ему в грудь и, поскуливая на каждом прыжке, пока Обито на всех парах нёсся по крышам, тихонько хныкал. — Потерпи, мелкий, уже почти добрались, — шепнул он, прижимая покрепче, чтобы не растрясти. Он бы с радостью использовал Камуи и сократил это издевательство до пары минут, но за целостность и сохранность пацана при переходе через измерения он не ручался. А сдавать родителям одну четвёртую их пиздюка было бы совсем некрасиво. В знакомую дверь приёмного покоя он влетел по инерции, едва не сняв её с петель, чем вызвал немалое удивление на лице молодой медсестрички. И Сакуры. — Что здесь… — Упал с дерева, — на выдохе выпалил он, не давая ей договорить, — рука, кажется, сломана. — Давай его сюда. — Без лишних вопросов Сакура кивком головы указала на кушетку. — Иди за педиатром, а я пока осмотрю, — попросила она медсестру, и та быстро выбежала в коридор. Обито замешкался: ему искренне было жаль мальчишку, тот вжимался в него с такой силой, что, казалось, отлепить его от себя не представится возможным. — Тш-ш, тише, — пробасил он и свободной рукой потрепал его по макушке, — не реви. — Не хочу, страшно, — замотал головой пацан, размазывая сопли ему по груди. — Ну скажешь тоже, Сакура-сан — самая лучшая ирьенин на свете, к ней обращаются даже самые крутые Анбу, ты же хочешь быть крутым, как они? — Не хочу, — продолжил упрямиться мелкий. — А кем ты хочешь стать, когда вырастешь? — подключилась к уговорам Сакура, видимо, решив заболтать и расслабить его. Пацан застыл в его руках, задумавшись, а затем неожиданно смущённо поднял на него покрасневшие и припухшие глаза. Обито заинтригованно вздёрнул бровь. — Как ты хочу. — Я? — слегка охренел Обито, совершенно не ожидая подобного ответа. Это ещё что за приколы? Легенды клана типа Мадары, или хотя бы те же Итачи с Шисуи, вдруг вышли из мальчишеской моды? — Какой интересный кумир у тебя, — мягко продолжила Сакура, но на Обито стрельнула глазами насмешливо, — и чем же он заслужил уважение такого смелого паренька, как ты? — Он крутой! — пацан встрепенулся, но тут же ойкнул и захныкал от резкого движения. — Так. На кушетку, — бескомпромиссно сказал Обито, опуская его вниз. Мальчишка хлюпнул носом и покорно перелез на кушетку, Обито же решил не мешать и выйти в коридор. Ещё один приступ детских слëз он не вынесет. Почему-то он считал должным остаться хотя бы до момента, когда ему скажут, что с мальцом всё в порядке. Наверное, потому что блядское чувство вины уже потихоньку сжимало горло — мог бы и поймать. Мог бы и сам снять его с этой ебучей ветки. Он облокотился спиной о холодную крашеную стену и прикрыл глаза. Голос Сакуры за не до конца прикрытой дверью был спокойным и мелодичным — журчал, как быстрый ручей. Что она отвечала, он не мог разобрать, но пацана словно прорвало и слышно было отлично: — И добрый… всегда присматривает за нами, никогда родителям не стучит… родители на миссии были… он бабуле моей помог, когда она заболела… Да, парню бы в разведчики, а вот к врагу в плен лучше не попадаться, таких деталей о своей жизни Обито сам не смог бы припомнить, мало ли что ещё ему известно. Бабушке помог? Что-то такое, кажется, было пару лет назад — милая старушка-владелица овощной лавки слегла с пневмонией. Он заметил, что лавка закрыта не первую неделю и почему-то не смог не расспросить соседей, потом ещё месяц он заносил ей еду и лекарства после дежурств… Значит, это её внук? Спустя минуту мимо него пронеслись медсестра и детский врач, а ещё через две дверь снова хлопнула, и в коридор вышла Сакура. — Там перелом локтевой без смещения. — Она спрятала руки за спину, сцепляя их в замок. — Ничего страшного, минут через двадцать будет, как новый. — Хорошо. — Он облегчённо выдохнул. — За родителями я послал, должны скоро прийти, наверное. Между ними повисло неловкое молчание. Оказалось, что без тупых подкатов ему и сказать было нечего. Да и сама Сакура смотрелась и вела себя как-то непривычно — спокойно, будто между ними нормальные приятельские отношения, а не какая-то странная хуета. — Я пойду. — Обито, стой, — нерешительно окликнула она, и он замер. — Откуда у тебя кровь? Он округлил глаза и удивлённо осмотрел себя. Пиздец. Он, что всё это время выглядел так? Босой и грязный, с окровавленным торсом и безумным взглядом нёсся с орущим пацаном через всю Коноху? Если к вечеру появится новый слух, что окаянные Учихи начали жрать детей, он нихуя не удивится. Как говорится, такой хуйни при Хашираме не было. — Вот же ж блядство, — тихо озвучит свои мысли он и пятернёй размазал кровавые отметины. — А, прости. — Осознав, он нелепо улыбнулся. — Меня пацан этот укусил, когда я его ловил. Дома заклею. — Так, может, я залечу? — Да не… — Давай, — Сакура, отмахнувшись от его вялого протеста, сделала шаг навстречу и, привстав, на носочки положила ладонь ему на плечо. Та сразу же засветилась зелёным, а ещё на её запястьях и выше проступили странные завитушки. Они совсем не были похожи на те линии, что были у Какаши, да и у него самого, кажется, тоже. — Ты жжëшься, — фыркнула она, но руки не отняла. — Я же говорил, что горячий, а ты не верила. — Обито зачарованно смотрел на её руку, пока рисунок не пропал, и только после мысленно дал себе затрещину — нести несусветную хуету он как бы больше не планировал. — Теперь буду знать. — Сакура открыто улыбнулась, и он готов был поклясться, что это всё не реальность — сраное гендзюцу. — Я всё. Она отошла на шаг назад, но этот флëр соулмейтовского единения почему-то никуда не делся. Ему до сих пор чудилось, что в его руке приятно развивалась успокаивающая тяжесть. — Я пойду, — нехотя сказал он и попятился ещё на два шага. — Тебе, наверное, пора работать. — Да нет. — Она пожала плечами. — Меня ночью на операцию выдернули, потом здесь пару часов подменяла. А сейчас уже домой… — А… Видят боги, в более тупой ситуации он ещё не оказывался — Обито всегда знал, что нужно сказать, кому и как. А если и не знал, то мог тупо отшутиться на худой конец. Здесь и сейчас им явно не хватало стрекота сверчка на заднем фоне — для пущего драматизма. — Пойду я, — смущенно пробормотал он и наконец-то развернулся. — Обито, может, сходим куда-нибудь? — вдруг предложила она, и он как громом поражённый обмер в дверях.