Крылья и хвост

      * * *       Не то чтобы служба секретарём господина начальника Отдела давалась Аше тяжело. Напротив, это было именно то, о чём она мечтала. Эалька варила кофе (не больше трёх чашек в день, не считая того, что для посетителей), понемногу училась работать со здешними документами. Сейчас ещё – будучи больше обузой, чем помощницей, но не сомневаясь, что, когда освоится, сможет взять на себя изрядную долю рутины. Ближе знакомилась с крылатыми, сначала робко, потом чуть более уверенно начиная разговор. Когда-нибудь она научится задавать наводящие вопросы так, чтобы лае, объясняя свою проблему эальке, сам же её решал, не тратя драгоценное время арха. Нужно было только набраться опыта, чтобы стать по-настоящему полезной, незаменимой.       …Проблема была только в том, что уже сейчас она слишком много чувствовала.       Днём, когда надо было читать, писать, учиться, концентрироваться на одном собеседнике, Аше ещё как-то держалась. Но стоило от усталости или по иной причине ослабить самоконтроль, и её накрывало. Десятки лае одновременно испытывали радость, огорчение, сомнения, влюблённость, любопытство, тревогу, удивление. Кто-то ссорился с соседом, кто-то чувствовал голод, кто-то попадал молотком по пальцу, у кого-то чесались линяющие крылья. И если крыльев у неё совершенно точно не было, в остальных чувствах и ощущениях эалька тонула, всё меньше понимая, какие из них принадлежат ей, и кто она сама.       Аше брела домой после очередного рабочего дня, когда Отдел содрогнулся.       - У меня племянник родился-я-я!       Лае шарахались от могучего краснокрылого вихря, фонтанирующего счастьем и орущего так, что вибрировал и гудел накрывающий Отдел купол.       - У меня племянник родился-я-я!       Замороченная, оглушённая, запутавшаяся в мешанине своих и чужих эмоций Аше не успела ни шарахнуться, ни телепортироваться. Только тоненько взвизгнуть, когда её схватили за талию, вздёрнули в воздух, закружили. Взмахнули огромные крылья, на миг отсекая её от окружающего мира.       - У меня племянник родился! – торжественно повторил Малкольм эальке, которую продолжал легко держать в руках. На миг в его взгляде мелькнула растерянность, когда рыжий понял, что творит что-то не то. Но тут же сменилась обычным высокомерием. Он потомок Высших, да эта хвостатая должна быть благодарна за то, что он разделил с ней свою радость! Пусть только попробует возмущаться!       Аше не возмущалась. Она покорно висела в воздухе, уставившись на Малкольма широко распахнутыми жёлтыми глазами.       До сих пор она старалась держаться от рыжего оперативника подальше. Потомок Высших выглядел наглым, самоуверенным, опасным хамом. Недолгих наблюдений Аше хватило, чтобы обходить его по широкой дуге. Малкольм тоже игнорировал затесавшуюся в отдел хвостатую, слишком мелкое и незначительное существо, чтобы до неё снисходить. Впервые они оказались так близко, ближе, чем вплотную.       Малкольм был сильным. Не таким, как Дарелин или Лилейник, но очень сильным, сильнее обычных лае. И для Аше он был «громче». Громким до неразличимости. Его эмоции по связи крылатых не доносились, они обрушивались, как рёв урагана, грохот водопада, как гул турбин самолёта. Заглушали всё и всех остальных. Их невозможно было спутать с её собственными.       Это было потрясающе.       Аше едва не заскулила от ужаса при мысли, что сейчас краснокрылый отпустит её, и сотни перекрикивающих друг друга голосов в голове вернутся. И сделала первое, пришло ей в голову.       Потянулась вперёд и поцеловала его.       * * *       Сестру Малкольма Аше не то чтобы боялась – не понимала, как к ней подступиться. Беаль-Белая несомненно была женщиной. Огромной грозной крылатой женщиной, в спарринге уступавшей только Лилейнику, Дарелину и паре совсем уж здоровенных златокрылых. Она не интересовалась Аше, и Аше охотно держалась от неё подальше.       Но теперь всё изменилось. Аше сама была старшей сестрой и трепетала от одной мысли о том, как отреагирует Белая на соблазнение её брата.       В тот первый момент эалька не думала. Она лихорадочно цеплялась за соломинку (здоровенную рыжую соломинку!) на миг отдалившую её от безумия. Она сходу предложила то единственное, что у неё было – себя. Мог ли устоять тщеславный потомок Высших перед восторгом и обожанием, с которыми на него смотрела маленькая хвостатая? Деталей связь крылатых не передавала, а задумываться о причинах столь внезапно вспыхнувшей страсти было не в характере Малкольма.       Аше запаниковала уже потом, когда вспомнила, что некоторые виды крылатых влюбляются сразу и на всю жизнь, иногда даже умирают, потеряв пару. А вдруг она случайно привязала к себе рыжего? Вдруг он теперь не сможет найти себе супругу и завести потомство? Вдруг Аше окажется на всю жизнь привязана к ещё одному крылатому со скверным характером, мало ей брата, который с трудом её терпит? И что с ним будет потом, ведь эали живут всего ничего по меркам нестареющих лае?       Её тогда успокоил доктор Вольф. Явился, когда она судорожно рылась в его библиотеке, в очередной раз не догадавшись спросить, отпоил приторно сладким чаем, объяснил особенности Высших лае. Для Высших лае, последним из которых являлся Малкольм, в порядке вещей было создавать временные пары на несколько лет, пока не найдётся постоянная.       Контракт, - услышала Аше в речи Вольфа, и её отпустило. Контракт – это было то, что ей понятно. Удобно. Правильно. Контракт – хорошее слово для любого эаля. Не странное полумистическое нечто, а чёткий набор взаимных обязательств. А если не совсем чёткий, то даже лучше, какой эаль не сумеет сманеврировать в свою пользу? На такое она была согласна. Пусть Малкольм заглушает сводящие Аше с ума чужие эмоции, а она будет ему хорошей временной парой.       Но лае – совсем другие. Как объяснить это его сестре?       Беаль сверху вниз смотрит на застывшую перед ней эальку.       Идеальная осанка, вежливый наклон головы, нарочито спокойно лежащий на земле кончик хвоста. /Ужас-ужас-ужас/ - распространяется от неё по связи, и где-то в другом конце Отдела вздрагивает и недоумённо озирается кто-то из более чувствительных оперативников, а в медблоке задумчиво хмурится Вольф, на миг отрываясь от какого-то особо интересного справочника.       Аше панически боится Белую, и та не понимает почему.       Белая не Вольф, психология не входит в число её талантов, и ей сложно начать этот разговор.       ...Малкольм никогда не стал бы принуждать женщину. Но её младшее крыло зачастую невнимателен к деталям. Он мог ошибиться. Мог не вспомнить, как воспитывают большинство эалек. Мог не понять, что она согласилась не потому, что хочет, а потому что не умеет отказывать мужчинам. Не знает, что так можно.       - Госпожа Белая, я не причиню вреда вашему брату, - эалька первой не выдерживает молчания. – Я уточнила у доктора Вольфа, для Высших нормально создавать временные пары.       Белая медленно моргает. Хвостатая боится не её. Не только её. Хвостатая испугалась за Малкольма, и даже уже пережитый, опровергнутый ужас болезненно дёргает связь.       - Это ненадолго, может быть, на год или полтора. Малкольму станет со мной не интересно, и он найдёт настоящую пару, - торопливо оправдывается маленькая синекожая женщина, принимая молчание рослой альбиноски за неодобрительное.       - Ты не обязана быть с моим братом, - бесстрастно сообщает Белая, всё ещё не зная, как на это реагировать.       -…Малкольм на мне поучится обращаться с более слабыми, ему пригодится, - эалька продолжает гнуть свою линию, словно не слышит её.       - Ты-то что в нём нашла? – Белая действительно не может понять. Она сама любит младшего, но она лае, и это её младший, которого она знает с детства и способна призвать к порядку. Для существа другого вида, откровенно слабого существа, любить Малкольма сродни мазохизму.       Хвостатая наконец-то поднимает голову и смотрит на Белую, а не в землю у неё под ногами. И говорит абсурдное:       - Мне с ним тихо.       * * *       Малкольма много. Он заполняет собой без остатка любое помещение. Он заполняет собой всё свободное время Аше и даже её сны. Если ей вообще что-то снится, когда она отключается, едва добравшись до подушки.       Он высокий и крылья у него огромные. Он всё время в движении, что-то придумывает, требует внимания и восхищения. Последнее для Аше проще всего, её так учили. На своего мужчину надо смотреть с приоткрытым ртом – восторженных дурочек любят больше всего.       Восторженность Малкольму нравится. Дурочка – нет. Аше порой впадает в ступор, когда он то явно не против покрасоваться на её фоне, то жестоко насмехается, то с тем же азартом бросается учить. Очень утомительно, но она всё равно счастлива. Малкольм – стихийное бедствие, как ураган, пожар и потоп вместе взятые. Катастрофа, в эпицентре которой Аше наконец-то обретает равновесие.       - Эй, улитка хвостатая, сколько тебя ждать! – доносится с улицы.       Аше неторопливо подравнивает бумаги на столе, убирает в шкафчик кофейные принадлежности, отслеживая интенсивность брани с улицы и эмоциональный поток, сдувающий с неё все остальные чужие чувства, как ветер сдувает назойливых комаров. Когда в её голове их остаётся только двое, она и этот ветер, эалька подходит к окну, оценивает обстановку…       Хлопок телепортации, и она уже висит на шее Малкольма. Немного рискованно, но точностью прыжков Аше всегда заслуженно гордилась. А Малкольм сильный, он только слегка пошатывается, полурасправляет крылья, ловя равновесие с внезапно возникшим грузом.       - Идиотка, - ворчит рыжий. – А если промахнёшься?       Аше думает, что у неё хороший глазомер. И что к покровным перьям со внутренней стороны крыла приятно прижиматься щекой. Но говорит то, что понравится Малкольму:       - Ты же всё равно меня поймаешь.       ***       - Да что ты за него держишься, как за швабру!       Аше вздохнула. Она действительно предпочла бы боевому шесту швабру. Со шваброй она умела обращаться, недурно, между прочим. А шест, пусть даже это тренировочный шест, сохранившийся с детства Малкольма, эальке тяжел и неудобен. Рыжий был сильнее даже когда был ростом с неё нынешнюю.       И с чего ему вдруг пришло в голову учить её драться? Аше этого не хотела и не понимала, но привычно подчинилась.       - У меня не получится.       - Ерунда. Даже Заф тренируется со своим недомерком, и у того получается. В последний раз показываю.       Наверное, он просто завидует, что Зафу есть, кого учить. А племянник Малкольма ещё не скоро дорастёт до первого детского шеста. Аше ещё раз душераздирающе вздохнула и перехватила шест так, как показывал рыжий. Она старалась, честное слово, но…       - А теперь ты как будто за ним прячешься. Убожество! – Малкольм звонко хлопнул себя ладонью по лбу. – Представь, что ты разозлилась и хочешь кого-то ударить…       Рыжий обозначил удар шестом.       Хлопок телепортации.       - Но я не хочу никого бить, - жалобно призналась Аше у него из-за спины.       - А если на тебя нападут? Вдруг в отдел прорвётся химера и попробует откусить тебе хвост?       Удар. Хлопок.       - Телепортируюсь. К кому-нибудь сильному, кто меня защитит. К тебе, к Дарелину, к господину начальнику, - честно ответила эалька.       - А если, скажем, меня ранят? Так и бросишь?       Удар. Хлопок.       Сила и опыт были несоразмеримы, а вот в скорости реакции эалька уступала крылатому не так критично.       - Разве с тобой может кто-то справиться? - польстила Аше. - А если и может, то меня такой прихлопнет и не заметит. А тебя, ну, утащу с собой. Мне здесь стало проще телепортироваться. Раньше было максимум четыре прыжка в день, а сейчас семь или даже восемь. С тобой хватит… Ну, на три, может четыре. Доктор Вольф говорит, вместе со связью ко мне попадает немножко вашей энергии.       - А если не успеешь?       Удар. Хлопок. Удар.       Малкольм поймал ритм, конец шеста подцепил эальку за ногу, и она с писком полетела в траву.       - Сделай хоть что-нибудь, ничтожество!       Аше обречённо вздохнула, взмахнула хвостом, захлёстывая его щиколотки, изо всех сил дёрнула на себя. Она подсмотрела этот приём в кино и не верила в его эффективность. Она была значительно легче и слабее крылатого. В конце концов, тот, на ком применили такой приём, должен был падать назад, примитивная физика!       Малкольм упал вперёд, прямо на неё.       Аше взвизгнула, дёрнулась, но лимит телепортаций на сегодня был исчерпан, и ей осталось только зажмуриться.       - Так лучше не делать, - ехидно сообщил крылатый, аккуратно вставший в планку над ней. – По крайней мере пока не начнёшь соображать, что надо откатиться в сторону.       - Хорошо, - не стала спорить Аше. И, пользуясь удобной позицией, обвила Малкольма руками, ногами и хвостом. – Я просто слабая, я не приспособлена к дракам. Но у меня же есть ты…       Умная женщина никогда не перечит своему мужчине. Умная женщина находит другой способ перевести ситуацию в нужную ей плоскость.       …В следующий раз Малкольм принёс ей пистолет. Пулевой пистолет эальской работы, с причудливой гравировкой, тоже сделанный под мужскую руку и слишком тяжёлый для Аше. Но это всё равно было лучше, чем шест. На глазомер она действительно не жаловалась.       * * *       - Совсем с ума сошла? – шипит Малкольм. – Не трусь, никому ты не нужна такая малохольная. И вообще, кто посмеет что-то украсть у такого крутого меня?       Лае выпрямляется, выпячивая грудь, и Аше покорно кивает. Даже со спрятанными крыльями он выглядит внушительно. А уж если крылья выпустит, тем более ни один эаль не посмеет на неё покуситься. Да и кому она нужна, разве что отцу? Зачем? Он наверняка забыл про неё и завёл новую жену, чтоб родила новых детей, раз сын не оправдал ожиданий, а дочь не принесла хорошего зятя.       Аше боится совсем другого. Даже не чего-то. Просто боится.       Малкольм взял её на прогулку в эальский мир. Впервые за год она среди сородичей. Всё это время Аше по ним скучала.       Нет, она вовсе не хочет вернуться. В Отделе сытно, безопасно, интересно, её статус (по собственным представлениям Аше) заметно выше, чем дома, проблемы потихоньку рассасываются…       Крылатые просто другие. Иначе мыслят, иначе ведут себя, подчиняются иным обычаям и неписанным ритуалам. Иначе чувствовуют, в конце концов! В небольших дозах их занятно изучать, но ей-то приходится с ними жить и соприкасаться, особенно ментально, гораздо теснее, чем хотелось бы.       Аше очень не хватало простых, понятных, деловитых сородичей вместо этих непостижимых, сводящих с ума пернатых. И вот её желание исполнилось.       Ей страшно.       Расстояние заглушает связь, которая, оказывается, за год стала привычной. Внезапная тишина там, где стал уже привычным вечный шум, пугает. И эалька обеими руками и хвостом цепляется за Малкольма. Когда-то он грохотом своей силы спас её от безумия, заглушил все остальные чужие эмоции. Сейчас он спасает её снова – от неожиданной пустоты внутри.       - Всё в порядке, - Аше неестественно, через силу улыбается. – Я… от неожиданности. Отвыкла от... такой толпы. Сейчас пройдёт.       Но цепляться за его руку перестаёт гораздо, гораздо позже.       * * *       Аше тонет.       Ледяная вода медленно охватывает её, просачивается сквозь короткую шёрстку, растекается по коже. Выпивает всё тепло, заставляя дрожать, изо всех сил сворачиваться в клубок, поджимать хвост в тщетной попытке согреться. Но всё бесполезно, холод абсолютен, как в межмировой и межпланетной пустоте. А потом тёмная вода смыкается над головой, и Аше начинает задыхаться. Она терпит, сколько может, но холод врывается в лёгкие, разрывает их изнутри…       Аше просыпается, выпутывается из одеяла, в которое завернулась с головой. Она больше не задыхается, но ощущения холода, пустоты и отчаяния не отпускают. Спросонья ей не сразу удаётся понять, что они принадлежат не ей.       За пару стен от неё спит Тору, и Аше не хочет знать, что ему снится.       Совесть – не самое характерное для эалей чувство, и Аше не сказать чтоб страдает её избытком. Но одно дело посторонние, и совсем другое – брат. Пусть даже брат навязанный и сам не желавший такой сестры. Это серьёзней, чем контракт, который не грех и нарушить, если выгоды превысят издержки.       Аше чувствует покусывания совести. Она нашла себе Малкольма, спряталась под его крылом от сводящей с ума связи, временами даже счастлива, хотя подстраиваться под краснокрылого страшно утомительно. И вместо того, чтобы быть связующим звеном между крылатыми и её новым братом – полыхала собственными яркими чувствами. Не важно, раздражением, страстью или чем-то ещё. Тору потерял всех, с кем можно было так чувствовать. А она навязчиво напоминает ему об утраченном.       Аше в задумчивости прикусывает клычками палец. Когда её родному брату снились кошмары, она приходила к нему, сгребала в охапку вместе с одеялом и обнимала до утра. Но с крылатым так не поступишь, рук не хватит, да и вряд ли он оценит такую заботу. Даже её младший годам к семи начал шипеть и выкручиваться, утверждая, что обнимашки для маленьких. Тору старше её на сотни если не на тысячи лет.       Тогда что?       Эалька устраивается поудобней и закрывает глаза. Она только-только научилась не обращать внимания на какофонию чужих чувств в голове, и боится опять в них запутаться. Но ещё она недавно узнала, что значит перестать их слышать. Это оказалось неожиданно неприятно. А для того, кто привык слышать их с рождения и слышал всё те же сотни или тысячи лет?       Очень робко она прислушивается. К счастью, сейчас утро, очень раннее, едва начинает светлеть. Большинство лае ещё спят, они всё же дневные птицы. И далеко не все видят сны. Поэтому ей легче.       /Гордость-самоуверенность-азарт-торжество/ Малкольм даже во сне с кем-то сражается и конечно же побеждает.       /Спокойствие-сосредоточенность-внимание/ Белая просыпается раньше всех и начинает утро с тренировки       /Внимание-предвкушение-удовольствие/ Вольф заваривает себе первую утреннюю порцию чайного сиропа. Странное ощущение, как будто он замечает Аше и безмолвно спрашивает, всё ли в порядке. Аше как будто отвечает, что да, они справляются, хотя спроси её кто-нибудь, и она не ответит, как это сделала, почему сделала именно так, и сделала ли вообще.       Других лае она знает не настолько хорошо, чтобы опознавать по этим смутным ощущениям. Безликие волны, возникающие из белого шума, словно наугад крутишь регулятор радиоприёмника. Чей-то страх – может быть, крылатому снится, что на него напала химера. Чья-то сдвоенная чувственная нежность, от которой у Аше чешется спина, основание несуществующих крыльев – пара проводит утро в объятиях друг друга. Чья-то сонливость и нетерпение – ночной дежурный ждёт сменщика.       Аше прислушивается, перебирая волну за волной, нить за нитью, мимолётно удивляется, что это получается, и ей даже почти не страшно.       Жизнь Отдела течёт сквозь эальку, холод и пустота через две стены от неё чуть-чуть отступают.       Впрочем, может быть, ей просто хочется так думать.