Баллада об испытаниях на прочность

      «Давным-давно, в году так тысячном, а может и парой веков ранее, жители Земли определили дни недели и месяцы для замера оборота планеты. Понедельник, вторник, среда, четверг и пятница – дни были названы в честь асгардских богов, как дань уважения и вечного поклонения им. Торов день, как объяснил Хиддлстон, был четверг...»       Именно в июльский четверг на Тора снизошло громогласное нечто. Странное и необычное нечто. Оно появилось не сразу: чем чаще Тор виделся с Томом, тем теплее радостнее была гримаса на лице и тем крепче было желание встретить завтрашний день. Странным развитие недо-около-отношений Одинсону не показалось. Спланированным? Вряд ли. Встреча в баре, в институте вне всяких сомнений послужила своего рода триггером. Этаким рычагом, что снёс стены и ограждения. Надежда начать новую жизнь пришла с копной огненно-рыжих кучерявых волос. Возможно, не с ним, возможно, не забудет, не отпустит прошлое, но их знакомство потихоньку стирало плохие воспоминания, даря красивые сны в ярких тонах. Там Танос побеждён, Щелчок отменён, Вселенная оправилась и живёт дальше, а люди не боятся новых отношений; там миры с уверенностью строят планы на будущее, а значит, и он сможет простить себя за свою ошибку.       Пока Том рядом, чёрные мысли не одурманивают голову. Они не пожирают трезвость и ясность ума, не покрывают высокие шкафы с техникой и кольцо портала туманом. Пока Том рядом, Тор может проснуться на диване в лаборатории. Рядом, зажатый между кожаной спинкой и животом, скрючился во сне Хиддлстон, недовольно сопя. Тор может аккуратно распрямить прыгающие на лицо медные кудри и наблюдать, как те стягиваются обратно в тугую пружинку. Почувствовать, как узкая ладонь упирается в грудь. Сжать её несильно и поцеловать кончики пальцев. И этим разбудить длинноногое чудо, с горем пополам уместившимся на коротком диване. В такие дни Одинсон готов петь арии новому долгожданному утру.       Он не задумывается, почему резкий стервозный ехидна-Хиддлстон приносит еду и остаётся ночевать в тесном углу лаборатории среди пикающих датчиков и запаха жжённой пыли. Он не задумывается, почему так сладко во рту, когда опухшее лицо утыкается в ключицу и трётся на манер кота. Он не желает задавать вопросы.       А потом, проснувшись, Том неловко и даже с долей смущения извиняется за незаконное нарушение личных границ, но, чуть успокоившись, благодарно принимает горячий кофе из рук Одинсона. Мнётся ещё минут пятнадцать и уходит собираться домой переодеться. Тор успевает тормознуть Тома на выходе и благодарно чмокнуть в щёку: «Спасибо за хороший сон». Пунцовое лицо судорожно кивает и вылетает за дверь, оставляя после себя ноющую пустоту и сладковатый запах не до конца выветрившегося парфюма.       Как только Том уходил, его накрывало. Словно всё счастье выпорхнуло за дверь вслед за человеком. Щемящая нежность и ласка иглами впивалась в локти и грудь, лёгкие сводило, рёбра скрипели, будто высохли и ломаются от малейшего движения.       Очередной уход новообретённого друга в тот злополучный июльский четверг добил Тора окончательно. Он телепортировался в Хай Маутен, прорыдал, как ребёнок, обвиняя норн в жестокой судьбе. Сердце, наконец, смогло оплакать ушедших: мать с отцом, любимого брата и верных друзей, погибших от рук Хелы и его собственных. О тех многих, кто сопротивлялся Таносу в последней битве и погиб, поминать получалось с трудом – всех лиц не вспомнить. Тяжёлые крупные капли гроздьями спадали на сбитые в кровь руки. Плечи тряслись в сильнейшем ознобе, до того, что шея болезненно заныла. Брови изломились, дрожали натянутой до предела тетивой, губы дрожали в густой бороде. Ещё не было такого дня, чтобы великий воин был так разбит.       И день закончился. Выплакав всю горечь, Одинсон с удивлением почувствовал лёгкость и свободу от гнетущих оков. Разряженный холодный воздух опутывал изнутри, отрезвляя. Он закашлялся – настолько долго организм не получал живительного кислорода. А потом тоска и горе сменились злостью и гневом. Молнии табуном проходились вдоль тела, выходя в почву и камни под ним. Пальцы сжимались и разжимались, концентрируя сгусток света в руках, формировали эллипс и распыляли его.       Ас увидел лицо врага в тени травы перед собой, и яркая, толстая, размером с молодую берёзу молния ударила чётко в место, где предполагался лоб Таноса.       Гром грохотал в ту ночь над всем Нью-Джерси.

***

      Он очнулся в разворошённой кровати собственной квартиры. Одеяло с простынёй слетело на пол к скомканным штанам. Глаза болели от наглого солнца, влезавшего в не зашторенные окна. Воздух в спальне холодный, пробирает до рёбер, но тело Тора тёплое, горячее настолько, что от него почти идёт пар. Мускулистая грудь мерно вздымалась, кровь скоро бежала по венам. Сальные волосы разметались по подушке, один особо длинный локон намотался на палец.       Тор задумчиво тянет прядку и принюхивается. Хочется помыться. Усеянный кусками разбитого окна и залетевшим мусором с улицы пол хрустел под ногами. Ноги привыкли к ранам и царапинам – он часто выпускал пар в лесу – кровавые следы тянутся до самой ванны и остатками пятен смываются в стоке. Мочалка трёт с остервенением, сдирает приросшую грязь с подтянувшегося живота и рук, и Тор шипит. Вспухшие красные борозды жгутся под горячей проточной водой. Волосы удаётся промыть раза с третьего, параллельно с психу выдёргивая толстыми пальцами колтуны с головы. Он смотрит на себя в запотевшее зеркало: обросший, осунувшийся, рванные патлы свисают за ушами, где-то виднеется плешь в бороде от неудачно попавшего в подбородок уголька костра. Глаза красные, с побитыми капиллярами по углам; мешки под ними чёрные, как бездна, в которой растворилось существование могущественного Асгарда. Руки тянутся разбить зеркало, но нет, стоит подольше посмотреть на себя с отвращением и зажмурить глаза до белых мошек под веками.       «Твои золотые волосы похожи на клубок мышиной шерсти».       Ножницы, на первый взгляд, отсекают слишком много. Куски светлых обрубков кашей падают в раковину, за ними тонкой пылью спадает длинная борода и баки. «И всё же Капитану больше идёт такое». Тор видит в зеркале отголоски величественного воина, давно повзрослевшего взбалмошного мальчонки, на чью долю пришла гибель целого мира. Ссутулился, сгорбился – мать бы убила за осанку, поставила к стене с ведром на голове, а брат бы хихикал весь день над наказанным и незаметно отливал бы воду.       Локи...       Имя, возникает так часто из неоткуда, будто сердце интуитивно ищет брата. А вдруг не погиб? А вдруг вновь перехитрил саму смерть? Он так надеялся, как Злокозненный ворвётся одним днём в квартиру, продемонстрирует свою целостность и живучесть, а потом будет вымаливать пощады от праведного гнева аса. Надежда жила только первые три года. Потом громовержец не ждал ничего. Просто плыл по течению в ещё один пустой искусственный день, упивался до забытья и проваливался в тревожные сны, коих не помнил.       Сегодня, после ночи в парке, ему снилось далёкое прошлое. День, когда Локи тайком пробрался в комнату аса и залез под одеяло. Им было по десять лет, не так много, чтобы глумиться над страхами младшего братишки. Одинсон отчётливо помнил рванное дыханье на шее, как худенькие, сжатые в кулаки бледные руки тряслись. Чёрные ресницы дрожали в страхе от увиденного под кроватью монстра. Локи боялся быть замеченным, до слёз боялся, что старший проснётся и поднимет на смех. И всё равно жался к загорелой груди.       Тор хорошо помнил ту ночь, потому что сам не мог уснуть из-за рассказов Мимира о жутких долгих походах в Муспельхейм с отрубленными головами – слишком уж богатое воображение у детей. Особенно, когда истории рассказывает отрубленная голова. Асгардец ждал Локи, надеялся на приход, потому что...       Потому что вместе не так страшно.       - Что ж, лучше поздно, чем никогда, да?       Усмешка. Действительно, поздно. Тор со свистом выдохнул и вытер подбородок. Пара царапин от найденной старой бритвы затянулись, не успев покровоточить. Коротко остриженные золотые волосы едва доставали до плеч, но этого было достаточно. На дне тусклых голубых глаз разгорелся давно потухший уголёк.       Воспоминания. Лучшее лекарство, что Одинсон может себе позволить.       Полные коробки мусора летят в ближайший бак. Полы блестят, как щиты в оружейке. На кухне порядок и чистота, хотя со столь минимальным количеством мебели в доме вообще вряд ли можно как-то засрать пространство.       Со стороны казалось, что Тор пришёл в себя за один день. Натянутая добродушная улыбка скрывала сочащуюся болью раны, но не излечивала их до конца. Где-то глубоко в сердце Тор чувствовал, как право мести за Локи звало. И Том... Эти невесомые касания, взгляды из-под полуопущенных ресниц и неловкость, скрываемая за обидными словами.       Возможно, это зарождающееся чувство выльется в нечто большее.

***

      Сменив одежду, Одинсон спешно собрался в ресторан, где последний раз виделся с Томом. Желудок запел серенады, и хозяин решительно сбежал вниз по лестнице. Меттью махнул рукой в приветствии и крикнул, что эль кончился. На просьбу принести меню, хозяин насмешливо вскинул брови, но меню передал.       Через минут двадцать на пороге появилось знакомое лицо с рыжей бородкой. Всклоченные волосы разметались неровной укладкой; из кожаного портфеля торчали листы исписанной бумаги, размытые чернила в углах раздражающими кляксами лезли в глаза. Отчего-то ладони вспотели, едва не выронив вилку из рук. Тор вскинулся в приветствии, но тут же оторопел. С чего бы ему звать Тома? Их не связывало ничего, кроме странного совместного сна на пару часов, и, если вспомнить, тот легко раскусил ложь из уст аса. Он не обязан проводить с ним всё свободное время, мало ли какие дела у него здесь могу быть. Свои дела, не их общие.       - Тор?... – Громовержец дёрнулся, как ошпаренный. Быстро оглядевшись вокруг, зоркие глаза никого не увидели, кроме удивлённого Тома. Ему, наверняка, послышалось.       - Здравствуй!       - Не ожидал тебя здесь увидеть!       - Да, я... это... решил ненадолго вернуться домой. Передохнуть.       - Устал гоняться за точками в пространстве?       - И это тоже, - он скованно улыбнулся и развёл руками над столом. – Ты здесь мимоходом или тоже на ужин? Подозрительно быстро ты пересёк полконтинента.       - Забыл про настроенный первый портал? – Снисходительно улыбнулся учёный.       - И правда.       - Тебе идёт...       - М? О чём ты? – Тор вытер салфеткой губы и принялся дорезать остатки мяса. Бледная рука потянулась к покоцанным прядям и голому подбородку. Тихое «а-а...» скрыло смущение аса, но Том всё равно заметил его и убрал руку.       За трапезой Хиддлстон объявил, что временно занялся поисками сам. Опробовав, для начала, установленный портал, он решил проверить характеристики и параметры сопряжения. Пока расчёты ничем не помогали и больше похожи на набор закорючек и цифр, но Том убеждает сам себя в будущей результативности работы. «Слово-то какое, результативность!» - мысленно гаркнул Одинсон.       Мужчины болтали долго, скакали с темы на тему, смеясь и перекидываясь остротами. В промежутках Тор узнал, что мужчина здесь ненадолго: дома остались некоторые дела, хоть поездка и не критично портила планы. Одинсон всё выпытывал, для чего на самом деле все эти порталы, но тот с усмешкой прикладывал нож к губам и шептал: «Секрет». Ненавязчиво, с озорством, даже немного интригующе – мужчина, казалось, старался вызвать к своей персоне больше внимания, хоть и с неохотой отвечал на многие вопросы. А ещё Хиддлстон, наконец, рассказал про сына. И если бы был выбор, Одинсон не хотел этого знать – любой вопрос о семье вызывал неописуемую тоску в глазах напротив.       - Он хороший мальчик, но в последнее время слишком отбился от рук.       - Сколько ему?       - Скоро семнадцать.       - У, вспоминаю себя в этом возрасте – только и искал приключений на зад...       - Да, это уж точно, - Том язвительно усмехнулся и уткнулся в тарелку, лениво перебирая остатки горошка с пюре.       - В смысле?       - Ну, судя по твоим габаритам, ты был тем ещё хулиганом и занозой в заднице. Смею полагать, подростковый бунт выкрутил тебе все мозги.       - Грубо.       - Зато правдиво. – Рыжеволосый вскинул на Тора насмешливый взгляд. Сердце бога сладко заныло.       Громовержец скрестил руки на столе и упёрся в них подбородком.       - И где сейчас твой сын?       - Дома. Наказан за то, что слишком часто пропадает из дома.       - А ты не думал, почему так происходит?       - Я и так это знаю. Он... ему тяжело без матери.       - Прости, я не хотел... – Тор раскраснелся и опустил глаза. Бередить чужие раны не было его целью.       - Ничего. Это было давно, ещё до того, как... пропали люди.       - Понятно.       - Мой сын слишком чувствителен. Он хочет знать о ней всё, но... Ты же понимаешь, говорить ребёнку, что его родитель не пробыл с ним и дня, потому что так распорядилась судьба... Он не поймёт. Не захочет понимать. – Том вцепился в виски, рвано выдохнув.       - Знаешь, у меня... был брат. Мы были дружны все годы. Однажды он узнал секрет своего происхождения, и, в итоге, это обернулось ничем хорошим. Я точно знаю, что врать детям на такие темы не следует. Для них родители – весь мир в ладонях.       Тор поднял глаза на собеседника и едва не задохнулся: точно так же смотрел на него Локи, когда отец сказал на мосту «нет». Только в голубых глазах плескалось ещё что-то, эфемерное, едва удержимое.       - Прости, я, наверно, наговорил лишнего.       - Нет, просто не ожидал от тебя таких слов.       - Я что, настолько произвожу впечатление тупоголового качка, что и слов красивых не скажу?       - Я не это имел в виду.       - Хм? – Мужчина сжал нож в руке и объяснил:       - Моя семья была... не очень в ладу. Отношения с родителями ухудшились сразу, как я закончил университет и ушёл в работу. Я занимался тем, что мне нравилось, но без поддержки родных всегда приходилось тяжело. И когда я... моя жена забеременела, у меня появилась некая внутренняя сила, уверенность. Страшно было по началу, но я так ждал его появления, что не мог думать ни о чём другом. Для нас это был как подарок с небес. Мне казалось, со мной что-то не так, но...       - Ты его любишь. И сильно, - початая кружка крафтового тёмного расслабила громовержца, Тор фокусировал взгляд на высоких скулах и прямом носу всё дольше.       Улыбка не сходила с бритого лица.       - Он для меня всё. Самая большая драгоценность в мире.       - Как его зовут?       - Магни.       - Магни... Красивое имя.       - В скандинавских мифах у одного бога есть сын Магни. Оттуда и взял.       В горле неприятно засвербило, язык присох к щербистому нёбу. Одинсон прикрыл глаза, заведомо зная ответ. Со вдохом произнеся тихое «у кого?», на выдохе услышал стойкое «у Тора». Волшебные мифы, словно пророчества норн: безумные и несбыточные.

***

      Разговор затянулся до самой ночи. Плавная музыка из колонок сменилась электронными мотивами, становилась громче, чем мешала их беседе. Языки людей развязались до громкого смеха и перебойных споров за барной стойкой, а их собственные только вошли во вкус. Хиддлстон всё рассказывал о мифах викингов, об их укладе жизни, а Тор посмеивался, изредка закидывая голову назад – до того абсурдны и забавны были некоторые из легенд. Хиддлстон дулся и бычился на реакцию собеседника, но, подхваченный настроем момента, расплывался, как кот, в яркой улыбке, скаля зубы на особо пикантных моментах.       - Если бы Локи превратили в козла и прибили за мошонку к земле, на утро не осталось бы камня на камне от Асгарда! Презабавные видения были у викингов!       - Согласен. Но разве это не задача Бога Обмана – развлекать и обманывать?       - Не думаю. Настоящий Локи бы строил козни и бесил всех подряд, но потешать асов и преклоняться пред ними – ни за что. – Голубые глаза чуть сверкали в полумраке залы, сузились, цепко рассматривая лицо громовержца. Изучал, будто проводил исследование, задавал вопросы о Торе, словно это не он сидит напротив, и ждал исключительно правильных ответов. И Одинсон принял правила выдуманной игры.       - Хм, ты прав. А как же пиры и лживая свадьба Тора?       - О, вот не надо. За это ему стоило открутить голову. Он заставил нацепить платье и распустить косы, чтобы сойти за асинью. Меня. За асинью. Ты вообще представляешь себе Бога Грома в качестве асиньи?       - Могучий, широкоплечий, мускулы перекатываются под вздувшимися венами, руки крепко держат свой молот. М-м, великаны были явно в экстазе, хоть Бога Грома явно неотёсанный идиот.       - Ох, ну, скажу тебе, друг, он далеко не идиот и манеры всегда при нём. – Светлая голова чуть клонится в бок, следя за мурлыкающем лицом рыжеволосого. Тонкие пальцы игриво обводили края бокала подушечками пальцев.       - Правда? Откуда знаешь?       - Считай, я его знаю, как себя.       - И у тебя есть манеры?       - У меня есть не только они.       - Докажи, - Захмелевший Том смотрит на собеседника и упирается головой в подставленные руки. Лицом придвигается всё ближе, и ближе, ожидая ответного шага. Тор думал, что не красиво пользоваться человеком под влиянием алкоголя, но раз он принял правила игры, отказать не имеешь право.       Под светом затемневших ламп, зелёная вспышка мелькнула в глазах напротив. Тор придвигается плотней, приподнимается к левому уху и заводит рыжую прядь за него. Полупьяный шёпот обещает свидание на любой лад, с букетом или без, зовёт на чашку кофе к себе в любое удобное время, прямо сейчас. «И всё?» - подстрекает чужой голос заговорщически. Ас за долгое время впервые опьянён страстью и азартом, предвкушает закинутые на плечи длинные ноги и томные развратные стоны под собой. Для храбрости он выпивает залпом стопку терпкой настойки и облизывает губы в непосредственной близости от рта Хиддлстона. Они смазано касаются чужой губы, и Том нетерпеливо впивается поцелуем.       Широкая ладонь скользит по скулам, спускается к шее. Высокие кружки мешают притянуться ближе, и Тор склоняется вправо, оставляя смазанные поцелуи на челюсти и под ней. Разомлевший Том прикрывает глаза томно и лукаво поднимает уголки губ. Мужчины встают одновременно, громовержец подходит вплотную к Хиддлстону, но тот юрко извивается из кольца здоровенных рук и плавно втекает в толпу танцующих людей. Длинные жилистые руки поднимаются и опускаются вдоль тела в такт музыки, очерчивая изгибы. Блестящие озорством и страстью глаза манят к себе, и завороженный Одинсон послушно идёт в гущу толпы.       Биты песни закладывают уши и соединяются с ритмом сердца. Ему мерещатся длинные смольные волосы, чуть касающиеся плеч. Длинный ровный нос на бледном аристократичном лице поджимается от неприятных запахов сигарет и горькой вони конопли. Верхняя губа дёргается в нетерпении, открывая клыки белых ровных зубов, а зелёные глаза полны желания и похоти, столь вязкой и едкой, изумрудным ядом растекающейся под ресницами.       Только сейчас Тор понял, насколько Локи был красив.       Дурман толпы ведёт, кружит хмельную голову, заглатывая в себя новых посетителей. Теснота горячих тел заставляет прижаться к миражу и зарыться в волосы, что источают до боли знакомый запах мяты и тмина. Влажные пальцы проходятся вдоль шеи, кадыка, затем обхватывают узкую шею и притягивают к себе за поцелуем. На них не обращают внимания, что несказанно радует. Тор с огромным рвением вжимается губами в рот брата, смакует тонкую кожу губ и язык на вкус, проходится по нёбу кончиком языка, вызывая противные мурашки под тёмной рубашкой.       Лофт дрожит в нетерпении, жмётся к крепкой груди, елозит змеёй по объёмному животу, вызывая мурашки в ответ. Тор склоняется к алебастровой шее и прикусывает слегка кожу у основания. Ноги всё ещё двигаются в такт песне, чужие руки зарываются в копну светлых волос и оттягивают от сладкого места. Локи смотрит пьяно, развязно, шепчет в губы непристойности и спрашивает, в какой позе старший принесёт ему наибольшее удовольствие. От откровенных слов разум громовержца спешно капитулирует, предоставляя управление инстинктам и эмоциям. Из-за этого на заднице в тёмных брюках младшего появляются пыльные разводы, когда Одинсон подхватывает его на руки и приставляет к стенке барного туалета.       Поцелуи выходят злыми, неистовыми и одновременно полными наваждения и страсти. Пуговицы пока держатся, строго блюдят целибат. Правда, для каких целей – неизвестно. Тор нагло рвёт рубашку, рьяно присасываясь к тёмным поджатым соскам. Локи, не чувствуя опоры по собой, обхватывает ногами торс Одинсона и досадливо стонет – живот не даёт прижаться нормально, чтобы почувствовать внушительный стояк. Он видит, как пьяная парочка вламывается в туалет, видит недоумение и последующий стыд в глазах пары, отчего Лофта распаляет сильнее. Он с силой дёргает пшеничные пряди и, среди кусачих поцелуев, сипло жалуется Тору на неудобное место. Пара наспех кутается в пальто, забыв про сумки, спешно вываливающиеся на прохладный воздух. Иллюзия спадает. Тор снова видит перед собой Тома, с пляшущими бесятами на глубине расширенных зрачков, румяными щеками и пунцовыми искусанными губами. Он с надеждой и желанием смотрит на партнёра, а Тору волком выть хочется от беспомощности. Так явно видеть брата, ощущать его тело, впитывал его запах... Переспать сейчас с Томом казалось самой большой ошибкой и предательством по отношению к обоим. Кусая губу до крови, он всё же повёл Хиддлстона к себе. Шли молча, неспешно. Наваждение спало, и они оба чувствовали себя странно, неловко. Рука Тома цепко вцепилась в торову. Тор вопросительно взглянул на мужчину:       - Ты как-то резко поубавил пыл. Что, при свете ламп я кажусь красивей?       - Нет, дело не в этом...       - А в чём?       Тор гулко сглатывает и ведёт их дальше вверх по улице.       Он отвечает только по приходу в квартиру, заваривает кофе на две чашки и с силой давит на виски. Похоть по одну сторону и преданность конкретному человеку по другую давят на нервы, сужают сосуды, вызывая головную боль в чугунной голове. Том неловко мнётся у барной стойки на кухне, греет руки о чашку с кофе и предлагает сделать вид, что ничего не было.       - Прости, я поступил по-свински.       - Нет, я понимаю, что мужчины вряд ли интересуют тебя...       - Дело не в этом.       - Тогда в чём? Я слишком поспешил?       - Нет, просто... – лёгкие болезненно сдавило, но Тор продолжил. - У меня был дорогой сердцу человек. Давно, вечность назад. Я... не понимал, насколько сильно к нему привязан, а когда понял и принял свои чувства,... было уже поздно.       Мужчина вымученно сжал губы в тонкую нить. Ревность и задетая гордость ярко угадывались в лице, заставляя Тора в извинениях поцеловать щёку и спуститься к сжатым губам.       - Ты прекрасен. Слишком красив. И я готов провести с тобой эту ночь, но, боюсь, моё сердце никогда не сможет принять кого-либо ещё.       - Настолько её любишь?       - Настолько, что не смогу пережить его смерть никогда.       Том поднимает взгляд на Тора и ищет признаки искусной лжи, но натыкается лишь на затуманенный взгляд. Он нежно гладит щетинистую щёку и придвигается ближе.       - В таком случае, забудем на миг об ушедших и попробуем сделать вид, что всё хорошо?       Приглашение, по-детски простое, сквозит печалью и смирением. Тор закрывает глаза и представляет перед собой брата, сладкого, милого, охочего до ласки и объятий в моменты алкогольного дурмана, и тянет мужчину за собой в спальню, не разрывая поцелуя.       Одежда летит в разные стороны, заставляя голые тела сжаться от прохлады простыней и затхлого воздуха квартиры. Рваные поцелуи покрывают шеи и ключицы, руки скользят по бокам, изучая чуть выпирающие рёбра и тазовые косточки.       Проступающий пресс назойливо напоминает богу, что тот не в форме, он замедляет ласку, но виду не подаёт. Том догадывается о причине стеснения и укладывает Тора на спину, похотливо закусывая губу. Шершавый язык чертит мокрую дорожку между округлой груди до пупка. Невесомые поцелуи расходятся по выдающемуся животу, отчего мышцы под жиром сокращаются, а живот колышется от прикосновений.       Тор закидывает голову назад, жмурится и прикусывает фалангу пальца, когда горячий воздух из ноздрей опаляет налитую кровью головку. Он распахивает глаза, смотрит вниз и едва видит, как рыжая макушка мерно поднимается и опускается вниз. Фантазия бередит расшатанные нервы, комната наполняется мускусом и жаром, как в доменной печи. Одинсон опирается на локтях, чтобы следить, как тонкие губы чуть выворачиваются, выпуская пунцовую головку из плена. Зелёные глаза призывно всматриваются в раскрасневшееся лицо и хитро прищуриваются. Том полностью освобождает толстый член и охватывает прохладной рукой ствол. Поблёскивающая нить слюны и смазки тянется от распухших губ до головки и медленно растирается вниз по шее. Тор смотрит, как его член кинжалом чертит разделочную линию вдоль шеи, пересекает кадык и упирается в ямку ключиц. Тёмно-зелёные глаза сверкают в полумраке, рыжие волосы сменяются чёрными. Локи шепчет что-то неизвестное на древнем языке и целует щёлку головки, снова заглатывая член до середины.        «Как же хорошо сходить с ума».       Мысль влетает в голову и исчезает вместе со спрятанными клыками под тонкими губами. Одинсон рычит с оттяжкой, толкается глубже во влажную глотку, но слышит кашель брюнета и падает на подушки. Локи поднимается, смазано целует рот, наполняя вязкой слюной, и жалобно стонет, прося большего.       Тор упирается ногами в матрац, усаживает Локи на себя, позволяя облокотиться на накаченные бёдра спиной. Тёмный, сочащийся смазкой член плотно прижат к поджарому животу, пачкает виднеющиеся кубики пресса и поперечный шрам. Бледные бёдра чуть отталкиваются, чужая рука направляет каменный стояк в сжатое кольцо мышц. Тор хотел было напомнить о смазке, но тут же давится мнением. Младший махом садится до основания, сильно сжимая орган в себе. Голова в немом стоне откинута назад, грудная клетка рваным темпом вздымается и опускается, лёгкие болят от каждого толчка, но Локи крепко вцепляется в колени за собой. Горячие ладони накрывают бока, удерживая в более удобной позе. Они сцепляют руки в замок, и Тор поддаёт бёдрами снизу, настраивая ритм толчков.       Тёмные брови изломом напряжены до хмурой складки меж ними. Нижняя губа закушена до крови, и эта картина смущения, чистейшего желания и разврата кажется громовержцу самой прекрасной и самой правильной в его жизни. Если бы Локи действительно был жив, они проводили бы все ночи и дни в постели, занимаясь сексом и прелюдиями, слипаясь кожей, сливаясь в единый организм. Тор следит, как поджимается плоский живот с очередным толчком и шлёпаются ягодицы о пах. Капли солёного пота дорожкой скрываются в пушок чёрных лобковых волос.       Протяжный стон-скулёж разрезает пустоту спальни. Это становится последней каплей терпения.       Тор рвётся к Локи, опрокидывает на спину, вжимая руками за плечи в кровать. Размашистые толчки проезжаются по простате, вызывая более громкую порцию стонов. Крики раздаются в ушах с тем, как головка проникает глубже, насильно растягивая стенки внутри. Острые клыки впиваются в основание шеи, оставляя бордовые метки в виде слепка зубов, а после спускаются к соскам, оттягивают их, смачивая слюной и мокрыми поцелуями. Тёмные волосы разметались по постели, макушка вот-вот ударится в спинку кровати. Тор рывком поднимает ошалевшего Лофта, берёт под ягодицы и бешено начинает вколачиваться в гибкое тело.       Рычащие крики перемешиваются с вязкими стонами. Локи то целует яро губы старшего, то вжимает чужое лицо в ключицы, будто пытается удушить. Бёдра наливаются приятной тяжестью, сковывая движения, но ас не обращает внимание на затёкшие ноги и продолжает исступлённо вколачиваться в зад младшего, натягивает на себя, насколько позволяет физиология. Он целует жадно, жгуче, высасывая воздух из лёгких, когда семя плотными толчками орошает внутренности брата, вязкими каплями выливается из растраханного нутра, хлюпая, издавая неприятные звуки. Локи не успевает положить руку на пах и кончает, забрызгивая животы и грудь Тора.       Лафейсон падает навзничь, дёргается в конвульсиях после сильного оргазма, а Тор не замечает, как посылает сквозь кончики пальцев мелкие разряды в извивающееся тело, продлевая оргазм, раздражая нервные окончания сильнее. Брюнет верещит, умоляет брата остановить пытку, но напряжение разрядов только увеличивается, а мигом отвердевшей член начинает заново движения внутри. Одинсон касается подушечками сосков и подаёт через них ток. Лафейсон выгибается в дугу и, плача, умоляет прекратить пытку. Тор послушно выпускает напряжение в воздух, наполняя комнату озоном. Крепко впивается пальцами в бока и размашистыми шлепками трахает брюнета, отбивая сочный зад. Второй заход чувствуется острее из-за недавнего оргазма. Нервы оголены, наполнены энергией. От переизбытка эмоций, Локи закатывает глаза и бессвязно шепчет что-то, что не доносится до слуха старшего. Пар клубами выходит изо рта громовержца, голубые глаза застланы белой пеленой. Он зовёт брата по имени и видит, как широко распахиваются зелёные заплаканные глаза.       Разрядка приходит быстрее, чем в первый раз. Свежая горячая сперма смешивается со старой и с пошлым «чпок» Лофт выпускает толстый член из нутра. Припухшее тёмное кольцо жадно пульсирует в несостоянии закрыться до конца. Ас заворожено наблюдает, как белёсые капли стекают по тазовым косточкам младшего на постель, как пульсирующее кольцо требует заполнить себя снова. Он скользит взглядом по дёргающемуся в неге худосочному телу, покрытому мелким бисером пота и наливающимися синяками от укусов и пальцев. Локи жалобно сипит, тянет руки для объятий. Вязкий поцелуй скрепляет их дыханье, языки сплетаются, оглаживая дёсны и зубы. Оба чувствуют присущее дешёвым романам единение тел и мыслей друг друга, и Тор не сразу замечает под собой естественное лицо Тома, с привычной голубизной глаз и колючей бородкой. Отметины те же, расплывшиеся пятна семени на своём месте.       Но это не Локи.       Одинсон целомудренно целует мужчину в лоб и пытается вставь с кровати. Ноги не держат, и громовержец падает обратно в объятья партнёра.       - Я... никогда бы не подумал, что ты настолько страстный любовник.       - Я же обещал постараться.       - Да, ты постарался, - шальная улыбка тронула искусанные губы и накрыла щёку Одинсона. – Если бы у меня был такой секс регулярно, я бы бросил всё и валялся так сутками.       - А как же работа?       - В жопу работу.       На столь резкое и грязное признание Тор довольно хрюкнул и уткнулся носом в блестящие от пота ключицы. Тонкий аромат одеколона скрывал под собой тмин и мяту. Разморенный, словно сахарная патока в кастрюле, Том поудобнее вжался в широкую грудь, закидывая ногу на аса.       - Вообще, после такого ты обязан взять на себя ответственность, Крис Хемсворт.       - Фу, не напоминай.       - Хи-хи, решился врать – придумай легенду, а не импровизируй.       - В следующий раз учту.       Одинсон довольно замычал и поцеловал пульсирующую вену на бледной шее.       - Это всё равно не отменяет того, что ты обязан взять на себя ответственность.       - И каким же образом?       - Ну, сделать, как минимум, завтрак в постель и найти мой телефон, потому что я уверен, что Эрик меня потерял...       - Эрик? Полно, ничего страшного не случится, если ты дашь себе один выходной, – Хиддлстон чертыхается и резко толкается, пытаясь выбраться из объятий. – Эй, ты чего?       - Ничего. Просто мне пора.       - Ты из-за работы так? Успокойся, никуда твои расчёты не денутся за один день, и мир не сойдёт с ума. Наверно...       - Очень смешно.       Голубые глаза кинжалами впились в глотку. Тор аж сглотнул от внезапной перемены настроения.       - Ну прости. Я просто хотел помочь тебе расслабиться, а то ты вечно в работе и потом срываешься на всех. Между прочим, о твоём здоровье и пекусь. Эрик вообще жаловался, что ты дёрганный весь и, как собака с цепи, носишься, сломя голову. А потом команда страдает от твоего «настроя». Хотел тебя даже выгнать временно, знаешь ли.       - Выгнать, значит... Ну, я ему устрою.       - Эй, погоди, - Тор ловко хватает чужое запястье и валит Тома на себя, за что, конечно, получает пяткой по коленке. В ответ по голой заднице прилетает шлепок с оттяжкой. – Разве нам не полагается небольшой отгул? У людей это вроде зовётся отпуск. Мы и так сделали за пару месяцев столько, сколько за семь лет не сделал никто. Не сердись на Эрика, у него доброе сердце.       Учёный с тяжким признанием поражения выдыхает и кладёт руки поверх громовержца. Они лежат молча, пока вибрация звонка не заставляет скакать смартфон на полу. Том неохотно тянется к телефону, и на экране отображается фото общего знакомого. Мужчина прикладывает трубку к уху и слышит взволнованный вопль Селвига. О том, что он должен был дать контрольный срез и отчитаться три часа назад, Хиддлстон даже не подумал вспомнить.       - Тише, я не у себя.       «Ты... А где ты тогда?!»       - Сбежал грабить банки, - огрызнулся Том.       «Ты что, подцепил кого-то? А как же...»       - Эрик, даже не читай мне мораль. Это... я у него.       «Что? У Тора? А как...»       Дальнейшую часть разговора Тор не стал дослушивать. Он со стоном сел на кровати и потянул застаревшие мышцы. Смятый матрац весьма некультурно подставил хозяина, проломив пружиной под торовой ягодицей дырку, больно впиваясь. Ночной забег настолько вымотал и любовников, и предмет мебели, что тот позорно сдался под натиском страсти двух сильных тел, в некоторых местах появились заметные прорехи вместо поддерживающих пружин. Но столь незначительная проблема не так омрачила громовержца, сколько резкая смена поведения и интонация в разговоре с Селвигом. Глупо было думать, что прекрасная ночь тот час пришьёт Хиддлстона к Тору долгими объятьями и «поваляшками» в постели. Всё же, обидно, с какой скоростью Том оторвался от аса. Осадочек остался.       Одинсон заперся в ванной комнате, периодически улавливая возгласы диалога между струями воды. Стерев с себя остатки бурного секса, он обернулся полотенцем и вышел в коридор. На кухне одетый в свои брюки и с сигаретой в зубах Том рыскал в холодильнике, бурча в трубку о голодающем Мстителе.       - А я откуда знаю?! Может, он питается святым духом!... Перестань, я знаю, что это невозможно... Нет, не спрашивал. Почему? Может, потому что я кончил минут пять назад? Господи, зачем я тебе это говорю... – Тор оперся на косяк и с довольной ухмылкой наблюдал за краснеющими скулами. – Слушай, я знаю. Я сплоховал... Нет, я слежу за этим... Да... Да... О боги, не смей задавать мне таких вопросов! Как, почему? То, что ты принимал...       Он оборачивается на Одинсона, бурчит «мне пора» и сбрасывает звонок. Он мнётся у плиты, не обращая внимания на открытую дверцу холодильника. Громовержец отталкивается от косяка и медленно идёт в наступление. Хиддлстон нервно жмётся к плите, но смотрит с вызовом, гордо задрав подбородок.       - Полагаю, миссия продолжить работу и не получить порцию нравоучений провалилась, Том?       - Полагаю, миссия завалить меня на кровать и не выпускать ведь день в поле тоже провалилась?       - Хм, - Тор оглядывает человека с ног до головы, будто видел первый раз. – Мне вот интересно, как долго ты собирался прикидываться, что ты равнодушен ко мне?       - Так долго, как надо было бы. Ты ведь сам собачился со мной, чтобы скрыть, что ты...       - Бог, который не может и карту прочесть?       - ...хочешь меня.       Осуждения, что так страстно искал громовержец, не сквозило ни во взгляде человека, ни в его тоне. Он как будто знал, что происходит между ними на самом деле, и ни капли не обвинял в слабости.       Мужчины стояли и рассматривали друг друга, узнавая заново. Казалось, извечно игривый прищур глаз стал проницательным, скрещённые в застенчивости руки напоминали позу строгого начальника или родителя, готового отчитать дитя. Том стал менее милым и добрым, но более откровенным и живым, и от того более притягательным.       Подойдя вплотную, Одинсон взялся за рыжую прядку, выбившуюся из-за уха. На дне голубых глаз разгоралось желание. Он шёпотом приглашает помыться, проводя указательным пальцем по засохшим следам спермы. Кончики ушей сверкают красным, почти в тон волосам, и Хиддлстон летит в душ, проклиная громовержца на норвежском.       Тор не вспомнил, как во время секса назвал любовника именем брата. Тор не услышал, как в душе кто-то жалобно завыл.

***

      - Что ж, полагаю, наш отпуск подошёл к концу.       - А мне казалось, он только начался, - улыбнулся Тор, отпивая крепкий кофе из зелёной кружки.       - А ты прямо-таки уработался, бедолага?       - Поверь, меня не так легко ослабить, - красная кружка замирает на полпути и подносится к губам после заминки.       - В таком случае, я был бы рад, если ты мне поможешь с расчётами.       - И как же тупой качок может помочь светилам науки?       - Ну, кхм, допустим, я погорячился на твой счёт.       - Оу, это извинения? – Тору внезапно захотелось отомстить за маленькую надменность любовника. Он вспомнил, как Локи вечно поддевал его и цеплялся к словам и решил попробовать придерживаться той же стратегии.       - Можно и так сказать.       - А если прямо сказать?       - Что?       - Ну, просто я же не особо умный, до меня долго доходит скрытый смысл слов.       - Тц, видимо, действительно тугодум, раз надо разжёвывать.       - О, в таком случае, помощи от меня не жди. Я ж могу что-нибудь не то посчитать, или, там, плюс на минус перемножить, или...        - Чёрт, какой ты вредный! Не помню, чтобы Бог Грома из Эдды был такой врединой.       - Ну, вот он я, настоящий Тор, сын Одина, Бог Грома. Узнай меня, великого и ужасного!       - Тогда расскажи мне, какой ты.       Перепалка плавно покрывалась ароматом кофе с корицей и сладковатым флёром заигрываний. Тонкие пальцы очерчивали линию подбородка, прокладывали путь вдоль кадыка, кружа над синяками-засосами. Он склонил голову, открывая больший обзор на бледную шею. Соблазнение удалось бы, если бы Тор не помнил о крохотном коварном плане.       Блондин отклоняется на спинку стула и расставляет ноги шире. Полотенце держится теперь только задницей самого аса и животом. Уверенность в собственной сексуальности взлетает до небес, когда расширенные зрачки напротив в открытую начинают пожирать. Тор задумчиво чешет однодневную щетину и небрежно проводит рукой по шее и груди. Соски от приятного контраста моментально поджались, а рука легла на живот, чуть поглаживая. Том жадно наблюдает за рукой, незаметно для себя облизывается, чем вызывает гортанный смех у Тора.       Хиддлстон вскидывается и краснеет пуще прежнего. Он пытается скрыть смущение в руках и стояк, сжав бёдра, но ас продолжает пытку: он тянет ребром стопы вдоль лодыжек Тома и продолжает засыпать вопросами о проекте. Том мямлит что-то несвязное, хоть и не сразу, но упорно продолжает отвечать.       Ас добирается стопой до сведённых бёдер, нагло кладёт ногу посередине. Пяткой и сводом он чувствует внушительный стояк, чем вызывает несдержанный стон.       - Так что, если я правильно понял, ты хочешь прямо сейчас уйти отсюда ради заумных скучных формул?       - М-м-м...       - Нет? Я чего-то недопонял?       - Н-нет...       - Что-то упустил?       - О боги, п-прекрати пытку...       - Что прекратить? Я не понимаю, - нагло ухмыляется громовержец.       - Уб-бери ногу... Прошу-у, - конец слова он проскулил, укладываясь торсом на стол.       - Оу, прости. Не заметил.       Тор поднимает руки в примирительном жесте, убирает ногу с паха мужчины и смеётся над возбуждённым и грозным учёным, как тот смотрит с ненавистью и желанием. Одинсон просит любовника подойти, чтобы извиниться получше. Том вялой походкой встаёт из-за стола и осёдлывает сбитые бёдра, проезжаясь собственным стояком по чужому.       Терпкий кофейный поцелуй выходит агрессивным, распаляет кровь и похоть внутри. Хиддлстон двигается, имитируя толчки, смотрит из-под полуопущенных век, как Тор обхватывает упругие ягодицы и вжимается бугром под полотенцем в промежность. Губы касаются чувствительной кожи, спускаются ниже, обхватывая тёмные бусины сосков. Том открывает рот в наслаждении, вжимает в себя излюбленным жестом торово лицо и льнёт к чужому телу, как шелка асгардских спален.       Мельком Тор видит тёмную копну волос, щекочущих нос. Он прикрывает глаза, пытаясь игнорировать навязчивый мираж. Разложив Тома на столе, кончиками пальцев проводит по взмокшей груди и торсу. Полотенце само падает, обнажая толстый, налитый кровью член. Мужчина тихо стонет и хватает мясистый орган, направляя в себя.       Внезапно ласки прекращаются, а ухмыляющийся бог любуется проделанной работой.       - Ты что-то хотел, Том?       - Твою мать, Тор, если ты сейчас же мне не вставишь, я разнесу эту сранную квартиру в щепки.       Раскатистый смех заливает кухню, и мускулистые руки тянут копию Локи на себя. Тор коротко чмокает Тома – он помнит, что перед ним Том – в щёку и уходит одеваться в комнату. Теперь громовержец понимает, почему Лофт так любил донимать брата.