Баллада об испытаниях на прочность

      Старк как-то упрекнул громовержца в отсутствии уважения к дизайнерам-садовникам. Вместо традиционного стука в дверь, громила падает на газон, проезжая пару метров на ногах, при попытке взлететь или просто телепортироваться – оставляет ожоги на выстриженной траве. Из-за вечных наставлений (читай «нытья» Старка) Одинсон приезжает к штаб-квартире Мстителей на машине. Бьюик заезжает на самую дальнюю парковку, подальше от бетономешалок и строительных кранов – уважение – уважением, но машину красить нынче стоило дорого.       Старк с загипсованной рукой раздаёт команды рабочим. Роджерс стоит за спиной Тони, придерживая за здоровый локоть, получая через слово брань и зло сведённые к переносице брови. Одинсону и в половину не было бы так стыдно, если бы не понимание о том, кто стал причиной «очередной выкинутой пачки денег на ветер». Асгардец пристыжено опускает голову, в нерешительности затаившись за спинами друзей. К счастью, Стив кивнул гостю и отвернулся сразу же. Наташа и вовсе не стала бередить уставшего бога расспросами, равно как и Беннер. Он изучающе осматривает бога и кивает некоему умозаключению в собственной голове.       Внутри здания бетонная крошка осела повсюду: сливочно-белые стены превратились в грязную массу из подранной штукатурки и серых пятен; на переживших натиск врага стеклянных дверях остались размазанные следы копоти и земли, кое-где в стыках между стеклом и рамой застряли осколки разбитых собратьев, а металлические перила с открытой части второго этажа вяло свисали, держась за основание на честном слове. Погром не такой масштабный, как после того же Альтрона или неудачной пьянки Тони в костюме Железного Человека, но и приятного мало.       Тор продолжал угрюмо оценивать ущерб и решил, что расскажет про Магни попозже. Естественно, родственность связи Тор намеревался скрывать, как можно дольше. При всём уважении к Тору и его заслугам перед Мидгардом, Мстители не стали бы прощать ребёнка, особенно после того, как тебя буквально швырнули в окно. Как когда-то Локи. Забавно...       Герои собираются в приёмном зале первого этажа, так как это было единственным уцелевшим местом. Кофемашина мерно урчала, нагревая горький напиток внутри. Одинсон вспомнил, как противно жгло на языке от первого глотка, и захотел вспомнить гадкий вкус снова, без всякого сахара и сливок. Интересно, будет ли теперь напиток столь неприятным.       - Ну что, выследил пацана?       Тор крепко сжал зубы, выжимая сквозь них остатки воздуха. Придумывать легенду на ходу – не его конёк. Делать из брата большую сволочь казалось не по-джентльменски, особенно учитывая обстоятельства. Он прокручивал в памяти, как эмоции стремительно сменяли друг друга на вытянутом тусклом лице в свете приглушённого ночника у кровати. Облегчение от начала новой жизни, сомнение в чужаках вокруг. И тут второй шанс прерывается внезапным обременением, о котором брат, дай Всеотец, читал в книжках. Отчаянье и липкий страх зарождающейся жизни внутри, побег на другую планету – всё это углубило морщины у крыльев носа и очернили нижние веки. Тор знал, насколько труслив брат. Его бы стоило обвинить в трусости, жалком побеге в угоду собственных желаний, однако ас до невозможного прекрасно осознавал: это трусостью вряд ли можно назвать.       - Нашёл. И Локи. Это действительно брат, и парень действительно асгардец. Локи признался, что спрятался на Земле, инсценировал свою смерть и... в общем,...       - Тор, этот пацан – я полагаю, он подросток? – имеет какое-то отношение к тебе? – Стив пристально смотрел на громовержца, пока щёки не надулись от крови, а виски не обдало испариной.       - Нет. Он – маг, который черпает силу из природы. Как я понял, Локи подобрал его где-то... на Земле...       - Забрал рандомного ребёнка с собой и тот, как нельзя кстати, оказался Гарри Поттером в подгузнике?       - Тони,..       - Стив, это тупость. Златовласка явно покрывает братца с выродком, тут всё ясно.       - Старк, прекрати...       Грозная туча выросла над человеком массивной скалой, скрывающий лучи закатного солнца. Тень широких плеч и вздутых от напряжения мышц шеи поглощала ощерившегося человека, не давая и пикнуть. Гнусь изо рта гения порядком надоедала Тору, как и всем членам команды. И если люди спокойно терпели подобное поведение, Тор спуску давать не желал.       Он навис ещё глубже над Старком, упёрся в подлокотники, сжимая их до хруста фанеры внутри. Глаза искрятся вспышками молний, смотрят пристально, будто сквозь само естество Старка, и губы рокочут подобно грому:       - Мой брат совершил множество ошибок, но такой, как ты, не имеет малейшего права бросаться подобными словами. Локи сделал то, чего не сделал никто из нас – он напал на Таноса, уводя за собой, подальше от асгардцев. Он бился в неравном бою и почти попал в горло. Он сделал куда больше для Мидгарда, чем вы все можете себе вообразить. И какой-то смертный мужлан не имеет права оскорблять его, а Магни – называть выродком.       - Хей, успокойся...       - Не зарывайся, Старк. Я могу тебя раздавить одним кулаком так, что и крови не останется. Ты не в том положении, чтобы так язвить.       - Тор...       - Знай. Своё. Место.       Слова отскакивали, словно камнепад скакал по склону гор. На фоне грозно полыхнула вспышка молнии, и Тор сел обратно в кресло. Тони сидел белее снега, вжавшись в кресло, как в спасительный круг.       - Тор, это было слишком резко.       - Ему, значит, прощаете скверный характер, а мне не дозволено приструнить гения?       - Нет, просто...       - Я в курсе, что Локи никому здесь не по душе. И мне плевать, что вы не примете его в команду или хотя бы свыкнетесь с его существованием. Но никто из вас не смеет оскорблять мою семью. Никто.       Стив примирительно поднял руки, на всякий случай заслоняя собой человека в кресле.       - Мы поняли, Тор. Прости Тони, он натерпелся за эти дни.       Пеппер встревожено смотрела на мужа, пока тот отходил от шока. Приехав сразу после нападения, она старалась ни на шаг не отходить от Тони, как бы он не вырывался и кричал, что не нуждается в няньке. Потс не сказала громовержцу и слова – Старк заслуживал, хоть и крохотной, но порки. И всё же, она ласково кладёт подбородок на заклеенный пластырем лоб и успокаивающе гладит по напряжённым плечам.       Одинсон недовольно допивал кофе. Товарищи в бою – на то и товарищи, что всё понимали без слов. Бог ясно дал понять, какое место Локи и Магни занимают в его приоритетах, и потому упрёков не поступало. Семья есть семья, со всеми её изъянами и негативными сторонами. И оттого, смотря на обнимающуюся пару, в глазах защипала зависть.       Лёгкие, тёплые поглаживания усмиряли циничного нарцисса. Шок спал, а переживания ушли на второй план, позволяя поддаться слабости и потерять контроль над телом. Хотел бы он также уметь влиять на брата, прижать к себе вырывающегося взъерошенного воробья и успокоить одним лишь касанием... Увы, вряд ли Локи когда-либо понадобятся грубые медвежьи объятья, кроме как похотливых вечеров наедине ради плотских утех.

***

      На часах высветилось пятнадцать минут десятого. Поздним вечером включили лампы уличных фонарей, которые толком не попадали в окна дома. Лишь тусклый охровый ореол за живой изгородью напоминал о месте, где они находились.       Тор сонно чешет отросшую бороду и сверяется с наручными часами: 21:15, в самом деле. Проспал он немного, но хватит, чтобы функционировать ещё три-четыре часа. Он аккуратно встаёт с дивана в гостиной и идёт в спальню проверить брата. Убедившись, что Локи крепко спит, Тор плетётся на кухню за бодрящим напитком и возвращается с полным подносом. Крупная рука аккуратно отодвигает лезущие в глаза волосы, мягко проводит по линии челюсти и ждёт, пока брат проснётся.       Хозяин дома неохотно открывает глаза, вдыхая аромат дымящегося на подносе пряного кофе. Скрестив руки, над ним свесился Тор. Он следит, чтобы Локи спросонья ненароком не облился.       Допив кофе, Локи посмотрел на громовержца. Губы вызывающе облизываются, а порозовевшие ладони невесомо касаются бёдер, поднимаясь до ремня джинсов. Тор стоит не шелохнувшись. Локи вновь смачивает губы языком и медленно, не разрывая зрительного контакта, тянется к виднеющейся из-под футболки полоске кожи. Чуть влажные губы жалят прохладой, обдают виднеющуюся дорожку пахового пушка дыханьем, и язык острым кончиком ножа дотягивается до кромки джинсов, когда грубые пальцы хватают мокрую мышцу и тянут не себя.       - Так и будешь вести себя, как проститутка?       - Думал, я обязан заплатить за «завтрак в постель».       Тихое шипение раздаётся сразу, как и лязг зубов у костяшек пальцев. Тор вовремя отнимает руку, перехватывая чужое запястье и вытягивая тело из плена одеял и подушек. Лафейсон смотрит на него ненавидящими глазами, мечтая сжечь дотла. Потасовка выходит вялой и неубедительной хилой, как и попытки вырваться из цепкого хвата. И это только сильнее выбешивает.       - Почему ты не можешь нормально сказать, чего хочешь?       - А ты поверишь моим словам? – Йотун с вызовом вздёрнул подбородок и впился взглядом в громовержца.       - Попробуй – и я подумаю, можно ли тебе доверять.       - Тогда я не скажу ни слова. – Локи рычит и вырывает руку, переместившись в коридор дома.       Разговор не удался в очередной раз. Тор яростно дёргает себя за хвост и несёт поднос с посудой в кухню, почти швыряя в раковину. Лафейсон уже уселся и жевал сандвич, как ни в чём не бывало: на нём появился длинный изумрудный халат с золотой вышивкой на лацканах. Под ним было лишь голое тело.       Одинсон глубоко вдохнул. Перед глазами промелькнули строчки из пособия по воспитанию детей, та часть, где говорилось: «Перед началом серьёзного разговора помните, что нельзя впадать в ярость и опускаться до криков. Вдохните и выдохните каждый раз, когда вам кажется, что готовы поднять руку/голос на ребёнка».       - Ты не хочешь поговорить о нас? – Неразборчивое мычание в ответ. – Не видишь никакой проблемы? – Звук не изменился. – То есть, тебя устраивает эта ситуация? Что Магни сбежал, а я пытаюсь добиться от тебя нечто мало-мальски похожего на извинения? Младший дожевал кусок сандвича и с раздражением уставился на брата. Тор почувствовал, как в йотуне зарождалась тихая ярость.       - Извинения? За что? За то, что ты обрюхатил меня по пьяни и сделал мамашей?       - Говоришь так, будто Магни – вынужденное бремя. Неужели перед ним тоже устраиваешь цирк? – Нож для масла взвизгнул и вонзился в столешницу, продрав скатерть. Громовержец не моргнул и глазом, но руку с карманным ножом от Старк Индастриз держал под столом наготове.       - Он – самое дорогое для меня существо во Вселенной!       - Так какого хрена ты не рассказал ему правду?       - Чтобы он считал себя ошибкой? Как когда-то заставил меня почувствовать мой и твой папаша?       - Вот только давай без этого! Ты до сих пор бесишься из-за того, что тебе не сказали, что ты приёмный? Меня тоже пичкали ложью, говорили, что я – старший ребёнок, а, оказалось, сестрица правила Миром Мёртвых всё это время.       - О да, абсолютно равноценно, дорогой братец. Могучему Тору соврали, что он - первенец, а мне – просто врали всю жизнь. Давай прекратим этот бессмысленный разговор и...       - И что? Снова сделаешь вид, что ничего не было? Что я – чужак, мимо проходил, что я не имею права на нормальную семью, отношения, хотя бы правду? Я даже о ребёнке знать права не имею, да? – По фасадам гарнитура и ручкам дверей пролетели мелкие молнии, кольцом прокатились по кухне и вернулись в тело громовержца. Остатки искр догорали в зрачках.       Обида и злость налегла с удвоенной силой, сгибала сильней, чем осознание лжи брата. Мозг никак не мог понять, чем он заслужил столь мерзкое и несправедливое отношение к себе. Он ведь всё для Локи, защищал Локи, любил Локи. Так почему?       - Почему, Тор? – Трикстер внезапно перешёл на шёпот. Глаза его потухли и опустились вниз, скрываясь под густыми кольцами волос. – Ты хоть когда-нибудь думал, каково быть кошмаром для всех? Меня растили принцем, обещали трон, равенство, любовь, уважение. А после выгоняли с залов, не пускали на переговоры. Я был нужен Одину только тогда, когда Тюра под рукой не было. Моим мнением не интересовались, планы и стратегии встречали сухой кивок и стопку таких же ненужных пергаментов. Для твоих дружков я был не более, чем слюнявый хлюзд, не способный и меча удержать в бою. Ты проводил со мной время только тогда, когда мать давала подзатыльники и силком вела в комнату. Пока меня убеждали, что я равен первенцу Одина, Всеотец видел во мне вражеского выродка и никогда не давал больше, чем обещания.       Тор непонимающе уставился на брата.       - Тебя не особо волновало, как долго меня шпынял Вольштагг или Огун, тебя заботили только походы и тренировки. Мать... Фригга всегда смотрела с жалостью, замазывала синяки, смотрела слезливыми глазами и говорила, что это пройдёт. Не прошло, Тор. Ничего не ушло, ни до, ни после вылазки в Йотунхейм. Лишь когда я оказался в кандалах в подземелье, они показали свои истинные лица: ненависть, отвращение. И страх. Ужас от осознания, что враг жил бок о бок, спал в одной палатке, делил пищу. Думаешь, когда я сплавил Одина на Землю, не навестил его? Не спросил, почему тот легко сдался? Он молчал. Не говорил ни слова, лишь отворачивался в окно и всё. Ни «прости», ни «зачем». Ни-че-го. Я был для Всеотца никем и таковым оставался вплоть до самой смерти.       - Погоди, ты осознаёшь, как это глупо звучит? Ты буквально прокрался в замок, чтобы наложить заклятье, чтобы завладеть троном. Локи, ты...       - ... Сошёл с ума? Несу чушь? Нет, братец, тебе не понять. Меня сделали таким. Я был рождён монстром и роль монстра мне положено играть. От меня ожидали подобного. Как бы Фригга не пыталась, это – моё бремя. Быть злодеем,... «тем, кто делает героев лучше...» - Локи выплёвывал эти слова, как будто яд, копившийся в нём всю жизнь, сочился из глубоких внутренних ран.       - С чего ты это взял?       - А разве не так? – Локи поднял полные постыдной правды и покорности глаза. – Ты попал на Землю благодаря мне, нашёл женщину, поубавил гонор, нашёл новых любителей пострелять и пошвырять о стены. Ты восстановил равновесие в мирах, усилил позиции Асгарда на политической арене, стал мощней, мудрее. Победил древнего врага, почти уничтожил Эфир.       - Уничтожил Асгард...       - ... Спас народ, низверг паразитирующую на Асгарде богиню, спас народ от Таноса.       - И потерял тебя.       - Моя жизнь не столь высока в цене, как жизнь асов.       - Не говори так... – Тор зажмурился до белых пятен перед глазами.       - Тор, - прохладная ладонь легла поверх сжатого искрящегося кулака. – Я – Бог Обмана. Мне бесполезно врать. Признайся, ты бы никогда не выбрал меня вместо своего народа. А если бы и выбрал, то ты – ужасный царь.       - А ты?       Локи запнулся на полуслове. Голубые глаза покрылись тоской и печалью, как у висельника в ожидании приговора. Лафейсон только сейчас заметил, как изменился старший: осунувшееся лицо, лоб и носогубные складки испещрены глубокими морщинами-шрамами. Веки давно потяжелели от сожалений и укоров совести. Некогда пышущие кровью и радостью скулы заострились, как зубья скал Хельхейма; щёки впали, почти касаясь кромки зубов. Кадык нервно вибрировал от заполнивших глотку горьких комьев. Тор постарел, почти дошёл возрастом до Всеотца, потерявший надежду и веру в победу, в собственные силы и могущество.       Пора бы прекратить ломать комедию. Бежать больше некуда: Локи спиной упёрся в последний свободный угол. Отсюда врать бессмысленно. Единственное, чего боится бог – Тора, что он отпустит, сие мгновение встанет и уйдёт, ставя жирную точку в их совместной истории.       - Я уже когда-то сделал свой выбор.       Едва различимый шёпот раздаётся сквозь туман в голове. Локи почти не шевелит губами, только выдыхает прерывисто и гулко сглатывает, стыдливо отводя глаза. Как тяжело, однако, показывать истинное лицо, а не отыгрывать привычную роль.       Громовержец поджимает губы и укладывается лбом на сжатую в тисках хрупкую ладонь трикстера. Когда только успел?       Он вскакивает, всё так же избегая взгляда, вырастает над магом и тянет огромные руки к голове младшего. Зачем-то садится ему на колени и прижимает чужую голову к себе, вжимает, душит, не отпускает. И почему-то в голове мелькает мысль, что умереть от нехватки воздуха в медвежьих объятьях было бы весьма приятным способом.       Локи цепляется за рукава футболки, щипает бицепсы и даёт волю чувствам, несдержанно обвивая талию кольцом рук. Он чувствует, как по волосам медленно проходит тяжёлая, шершавая от меча рука, гладит растрёпанные кудри, будто успокаивает напуганного ребёнка. А Локи и вжимается носом в рёбра, мелко дрожит в беззвучном крике, покрываясь бисером холодного пота.       Тор поднимает покрасневшее от стыда и вины лицо и целомудренно целует в лоб:       - Прости, я не видел этого раньше.       На часах было почти полночь. На улице всё ярче мерцали огни фонарей, упорно пробиваясь сквозь живую изгородь.       На кухне застыли два тела, грузное и мощное верхом на жёстком и тощем, прячущимся под ним. Отблески жёлтых фонарей так и не могли дотянуться до сплетённых вместе пальцев.       Тор разжал медвежий капкан, только когда Лафейсон завозился под ним.       - Прости, ноги затекли.       - Не извиняйся. Я, это, сам не подумал. – Шмыгнул носом Одинсон.       - Ты что, ревёшь?       - Дурак, - блондин резво вскочил с младшего и отвернулся. Трикстер грустно улыбнулся и обнял брата со спины. – Здесь прохладно – нос потёк.       - Ещё скажи, что можно простудиться.       - Вообще-то, можно.       - Вообще-то, ты – бог.       Тор старательно отворачивался от любопытного Локи, а потом и вовсе сбежал в спальню – воину не пристало оголять интимные чувства. Да, подумал Лафейсон, как быстро забываются древние постулаты вдали от дома.       На секунду, Локи сжал себе рот и осел на пол от скрутившей его боли. Его скручивало над полом до тошноты и кислого привкуса во рту. Жар и душащие слёзы потоком хлынули извне, скатываясь по пальцам и запястьям на пол. Резко прошившая боль из ниоткуда ушла так же быстро, как началась. Он огляделся по сторонам, наспех вытирая мокрое лицо рукавом халата, сжимая в пространственном кармане рукоять кинжала. На кухне не было никого или ничего, что заставило бы скрутиться в бараний рог. «Возможно, это матушка в Вальхалле выплакивает всю боль и гнев за нас двоих...» Стоит проверить спальню, но аккуратно, ненавязчиво, как обмен любезностями перед переговорами. Главное не дать Тору увидеть, насколько они оба теперь уязвимы.       А Одинсон сжимал лопнувшую подушку в руках, сдерживая тело от схожего спазма. Грудь будто проткнули тысячами игл, превратили в решето, изувеченное, с сочащимися кровью ранами. Горло вспарывали тупые раскалённые лезвия, терзая нежную плоть. Глаза покраснели, силясь выдавить из себя хоть каплю, но невидимая плёнка из песка словно закупорила слёзные каналы, высушивая глазные яблоки. Агония, несравнимая с горем и упадком, что переживало его тело на протяжении последних семи лет. И в десятую долю не было так больно, как сейчас.       Локи появился на пороге спальни одновременно с тем, как Тор смог сделать долгожданный вздох. Он не сказал о приступе, а Тор сделал вид, что подавился. И, пожалуй, на сегодня уже можно обойтись без слов. Сведённые по-турецки ноги громовержца выложили слишком удобную выемку, ровно в размер задницы Лофта. Подрагивающие от спазма руки имели длину ровно в разлёт плеч Одинсона, и так гармонично обвивали натренированные мускулы, что было бы странным отныне видеть голые ключицы и выемку посередине без них. Тору чудилось, что в промежуток плеча идеально встаёт подбородок Лафейсона. Локи считал, что плечи брата – идеального объёма для мягкой, удобной подушки.       Откровения вечера столь постыдны для мага и так бесценны для громовержца. Тор не имел таланта или умений говорить о собственных переживаниях и сомнениях, терзающих его и, возможно, никогда не научится. И за то, что маг сделал шаг навстречу за двоих, он был несказанно благодарен.       Жар воинского тела опалял и с тем грел, дарил ощущение живости некогда воскресшему телу. Руки йотуна тянулись, словно ветви Игдрассиля на свет бесконечно ярких звёзд. Тор чувствовал, что младший едва держит оборону под натиском громовержца, до последнего не выпуская глубоко забитые чувства.       Признаться в болезненной потребности ласки и любви сравнимо с поражением, а Локи проигрывать не любил. И потому Тор прижимал к себе худое тело, перебирал пальцами вьющиеся локоны и думал: какое бы расстояние их не разделяло, какой бы глубокой пропасть между ними не была, их судьбы сплетены в крепкую прочную нить, как однажды он вплёл в свои золотые волосы чернильную прядь пахнущих травами волос.       - Я больше не оставлю тебя.       - У тебя ещё есть пара минут на передумать, - усмехнулся йотун, в противовес словам усиливая хватку.       - Я потерял тебя трижды. Я тоже давно сделал свой выбор.       - Значит, ты и правда ужасный правитель.       - Значит, так и есть.       Холодный длинный нос шмыгнул где-то у правого уха. Тонкое тело расслабилось, за что вновь получило в награду поцелуй в лоб.       - Только не лижи меня в щёку.       - Ну вот, а я уж хотел.       Тор потёрся бородой о бледное плечо, вызывая недовольное шипение, и повернул к себе лицо Локи. Влажные, искрящиеся счастьем и облегчением зелёные глаза. Так и хотелось нырнуть с головой и утопиться в водах шквалистого моря. Накрывая каждый глаз лёгким коротким поцелуем, ощупывая сухими губами длинные густые ресницы, он спустился к тонким розовым губам. Сминал их в томительной медлительности, оттягивал, дразня языком, проходил по чувствительному нёбу острым кончиком.       Россыпью мелких поцелуев спускался к плечам и ключицам и поднимался, прикусывая особо чувствительную кожу под ушком. Дарил столь долгожданную любовь и отдавал, отдавал всё, что хотел когда-либо разделить с названным братом. Радость побед, шум в ушах от ветра на скаку, первый трепет при виде асиньи, первый укол совести за разбитую тарелку, первый «мокрый сон» и смущение после. Первое кроткое чувство, обретающее силу и мощь, заставляя двигаться дальше.       Лофт чувствовал эту нежность, невысказанную лавину чувств, переживаний и тайн, выплёскивающихся из треснутого сердца. Он всегда читал старшего, как книгу. Странный второсортный роман, который по ходу истории захватывал внимание, разрастался в сложную поэму о долге, чести и смятении молодого юноши, вынужденного стать каноничным принцем-будущим-царём, без права на ошибку, без права разочарования родителей.       Ошеломляющее чувство свободы вскружило головы обоим. Оно было сладким и мокрым на вкус.