Цветы челюстей

Ветер врезается в большие окна, приносит мелкий дождь, оставляющий маленькие капли на стекле, медленно стекающие вниз. Сокджин задумчиво следит, как одна из них лениво огибает остальные, наталкивается на них и сливается в одно целое, чтобы продолжить неспешное падение. Не выдерживая, Сокджин стреляет из пульверизатора, словно испугать их пытается, но в конечном итоге лишь забрызгивает окно с другой стороны. Покачав головой, он наконец отворачивается, возвращаясь к прежнему занятию. Растения выставлены в идеальный ряд на подоконнике, зеленые и пышные, и он обрызгивает их по очереди, пока не добирается до последнего с крайней стороны. В человеческом журнале было написано, что комнатные растения оживляют дом, делают его намного приятнее на вид и очищают воздух. Сокджин должен признать, что в некоторых вещах люди разбираются, потому что может чувствовать, что воздух действительно чище. И неважно, что Намджун каждый раз морщит лицо, замечая их, ведь для него это просто трава для травоядных. Сокджин мрачно поглядывает на наручные часы, задумавшись, что не хочет снова ехать в лабораторию. Хёнсен ненавидит мерзкие детские болезни, потому пришлось использовать именно это в качестве оправдания, чтобы избежать нескольких дней работы. Сокджин отводит взгляд, но моментально забывает время, потому смотрит на часы второй раз. Чонгук находится у них почти неделю, как подсказывает дата на циферблате, но видеть ее не хочется. Сокджин выдыхает, понимая, что прежде люди ломали хищников намного быстрее. Еще немного и они догадаются, кого именно заковали в кресле, или же Чонгук признается самостоятельно, не выдержав пыток и голода. Сокджин прекрасно знает, что его все еще не кормили. И это еще одна мысль, принимать которую оказывается непросто. Раздражаясь из-за очередных непонятных эмоций, слишком необъяснимых для него, он поднимается и выходит из спальни, словно надеясь сбежать из собственной головы. Хочется просто исчезнуть, как он давно планировал: переехать в какой-нибудь небольшой поселок в провинции Чхунчхон-Намдо, вырвавшись из цивилизации, затеряться среди леса или горной местности, охотиться на медведей, тигров и пятнистых оленей, затем возвращаться в маленький домик с мягкими коврами и светлыми стенами, которые сам покрасил, и притворяться лишь ради самого себя, иногда наслаждаясь человеческими развлечениями и отдыхом. Сокджин не верит, что медитации помогают, но вопреки всему закрывает глаза, представляет все в малейших деталях. Внутри что-то приятно теплеет, согревая надеждой, что когда-нибудь мечта осуществится. Правда, не сегодня. Сокджин открывает глаза, едва чувствует, как Намджун поднимается по лестнице. Еще одна весомая причина оставаться в мегаполисе. Намджун пыхтит возле двери, стягивая ботинки, запутывается в насквозь промокшей куртке, оставляет влажные следы в прихожей. Сокджин выходит к нему из спальни и усмехается. Завидев старшего, Намджун кивает на пульверизатор, зажатый в его ладони, и скептично приподнимает брови, обожая демонстрировать свое отношение к растениям в доме. — Хён, ты снова с этой травой возишься? — улыбается он. — Иногда мне кажется, что ты должен был родиться каким-нибудь стегозавром, а не хищником. Сокджин цокает языком, осуждая грязные капли на полу, оставшиеся из-за мокрых ботинок. — Вот откушу тебе лапу и начнешь следить за языком, — отвечает Сокджин, но без малейшей обиды, потому что злиться на этого парня просто невозможно. Вместо очередного колкого ответа Намджун посмеивается, входя в помещение небольшой кухни, и вытаскивает еду из холодильника. Каждый раз возвращаясь с работы, он чудовищно голоден, однако Сокджин давно заметил, что его голод связан больше с нервозностью, которая преследует его повсюду, стоит лишь вновь оказаться среди людей. Намджуну нелегко врать, как Сокджину, но они все вынуждены делать это ради собственной безопасности. Намджун достает мясо, приправляет специями без всякого разбора, добавляя намного больше, чем может выдержать, и последующие полчаса хрипит над миской, пытаясь делать вид, что не переборщил. Сокджин любит его в такие моменты. Восхищается его искренностью, смелостью быть настоящим. Люди не способны настолько плохо готовить — разве что неумелые динозавры, которые никогда этого не делали. — Ты безнадежен, — выдыхает Сокджин с заметным сочувствием, оглядывая краснеющее из-за перца лицо напротив. — Я же показывал, сколько нужно добавлять, а ты… — Хён, я едва привык, что не должен гнаться за едой через весь лес, — фыркает Намджун, заглатывая оставшееся мясо. — Правда, надо признать, что это было намного веселее. Сокджин мрачно отводит взгляд. Ведь охота прекращала быть веселой, когда приходилось бежать из последних сил, осознавая, что еще немного и голод убьет окончательно. «Человек шестидесяти килограмм ест намного меньше, чем двухтонная машина смерти, которая не испытывает чувство голода разве что во сне». Несколько секунд Сокджин хочет запомнить это, как еще одну причину оставаться в человеческом обличии, однако причин притворяться и без того достаточно. Намджун постепенно заканчивает с едой, рассказывает о прошедшем дне и работе на складе сеульской типографии, где проводит все время со старыми книгами, проверяя состояние для продажи коллекционерам из Дэчона. Сокджин неоднократно предлагал найти более социальное занятие, благодаря которому он перестанет бояться общества людей, однако Намджун все еще борется с собой, надеясь сторониться их как можно дольше. Иногда притворяться действительно тяжело. — Черт, хён, помоги мне с телефоном, — просит Намджун позднее, заглядывая в спальню хёна около девяти вечера. — Я это… снова куда-то нажал и все исчезло. Сокджин поднимает взгляд от экрана компьютера, замечает блики стыда на лице Намджуна и выдыхает, прежде чем пригласить войти. Давно стоило привыкнуть, ведь он начал использовать сенсорный телефон только в двадцать четыре. Прежде уверенный, что кнопочного достаточно для звонков и сообщений, теперь он в настоящем ужасе, выяснив, что эта штука может быть настолько сложной. Однако старший не давит на него, прощая чертовски много вещей, связанных с техникой, потому что Намджун едва использовал что-нибудь современное за всю свою человеческую жизнь. Выросший в бедном квартале Пусана, он тяжело работал с четырнадцати, когда мать заболела, из-за чего пришлось выкручиваться как угодно, чтобы добыть деньги на еду и лекарства. Намджун рассказывал, что работал даже на пригородной свалке, сортировал мусор по контейнерам, пока его не взяли на завод по переработке акрила и стекловолокна. Сокджину нечего винить его. Намджун никогда прежде не мог позволить себе этот чертов телефон. — Просто нажимай помягче, — наставляет его Сокджин, показывая, что сенсорный экран прекрасно чувствует даже малейшие касания. — Не дави слишком сильно, я же говорил. И не держи прямо за экран, иначе случайно нажмешь что-нибудь, как сейчас. Просто будь нежнее. Криво усмехнувшись, Намджун вертит мобильный, разглядывая со всех сторон, словно впервые видит, и осторожно нажимает на кнопку выключения. Привыкшие к грубости пальцы всегда довольно жесткие в обращении с техникой. Сокджин прекрасно понимает, что придется объяснить еще несколько раз, прежде чем Намджун научится быть нежнее, но ничего страшного. Иногда нужно действительно много времени, чтобы привыкнуть к вещам, которых прежде даже представить было нельзя. Не выдерживая, Намджун издает низкий хрипящий звук, означающий что-то между сожалением и облегчением, на что Сокджин резко мрачнеет: эмоции все еще стоит держать под контролем. — Эй, — обрывает он его. — Прекрати. — Что? — Намджун растерянно поднимает взгляд, но затем его брови напрягаются, едва он понимает, что хён снова делает с ним. — Каждый раз будешь говорить это? Сокджин тяжело выдыхает вместо ответа, швыряя карандаш на стол, который прежде вертел пальцами. Издавать низкочастотные звуки без причины — опасное занятие, которое может привести к каким угодно последствиям. Сокджину не нравится напоминать об этом, но Намджун забывается слишком часто, чтобы это подвергло его опасности. В конечном итоге, он может издать его на улице и все динозавры в округе узнают о его присутствии, не говоря уже о датчиках звуковых волн, которых в городе становится все больше. — Я просто хочу защитить тебя, — мрачно объясняет Сокджин, сожалеющий и вместе с тем раздраженный, что приходится делать это. — Нельзя кричать без причины, иначе весь квартал тебя услышит. Хочешь неприятностей? — Неприятностей, — зеркально повторяет Намджун с заметной обидой во взгляде, которая мгновенно режет Сокджина без ножа, заставляя пожалеть о разговоре. — Я каждый день стараюсь изо всех сил, и ты прекрасно знаешь это, хён. Не заставляй меня стараться еще больше. Я просто не… — Все стараются, — резко обрывает Сокджин, слишком поздно понимая, насколько жестоким звучит для него, но не может остановиться, ощущая почти невыносимый страх за то, что может случиться из-за его неосторожности. Именно то, что произошло с Чонгуком. — Я не смогу защитить тебя, если окажешься в этой блядской лаборатории. Люди просто поймают тебя и будут издеваться, пока лапы не склеишь. Или же, что еще хуже, они попытаются вылепить из тебя гибридного монстра, который как заводная игрушка будет выполнять все их команды. Хочешь этого? Намджун хочет ответить, но осекается, пораженный жестокими словами. Расширенные глаза блестят в немом ужасе, сверкая страхом и обидой, как рождественские лампочки. Сокджин отворачивается, жалеет, что начал этот разговор, мысленно десять раз выругав себя, но ничего не может сделать со своим чертовым сердцем, которое каждый раз вдруг становится безжалостным. Намджун слишком многое значит для него. Настолько, что даже мысль потерять его швыряет Сокджина в горящую пропасть. Чонгук вновь вспыхивает перед глазами, как предательское напоминание о том, какими бывают последствия. Сокджин сильнее сжимает кулаки под столом, вместо того чтобы извиниться. — Люди не должны так относиться к нам, — слышится негромкий голос, теперь намного более расстроенный, чем злой. Сокджин поджимает губы. — Черт подери, это просто несправедливо. Люди считают, что динозавры не должны были возвращаться, но… разве я виноват, что родился? Внешне оставаясь привычно мрачным, Сокджин разрывается изнутри, жестко заламывая пальцы под столом. Болезненные слова, которые Намджун наверняка хранил глубоко в себе последние месяцы, когда они переехали сюда, все-таки вырвались наружу. Шумно выдыхая через ноздри, он впивается взглядом в плечи старшего, словно на его одежде может быть написан ответ, но ничего не находит. И разворачивается к двери, не выдерживая этого разговора, чтобы наконец выйти из его спальни. — Я ненавижу их, — шепчет Намджун напоследок, сжимая пальцами телефон настолько крепко, что экран вновь включается, озаряя подсветкой его штанину. — Лучше бы они не рождались, а не мы. Именно они здесь чудовища. Сокджину нечего ответить на это.

***

Чонгук вновь появляется в голове к концу следующего дня, раздражая внезапной вспышкой из ниоткуда, образом, который никуда не исчезал и лишь притаился, чтобы наброситься в момент одиночества. Мрачно прищурившись, Сокджин пытается отвлечься, прибавляя громкости радио внутри машины, но даже красивый голос Айю не заставляет Чонгука вконец исчезнуть. Выкручивая его изнутри картинками своего образа, он давит, истощает чувством вины, внушает вернуться в лабораторию и наконец что-нибудь сделать. Сокджин сопротивляется всеми силами. Глазок светофора переключается на зеленый, и он сильнее обычного давит на газ, направляясь в тренажерный зал в конце квартала, чтобы забыться. Неприметное низкое здание прячется за сияющей автозаправкой и ничем не привлекает внимание. Сокджин распахивает тяжелые двери, спускается в полуподвальное помещение и идет к раздевалкам, не встречая ни одного человека. Спортивные залы в центре города слишком популярны, из-за чего намного легче нарваться на динозавра, потому Сокджин всегда выбирает неприметный. Записавшись сюда четыре месяца назад, он действительно счастлив, что никого не встретил за это время. Завязав шнурки на кроссовках, Сокджин идет вглубь помещения и занимается последующие полтора часа, пытаясь совершенно ни о чем не думать. Изматывающая тренировка очищает голову, позволяет забыть все проблемы, включая пойманного людьми рекса. Сокджин ритмично выдыхает, отжимаясь посреди пустого помещения, как только заканчивает с гантелями, и просто наслаждается одиночеством, прежде чем мышцы начинают гудеть из-за напряжения. Вытирая пот с лица, он восстанавливает дыхание, оглядывая разрисованные граффити стены. Неразборчивые слова и символы привлекают внимание яркостью красок, но ничего нельзя разобрать. Сокджин выхватывает взглядом острые нарисованные стрелки, взметающие ввысь, и внезапно вспоминает острые клыки рекса. Очередные мысли о Чонгуке вызывают раздражение, и он быстрее выходит из зала в надежде избавиться от них. Внутри душевой кабины он закрывает глаза, прибавив горячей воды, и пытается расслабиться полностью, как вдруг начинает что-то чувствовать. Сокджин резко распахивает глаза, делает воду тише и подставляет голову, надеясь как можно быстрее покончить с душем. Хищник, это совершенно точно хищник, и он не один. — Здесь кто-то есть, — слышится мужской голос через несколько стен, вероятно, из общего зала. Сокджин сильнее поджимает губы, пытается успокоиться, чтобы не привлекать лишнего внимания, но чертово сердце заходится на огромной скорости, выдавая с потрохами его присутствие. Выскакивая из кабины, он наскоро вытирается полотенцем и натягивает вещи на еще влажное тело, из-за чего запутывается в них. Звучащие голоса приближаются. Сокджин рывком дергает штаниной джинсов, натягивает кроссовки. Мысли накидываются на голову сворой голодных собак, как обезумевшие, но вмиг исчезают до единой, как только Сокджин поднимает голову. И ощущает вибрации динозавра на расстоянии десяти метров, если не ближе. «Черт подери». Черный выход привлекает внимание в конце коридора. Сокджин кидается к темной двери, не пытаясь двигаться бесшумно, ведь они давно ощутили его присутствие. Тяжелая дверь распахивается с предательским скрипом, и приходится на всей скорости сбежать по лестнице, чтобы оказаться на подземной парковке. Неровное дыхание разрывает грудь, и он делает шумный вдох, направившись к своей машине. Чужие шаги звучат позади или же в его собственной голове — неизвестно, но рисковать не хочется. Сокджин рывком заводит двигатель, швырнув рюкзак на сиденье. И обещает себе никогда больше не возвращаться сюда. Ненависть пронзает вены ледяным холодом, но Сокджин сильнее давит на педаль газа, пытаясь не расстраиваться, однако притворяться перед самим собой намного сложнее, чем перед другими. Четыре месяца он занимался здесь. Выдыхая с сожалением, Сокджин притормаживает на красный свет, проводит пальцами по еще влажным волосам, убеждает себя, что сможет найти другой спортзал, где будет безопасно, но понимает, что все повторится. Испорченное настроение заставляет вновь шумно выдохнуть. Сокджин просто хочет жить без страха, не прятаться, не притворяться кем-то другим. Однако в этом мире нельзя выжить иначе. Вернувшись в студию около десяти вечера, он понимает, что Намджун снова на ночной смене. Чернота стен и одиночество давят на плечи, ощущаются неприятной тяжестью. Сокджин полчаса сидит над миской с мясом, но есть не хочет, потому относит обратно в холодильник. Разглядывает любимые растения в спальне, задумчиво проводит пальцами по лепесткам. Концентрируется на мысли, что все в порядке, однако что-то в груди продолжает давить, выкачивая все оставшиеся силы. И он вновь вспоминает слова Намджуна: «Люди запросто убьют его, хён. Динродан или эксперименты, которых он не заслуживает, как и никто из нас. Пожалуйста, сделай что-нибудь. Сейчас ему должно быть очень страшно». Сокджин прекрасно знает, насколько отвратителен страх за свою жизнь, когда понимаешь, что следующая секунда может оказаться последней. Из-за людей или других хищных динозавров, которые захотят растерзать его — неважно. Сокджин вновь вспоминает испуганное лицо Чонгука и понимает, что действительно жалеет его, потому что отлично знает, каково это.

***

Здание лаборатории выглядит еще более мрачным из-за завесы дождя. Задержавшись напротив главных дверей, Сокджин стряхивает капюшон с головы и делает глубокий вдох, надеясь, что не произойдет ничего ужасного, однако даже здесь может вновь чувствовать Чонгука. Истощающие импульсы проходятся вибрацией вдоль всей спины, как электрический ток, вынуждая рывком сжать кулаки. Именно так ощущается голод. Сокджин входит в здание, движется по бесчисленным коридорам, цепляет белый халат в помещении для сотрудников. И просто старается не думать, что рекса держат голодным до сих пор. Но импульсы говорят лучше любых объяснений. Чонгук чудовищно голоден. Капли засыхающей крови сверкают на подбородке, как маленькие кристаллы, делая контуры его челюсти еще более резкими на вид. Чонгук тяжело дышит, втягивая воздух с хрипящим свистом, но не пытается вырваться. Сокджин мрачно оглядывает его через стекло и может чувствовать, что животный голод истощил его до костей за прошедшую неделю: щеки стали более впалыми, изгибы плеч и локтей — острее, взгляд потухший и невидящий, одурманенный болью из-за недостатка витаминов и пищи. Чонгук выкатывает тяжелый взгляд, проходится им вдоль зеркальных стен, не может видеть Сокджина, однако тот видит его прекрасно. И замечает, каким вымученным стал этот несчастный взгляд. Может быть, Чонгук хочет умереть. И совсем скоро скажет это людям. Сокджин не может читать его мысли или чувствовать желания, однако они все написаны на исхудавшем лице, как гравировка на стали. Хёнсен возвращается в помещение с сияющей улыбкой, которую можно видеть довольно редко. Сокджин переключает на него внимание, поражаясь, насколько люди иногда бесчеловечны. Неприятная радость на лице мужчины заставляет вцепиться ногтями в ладони, но Сокджин рывком разжимает их, сохраняя железное спокойствие, что умеет делать лучше всего. Ведь ничего больше не остается в этом сумасшедшем мире. — Что вы с ним делали? — изображает равнодушие Сокджин, пытаясь казаться бесстрастным, но голос слегка вздрагивает, выдавая напряжение. — Избили слегка, — хмыкает мужчина, оглядывая Чонгука через стекло, словно любуясь кровавыми разводами на его лице. — Через неделю после поимки мы все еще не знаем, кто это, потому приходится идти на жестокость. Ничего не поделать, если он настолько упертый и не хочет сотрудничать. Я сказал несколько раз, что мы прекратим бить и принесем мясо, если он будет послушным, но он не хочет. Возможно, этой твари просто нравится страдать. Сокджин старается не кривить лицо, скрывая отвращение всеми силами, а оно вгрызается в нутро еще сильнее, не собираясь разжимать челюсти. Испытания голодом всегда доводили его до бешенства, и неважно, какой динозавр был в этой камере. Никто не заслуживает ограничений еды, особенно в современном мире, где любой дино может без всяких убийств насытиться мясом из супермаркета. Сокджин ненавидит людей, потому что их методы остаются такими же бесчеловечными и жестокими, как раньше. И никакого сострадания или сочувствия к живым существам они никогда не испытывают. — Несколько раз давали воду, не переживай, — выдыхает Хёнсен, замечая мрачное лицо Сокджина, который поджимает губы, запирая все эмоции на замок. — Ничего страшного, скоро все закончится. Через два дня приедут специалисты из Комитета Контроля Рептилий, чтобы помочь разобраться с ним. Сокджин настороженно облизывается, не поднимая взгляд. Комитет Контроля Рептилий является общенациональной организацией по делам вымерших динозавров, состоящей в основном из ученых и аналитиков. Их задача — выяснить как можно больше про определенный вид и понять, как люди могут использовать его. Экспериментов над динозаврами это тоже касается. Именно Комитет принимает решения: оставить объект в живых или заставить мучиться до последнего жалкого вздоха во имя науки. Хёнсен вновь смотрит на измученного рекса, но никак не реагирует, когда слышит очередной болезненный стон, а Сокджин весь напрягается изнутри.

***

Вечерний уличный воздух ощущается еще более холодным, если не застегивать пальто. Выбравшись из здания на территорию парковки, Сокджин вжимает голову в плечи и вытаскивает сигареты из кармана, вызвавшись проводить Хёнсена до машины, который должен наведаться в другую лабораторию. Вытащив зажигалку, мужчина усмехается и прикуривает. Маленький огонек вынуждает Сокджина на миг растеряться: память напоминает о чудовищных лесных пожарах, дыме и копоти, из-за которой все выглядело черным, но приходится вновь напомнить себе, что не всякий огонь опасен для жизни. В конце концов, Сокджин научился курить сигареты, чтобы еще сильнее походить на человека. Инстинкты верещат в истерике, но Сокджин сохраняет внешнее спокойствие, клацая зажигалкой, прикуривает сигарету и с жадностью затягивается, изображая столько равнодушия, сколько может. Хёнсен рассказывает о новостях Комитета и о том, что лаборатория в городе Асан тоже поймала хищника, над которым прямо сейчас проводятся обследования. Сокджин концентрируется на его голосе, но половину слов не разбирает, всякий раз отвлекаясь на привкус дыма на языке, снова и снова напоминающий о горящем кончике сигареты. И как бы сильно он ни пытался бороться со своими страхами, приглушая инстинкты, иногда они оказываются сильнее. Хёнсен рассказывает о детях, которых упоминает всякий раз, стоит остаться с ним наедине. Младший неплохо поет и мечтает однажды стать айдолом, а старший настраивается на спортивные соревнования по стрельбе из лука, но нервничает из-за того, что имеет недостаточно хорошее зрение для международных состязаний. Сокджин напряженно курит, выслушивая все истории, и в какой-то момент задумывается о том, насколько сам хотел бы завести семью. Являясь тяжелым для общения существом и не лучшим любовником, а также имея множество страхов и комплексов, он полагает, что навсегда останется один. Однако мысли о семье продолжают жить внутри, словно жалкая надежда на хорошее будущее. Сокджину двадцать восемь, и для людей это идеальный возраст, чтобы выстраивать отношения, но все оказывается намного сложнее, если каждое утро просыпаться динозавром. — Надеюсь, он перестанет нервничать, потому что некоторые вещи нужно просто принять, — выдыхает Хёнсен, заканчивая рассказ, прежде чем швырнуть горящий бычок на асфальт и поправить очки на переносице. — В его случае плохое зрение это наследственность, хотя я все еще надеюсь, что ему передалось и что-нибудь хорошее от меня. Вежливо улыбнувшись, Сокджин размышляет, что иногда гены абсолютно жестоки. Вместо склонности к болезням или аллергии дарят клыки и когти, а еще огромный хвост, который за все подряд цепляется, как совершенно лишняя конечность для человека. Сокджин хмыкает, не собираясь придаваться жалости к себе, и кивает мужчине на прощание, прежде чем вернуться в лабораторию под звуки уезжающего внедорожника. Нет смысла жалеть о том, чего никогда не исправить. Сокджин неспешно возвращается в отдел аналитики и цепляет пальцами бутылочку воды с единственным желанием. Импульсы голодного Чонгука настигли еще на улице, как в прошлый раз, и ничего больше не остается, кроме как попытаться что-нибудь сделать. Сокджин не может больше делать вид, что рекс не на грани изнеможения. Распахивая двери, он оборачивается на удивленных лаборантов и заявляет, что Хёнсен разрешил дать ему немного воды. Удивленные взгляды следят за ним заметно испуганные, едва Сокджин оказывается напротив двери камеры, но решимости не становится меньше. Голод тираннозавра должен быть слишком жестоким, раз даже его импульсы нельзя вынести. Черный взгляд Чонгука вмиг кидается на Сокджина, блестящий слабостью и чудовищно темный, как непроглядные шахты на глубине километра земли. Чонгук царапает этим взглядом, как лезвием, смотрит недоверчиво и дико, весь напрягается изнутри и низко рычит, предупреждая, что не настроен быть дружелюбным. Сокджин медлит возле двери, оглядывая его на расстоянии, замечает нервное дыхание, дрожащие губы и привычный оскал, но голода в нем гораздо больше, чем ненависти. Чонгук пытается выглядеть сильным, как всегда, но притворяться перед другим динозавром — изначально глупая идея. Сокджин подходит ближе, взбалтывает воду, и малейший звук жидкости вынуждает Чонгука вздрагивать, жадно облизываясь, впиваться взглядом в бутылку, но продолжать низко рычать. Сокджина раздражает эта гордость, которая наверняка присуща всем рексам, однако и она сейчас не имеет значения, потому что никакие внутренние качества Чонгука все равно не делают его заслуживающим смерти. Сокджин рывком приближается, на что Чонгук низко шипит, облизывая залитые кровью губы из-за избиений: — Издеваться пришел? — спрашивает он в искренней ненависти, но вместо ответа Сокджин обхватывает его голову ладонью и подставляет горлышко к губам. Чонгук в изумлении распахивает глаза, не веря в происходящее. Вцепившись в горлышко, начинает жадно пить, почти захлебывается, из-за чего капли воды стекают на мощную челюсть и шею. Сокджин мрачно смотрит в большие глаза, широко раскрытые, и наклоняет бутылку ниже, позволяя ему выпить больше. И внезапно замечает, как бессознательно проводит пальцами вдоль черных волос на затылке, чувствуя жесткие вихры. Возможно, не дольше секунды, но этого оказывается достаточно, чтобы рывком отстраниться. Чонгук в безумии подается вперед, желая выпить еще немного, но железные оковы не позволяют двигаться. Сокджин швыряет на него непонятный взгляд, остановившись на миг, прежде чем неприятные чувства заставляют выйти за дверь и больше не вернуться. «Какого черта я сделал?» Раздражаясь из-за эмоций весь последующий вечер, Сокджин сильнее давит на педаль газа, оказавшись на пустом шоссе после полуночи. Неприятно воющее сердце никак не успокаивается, заставляя раз за разом вспоминать, как Чонгук жадно вылизывал горлышко бутылки, как просил большего, как его невыносимо большие глаза смотрели на него в ответ, как на спасителя, божество, которое снизошло в смертный мир прямо из рая, чтобы не позволить умереть. Сокджин на миг зажмуривается, вытаскивая его образ из головы, однако ничто не поможет забыть его окончательно. Сокджин ненавидит себя за то, что запомнил даже его запах. Находясь настолько близко, не мог не почувствовать аромат леса, влажной земли и грозы, смешанной с запахом остывающей крови на коже. И никак теперь от этого не избавиться. Сокджин забывается тяжелым сном, оказавшись в черноте спальни, всю дорогу домой размышляющий о том, зачем вообще прикасался к его волосам. Намджун осторожно заглядывает, видит заснувшего хёна, шепотом желает спокойной ночи и выключает лампы, озаряющие холл, чтобы свет не разбудил его.

***

Конец недели вновь приносит дождь и сырость, витающую в воздухе свежим запахом, который довольно редко можно ощутить в мегаполисе. Из-за холода Сокджин прибавляет шаг, оказавшись в квартале Согёдон, признанном лучшими ресторанами рисовой лапши и кислых напитков во всем Сеуле. Велоцираптор по имени Гюнха хмуро улыбается издали, кивая, когда Сокджин входит в небольшое кафе, известное неплохими куриными лапками. Мрачное настроение призывает напиться, выбросить из головы все ненужное и просто отвлечься. Сокджин не может сопротивляться, потому заказывает целую бутылку крепкого алкоголя и пьет прямо с горла, не заботясь о том, что позднее придется вызывать такси. Гюнха рассказывает плохие, как всегда, новости, делится сомнениями по поводу Комитета Контроля Рептилий, который внедряет все больше радаров на улицы, а власти делают вид, что эти приборы измеряют уровень чистоты воздуха. Сокджин криво усмехается, а после следующего глотка приходит к мысли, что они могли бы придумать что-то более приближенное к правде. Радары улавливают низкочастотные звуковые волны: все динозавры рычат почти на одной частоте, и этим их гораздо легче вычислить. Сокджин размышляет, что новость действительно паршивая, прежде чем велоцираптор вдруг становится задумчивым: — Как думаешь, это связано с тем, что в городе появился тираннозавр? — негромко спрашивает Гюнха, вскидывая брови. — На улицах давно ходят чертовы сплетни. Я никогда не слушаю, но… рексы правда существуют? Сокджин всегда плохо изображает удивление, потому натягивает на лицо еще более мрачный вид, справляясь с остатками алкоголя. Кирпичные стены позади бармена начинают заметно искажаться перед глазами, но он силой удерживает равновесие. Чонгук недавно переехал в город — это единственное, что остается в мыслях, когда Гюнха вновь смотрит на него с подозрительным выражением, ожидая реакции. — Как сказать, — хмыкает Сокджин, мечтая никогда не встречать Чонгука. — Никто из нас не должен существовать, но мы все здесь. — И правда, — криво усмехается Гюнха, делая глоток из своего стакана. — Наверное, люди быстро поймают его благодаря этим радарам. Я слышал, они показывают колебания больших хищников за два километра. Сокджин прекрасно знает, но сильнее его волнует нечто другое. Чонгук — сплошная огромная проблема, и его появление заставило всполошиться не только Комитет, который теперь должен думать, что он не единственный прибывший хищник, но и динозавров на улицах, заинтересованных новым рексом. Каждый из них может захотеть не только встретить живого рекса, но и высказать ему что-нибудь. Как минимум претензии по поводу того, что он подставляет всех под удар. Тираннозавр — действительно «большая рыбка» и может навести немало шумихи, если объявится. Гюнха предсказуемо чувствует напряжение, витающее в воздухе, и поправляет темные волосы, прежде чем сказать прямо, как всегда и делает: — Изображаешь безразличие, но ты что-то знаешь, — протягивает он, сканируя его взглядом, как рентген. — Неужели этот придурок на самом деле приперся в мегаполис? Ты видел его? Сокджин выдерживает царапающий взгляд, слишком тяжелый для мелких динозавров вроде велоцираптора, и решает сказать половину правды: — Просто не люблю долбаных рексов. — Хочешь сказать, что ты уже встречал их? — Гюнха вновь вскидывает брови. «Блять». Выпивая все до дна, Сокджин прикрывает глаза и медленно облизывается, не желая рассказывать. И все же велоцирапторы все слишком проницательные, особенно этот. Гюнха легче остальных может считывать эмоции, и притворяться перед ним нет никакого смысла, ровным счетом как и врать о прошлом. Сокджин не хотел рассказывать, потому что это действительно дерьмовое воспоминание, но он прав. И стоило бы самому признать, что Чонгук не первый тираннозавр в его жизни. Вернее сказать, первый в этой жизни. — Как-то раз встретил, — выдыхает Сокджин в итоге. — Очень давно. — Давно, — зеркально повторяет Гюнха, его взгляд вновь становится задумчивым. — Как хорошо, что я не дожил до их появления. Сокджин неопределенно качает головой, избегая дальнейшего разговора. Лишь через час, оказавшись на улице, вспоминает его слова. Дождливая погода вновь усиливается. Гюнха прощается взмахом руки, накидывая на голову капюшон, прежде чем отправиться вниз по улице. Сокджин ожидает такси под навесом ближайшего здания, вслушиваясь в размеренный шум дождя. Мрачные лужи на асфальте становятся больше с каждой минутой. Сокджин чиркает зажигалкой и глубоко затягивается, выдыхая дым через рот, вновь привыкая к огню и сигаретам, от которых когда-то отказался. Велоцирапторы вымерли за миллион лет до появления первых рексов. Сокджин мрачно усмехается, раздумывая, что с огромной радостью сдох бы тоже, лишь бы не встречаться с ними в меловом периоде, однако прошлого не изменить. Можно влиять только на будущее. Сокджин рывком стряхивает пепел, напоровшись на воспоминания о том, как поглаживал волосы Чонгука, и тело вновь предательски вздрагивает из-за этих образов. Сокджин негромко рычит, выкидывая бычок, и выходит под дождь, заметив приближающееся такси. «Можно влиять только на будущее. И в этом будущем нет места для рекса».

***

Возвращение в лабораторию кажется неправильным, ошибкой, которую еще можно исправить, если не выйти из машины, однако Сокджин просто не может делать вид, что ничего не происходит. Чонгук находится здесь полторы недели. Никому на свете нет до этого дела, и Сокджину тоже не должно быть, но что-то внутри продолжает реагировать на него иначе. Выбравшись из машины, он настраивает себя на то, что дело в специалистах из Комитета, о которых стоит выяснить что-нибудь важное, а вовсе не в Чонгуке. Этот несносный громила не должен вызывать никаких чувств. Импульсы накрывают резко и неожиданно, как разряд электричества. Сокджин резко выдыхает, не ожидая, что вновь почувствует Чонгука на парковке, но на этот раз его состояние еще хуже, чем в предыдущий. Как будто в камере происходит что-то действительно ужасное. Сокджин напряженно потирает пальцы, быстро идет по коридорам, ведомый необъяснимым тяжелым чувством, предвещающим неприятности. Люди издеваются над ним прямо сейчас. Сокджин чувствует его боль на расстоянии, сильнее поджимает губы, изо всех сил пытаясь сохранять контроль. Привинченные к стенам радары угрожающе смотрят на него с каждой стены, молча обещая худшее наказание, и приходится тяжело выдохнуть через нос, чтобы расслабиться, но даже это не помогает. Сердце продолжает кричать, почти задыхаясь на высокой громкости, прежде чем Сокджин влетает в помещение аналитики и замечает, что люди делают на самом деле. — Я хочу только правды, а ты продолжаешь меня обманывать, — рыкает Хёнсен, находясь перед Чонгуком вместе с охраной, вооруженной электрошокерами. — Разряд! Чонгук высоко кричит на очередной удар током, явно не первый за последние полчаса. Сокджин замирает каменной статуей, изнутри вздрагивая каждой клеточкой от невыносимого ощущения, как вспышки пламени под кожей, которые разгораются с каждой секундой, сжирая миллиметры кожи. Чонгук стонет, изворачивается, зажмуривается до белых пятен перед глазами, но продолжает лишь рычать проклятья. Людей это всегда заводит еще сильнее, в особенности Хёнсена, который сейчас выглядит мрачнее тучи. — Иди к дьяволу, — шипит Чонгук, выламывая кости ядовитым взглядом, однако встречает такой же взгляд напротив. — Лучше я сдохну, чем буду работать на ебаных людей. — Даже не надейся, — криво усмехается Хёнсен, прежде чем дать очередную отмашку охране. — Смерть тоже нужно заслужить, скотина. Разряд! На этот раз Сокджин дергается, пораженный очередным импульсом, который прошибает насквозь, как молния. Рывком согнувшись над компьютерным столом, он шумно выдыхает через нос, пытаясь не потерять равновесие, но каждая клеточка проклятого тела реагирует на малейшие колебания за стеклом. Сокджин закрывает глаза, но перед ними продолжают мерцать яркие пятна — вспышки электрошока, пронзающие тело Чонгука раз за разом. Сокджин крепко сжимает зубы, стараясь не реагировать на крики, но Чонгук стонет еще сильнее, всем своим существом умоляя остановиться. Концерт внутри головы усиливается, набирает силу, взрывается салютом из ощущений, разгоняет прочь все мысли до единой. Сокджин пытается сделать вдох, но боль становится еще сильнее. — Принесите нож, — слышится голос Хёнсена, как забытое воспоминание, которое вдруг вспыхнуло после исчезновения. — И разрежьте его нахрен, как свинью. Сокджин рывком распахивает глаза, но вместо камеры или компьютера видит только расплывчатые образы, неясные очертания, чернеющие на каждом следующем вдохе. Чонгук низко рычит, готовый сражаться с людьми до последнего, взбешенный и злой, как дьявол. Пульс в истерике ускоряется, прошибает артерии и вены ужасной скоростью. Лезвие ножа мелькает посреди размытого хаоса. Слышится запахом начищенной стали, острым металлом, призванным причинить еще больше боли. Сокджин рывком цепляет бутылку воды рядом, слышит искаженный голос лаборанта позади, который спрашивает, в порядке ли он, но слова доносятся до него как сквозь толщу воды. Раскрыв челюсти, Сокджин жадно пьет, отворачивается от камеры, однако давится в тот же момент, как Хёнсен отдает приказ. Чонгук кричит резко, надрывно, истерически, когда лезвие пронзает кожу, разрезает ее стальным языком, режет верхний слой, скользит глубже, задевает мышцы и вены, тонет в багровой жидкости. Сокджин чувствует жесткий запах крови, вновь оборачивается и видит, как она вырывается из пореза на его руке, бурным потоком движется вниз, огибая сжатые в ярости пальцы, капает на пол жирными каплями. Чонгук шипит, дергается всем телом, и каркас жалобно стонет, извергая ругательства. Лампы начинают мигать над головой. Сокджин смотрит слепым взглядом, замечая весь этот хаос, и очередная вспышка боли в груди вынуждает рывком схватиться за стол, чтобы не свалиться. Лезвие пронзает его снова. И еще раз — резким и колотым движением, вгрызаясь в сантиметры плоти, выпуская еще больше крови, когда задевает толстые вены. Чонгук зажмуривается, как зажмуривается и Сокджин, едва выдерживая этот жар под кожей. И весь свет внезапно гаснет на следующем его крике. Сокджин жадно вдыхает, оказавшись посреди черноты. Пытается осознать, что произошло, и слышит искаженные голоса из камеры, но никак их не разобрать. В голове противно шумит: пульсирует со страшной силой, выдирает все мысли, не позволяет ни о чем думать. Сокджин размеренно выдыхает и вновь прикрывает глаза, оперевшись ладонями о стол, пытаясь восстановить дыхание. Чужие шаги приближаются, некоторые из них наоборот становятся дальше. Кто-то из персонала пошел проверить генератор в подвале. Сокджин облизывает дрожащие губы, стараясь не думать о запахе крови, не представлять раны Чонгука, не вслушиваться в его бешеное дыхание за стеклом. Вибрации ощущаются болью, тяжестью воздуха, и немного стихают лишь из-за того, что люди оставили рекса из-за отсутствия света. — Сокджин? — слышится едва различимый голос Хёнсена, прежде чем лицо Сокджина озаряет свет из фонарика. — Боже, ты в порядке? Очень плохо выглядишь. Рывком отвернувшись, Сокджин сильно потирает пальцами глаза, ослепленный светом, но еще сильнее — чертовыми криками Чонгука, которые почти разорвали его изнутри. Никто не предупреждал, что выдерживать боль рекса окажется настолько тяжело. Пальцы все еще мерзко дрожат, словно это его истязали током. — Не полностью выздоровел, — выдыхает Сокджин, делая вид, что это никак не связано с пытками Чонгука, но дрожащий голос не звучит убедительно. — Не знаю, снова поднялась температура, наверное. Хёнсен осуждающе цокает языком, слишком спокойный для человека, который минутой ранее издевался над живым существом, не проявляя ни капли сочувствия. Сокджина тошнит из-за этой мысли, прежде чем свет вновь вспыхивает, озаряя помещение вновь. Хёнсен усмехается, выключает фонарик, хочет еще что-нибудь сказать, но отвлекается на вибрацию мобильного в кармане халата. Сокджин мрачно отводит взгляд, избегает смотреть в камеру, используя всю выдержку и самоконтроль, но предательски чувствует малейшие выдохи Чонгука: рваные, неспокойные, смешанные с тихими полустонами из-за вытекающей крови. Люди не собираются перевязывать его сейчас. Оставив истекать кровью, они просто выждут момент, пока рекс не ослабеет окончательно, и вернутся, чтобы задать еще десять вопросов. Сокджин шумно выдыхает, пытаясь не думать о нем всеми силами, как вдруг отвлекается на голос рядом: — Специалисты из Комитета приехали раньше, — заявляет Хёнсен, засовывая мобильный в карман, и оборачивается на лаборантов. — Вы двое, идите со мной. Сокджин, ты слишком бледный, оставайся здесь вместе с Ривоном, а мы приведем их сюда. И еще… не реагируйте на радары, они все начнут кричать, потому что Комитет прислал того хищника из Асана. Сокджин замирает в искреннем ужасе. Хёнсен насмешливо оглядывает его: — Я же рассказывал на днях, забыл? «Лаборатория в Асане тоже поймала хищника, над которым сейчас проводят обследования». Неожиданное воспоминание пронзает током не хуже, чем импульсы измотанного Чонгука через стекло камеры. Сокджин не двигается, осознавая услышанное, испуганным взглядом провожает Хёнсена с двумя лаборантами, прежде чем они скрываются за дверью. И наконец приходит к пониманию того, что случилось: Комитет прислал специалистов вместе с пойманным хищником, который наверняка согласился сотрудничать, не выдержав жестоких пыток. И он запросто почувствует Сокджина, как только войдет в это здание. Сокджин с замиранием сердца осознает, что его притворствам в лаборатории конец, прежде чем слышит резкий звук издали, когда радары взрываются сигнализацией, оповещая о приближении динозавра. Инстинкт самосохранения приказывает бежать. Рывком развернувшись, Сокджин выскакивает в коридор, не обращая внимания на оставшегося лаборанта. Хищник почувствует его, выдаст людям. Всему придет конец. Сокджина запрут в камере вместе с Чонгуком и начнут пытать, издеваться до полусмерти, как и над всеми предыдущими динозаврами. Сердце бешено колотится внутри, устрашает картинками будущего, разрывает истерикой грудь, приказывает навсегда исчезнуть, оставить лабораторию в прошлом, выехать на край страны и никогда не возвращаться. Сокджин делает десять шагов, по пути стягивает белый халат и швыряет на пол, словно лживую шкуру сбрасывая в надежде избавиться от маски человека. И настолько же резко останавливается. «Чонгук». Образ вымученного рекса вспыхивает ярче любой искры перед глазами, едва он зажмуривается. Чонгук останется здесь, наедине с болью и одиночеством, если сейчас уйти. Внезапная вина накидывается на плечи огромным весом, сжимает сердце настолько жестко и сильно, что приходится шумно выдохнуть через рот, пытаясь это выдержать. Чонгуку наверняка настанет конец, ведь этот хищник с легкостью раскроет его перед людьми. И люди начнут издеваться еще сильнее, не жалея, пытаясь вылепить из него настоящего монстра, пока токсичные препараты и боль не выкачают из него всю душу. Раздраженно рыча через стиснутые челюсти, Сокджин настраивает себя на равнодушие всеми силами, но все напрасно. Чонгук с этими невыносимо большими глазами, пьющий воду из его рук, умоляющий о помощи изнутри клетки, больше не может оставаться для него чужим. Сокджин ненавидит эту мысль, но теряет любую возможность бороться с ней, как только вновь вспоминает его лицо. Настенный радар заливается красным цветом, озаряя лицо Сокджина, и начинает высоко пищать, как сирена, оповещая всю лабораторию о присутствии еще одного динозавра. Однако теперь это не имеет значения. Сокджин замахивается, резко разбивает его кулаком, заставляя заткнуться. Кусочки стекла впиваются в руку, но ему плевать. Чувствуя звуковые волны, остальные радары вспыхивают один за другим, заливая весь коридор красным светом и криками. Сокджин больше не обращает на них внимания. Развернувшись, он быстро идет назад, врывается в помещение аналитики и жестко вырубает лаборанта, прежде чем нажать на кнопку, чтобы разблокировать двери камеры. Чонгук не должен умереть здесь.