Цветы челюстей

Джинсовая куртка скидывается с плеч одним резким движением, едва двери закрываются за его спиной. Привычный застоявшийся запах впервые ощущается более свежим в этом доме. Развязывая шнурки, он прислушивается. Издали слышится скрипящий шум старых половиц, ветхих дверей, шуршание газет недельной давности, раскиданных в холле. Иногда этот дом, заброшенный людьми не менее двадцати лет назад, ощущается почти живым, словно может дышать самостоятельно, делая глубокие вдохи скрипом дверей и выдыхая вместе со свистящим ветром, гуляющим между этажами, как по автостраде. — Надолго же ты исчез, — слышится хрипловатый голос, приглушенный несколькими стенами с обвалившейся штукатуркой. Хосок негромко выдыхает, движется через длинный коридор, переступая дыры в бетонном полу, через которые можно разглядеть подвал, прежде чем оказывается в просторном холле. Горящий в бочке огонь разбрасывает повсюду искры, однако согревает достаточно, чтобы не разжигать второй костер. Языки пламени негромко трещат, играючи, отбрасывают оранжевые блики на спокойное человеческое лицо динозавра, сидящего на дряхлом диване. Хосок хочет улыбнуться, встретившись с ним впервые за две недели, потому что действительно надолго исчез, но после нахождения в лаборатории не остается никаких сил даже на это. — Я же обещал внимательно все проверить, — наконец отвечает он и подходит ближе, чтобы с особым наслаждением завалиться на диван, пропахший дымом костра и уличным воздухом из разбитых окон. — Люди знают меньше, чем мы думали, но лаборатория достаточно большая. Два этажа и подвальное помещение, радары на каждой стене, кучи подавляющих препаратов в ампулах, которые тебе без остановки вкалывают, чтобы оставался слабым. Я правда чертовски устал, хён. Ынхо медленно опускает взгляд, едва голова Хосока опускается на его колени. Раздумывает недолго, затем поднимает ладонь и нежно приглаживает взлохмаченные волосы младшего. Хосок выпускает расслабленный выдох из глубины груди, прикрывая глаза, искренне наслаждается долгожданным спокойствием и нежностью. Две недели в пыточной камере людей оказались действительно тяжелыми. — Не сомневался, что ты справишься с этим, — негромко хвалит Ынхо, продолжая гладить его волосы, и Хосоку ничего не остается, кроме как вымученно улыбнуться. Иногда и нескольких хороших слов оказывается достаточно, чтобы вновь броситься в горящее здание или зарыться лицом в землю, лишь бы Ынхо продолжал хвалить его. — Насколько лаборатория защищена? Сколько еще динозавров? — Я видел несколько тревожных кнопок в коридорах, значит, люди могут вызвать помощь в случае чего, — рассказывает Хосок, и даже с закрытыми глазами ощущает внимательный взгляд на коже. — За последние месяцы они почти никого не поймали. Я был в закрытой клетке и никого не видел, но чувствовал кого-то мелкого в западном крыле. Очередной раптор или травоядный, из которого они ничего не вытащили, потому пытались замучить меня, но не смогли рассчитать мои размеры и выбрали неправильные дозы. Я же не динозавр в отличие от остальных. Ынхо насмешливо качает головой, приглаживая его черные волосы, прежде чем вновь становится серьезным. — Не зазнавайся только потому, что половину жизни проводил в воде, — хмыкает он, осуждающе цокая языком, но достаточно мягко для того, чтобы Хосок не чувствовал себя высокомерным. — Завтра расскажешь остальное. Я хочу, чтобы ты выспался. И не смей спорить. Я все чувствую. — Нет, я же не рассказал самое интересное, — мрачнеет Хосок и наконец открывает глаза, чтобы встретиться с черными зрачками напротив, похожими на необъятные бездны. — Люди заперли меня и я решил, что меня никуда не выпустят, но в последний день они повезли меня в сеульскую лабораторию, чтобы проверить другого динозавра. Хищника, которого никто не опознал. Я не ожидал превратиться в живой рентген, но в итоге это оказалось самым ценным из всего, что я выяснил. Потому что там был карнотавр и кто-то еще более крупный, кого я не разглядел. Ынхо прищуривает заинтересованные глаза, и Хосок слышит, как ускоряется его пульс. — Насколько крупный? Кого напомнил? — Я почти уверен, что это тираннозавр, — выдыхает младший, снова закрывая глаза, потому что действительно невероятно устал за последние недели. — Вибрации рексов очень похожи на твои, даже если ты больше него. Я не разглядел очертаний, но по ощущениям это точно был рекс. Именно о нем говорили на улицах, хён. — Настоящий рекс? — Ынхо презрительно хмыкает, оглядывая обшарпанные стены задумчивым взглядом, цепляясь им за трещины, но даже не замечая, потому что внезапные нехорошие мысли запрещают концентрироваться на чем-либо еще. — Никакой сраный рекс не должен появиться в городе. Я не допущу этого. Вместо ответа Хосок смиренно выдыхает, признавая, что его мания величия в последнее время просто чудовищна. Ынхо хочет быть сильнейшим в городе. Какое-то время сущность гиганотозавра обеспечивала им безопасность, потому что любые другие хищники были действительно меньше него и слабее, но с появлением рекса все меняется. Хосок замечает, каким холодным становится его взгляд, видит, как раздражительно сжимаются его челюсти, как скачет мрачный взгляд по стенам. Ынхо в бешенстве, однако всеми силами пытается сохранять контроль, чтобы не озвереть окончательно. Мгновение Хосок искренне радуется, что в этом доме нет электричества, иначе все взлетело бы на воздух. — Что по поводу карнотавра? — сдержанно спрашивает Ынхо, вновь опуская взгляд на младшего. — Он тоже был в клетке? — Нет, это тот парень, которого все ненавидят, — выдыхает Хосок, разминая пальцы с задумчивым выражением. — Люди убивали всех до единого из-за него. Но должен сказать, что они оба сбежали, как только меня привели. Честно сказать, это было настоящее шоу, потому что люди даже забыли обо мне. Ынхо вновь презрительно хмыкает, приглушая раздражение шумными выдохами, и вытаскивает телефон из кармана. Входящее сообщение загорается на экране коротким черным текстом, и он наконец понимает, как это связано: «Не поверишь, кого я сегодня видел». — Сокджин, — протягивает Ынхо, хмыкая носом, и воздух внезапно сгущается, давая Хосоку понять, насколько тот становится воодушевленным. — Раптор видел его машину на востоке. Кажется, этот рекс был вместе с ним. Игривый тон хрипловатого голоса не внушает ничего хорошего, однако Хосок не имеет другого выхода, кроме как согласиться на любую авантюру, которую предложит хён, потому что всегда соглашался. Начиная с самого первого дня. — Придется наведаться к ним, — протягивает Ынхо без колебаний, словно давно хотел сделать это, что является правдой как минимум наполовину. Сокджин волнует многих, когда разговоры заходят о том, сколько дерьма из-за него случилось. — Этот сукин сын давно должен ответить за свои поступки. Уверен, за его голову полагается вознаграждение. Хосок впитывает его желания, загораясь ими настолько же сильно, и черный взгляд становится таким же блестящим, воодушевленный новой целью, за которой последует еще немного похвалы. Еще немного причин, по которым Ынхо не сможет избавиться от него, как это делали все остальные. — Я помогу тебе, — решительно обещает Хосок, перехватывая пальцами его ладонь, чтобы притянуть к себе и оставить легкий поцелуй на внутренней стороне. Ынхо внимательно следит за ним, и наконец его взгляд становится мягким. Именно таким, каким любит Хосок. — Выследим их и разберемся.

***

Плющ действительно забрался к самой крыше, обвил лесной домик с каждой стороны, как преданные сильные объятия, и никогда больше не отпустит. Задумчиво оглядывая зеленые ветки издали, Сокджин затягивается сигаретой и размышляет, насколько безопасным останется это место, если дело дойдет до визита других динозавров. Нечего долго думать, чтобы догадаться, как легко их найти по вибрациям и запаху, особенно если чувствовать Чонгука на большом расстоянии, как сейчас: несмотря на то, что рекс остался высыпаться на втором этаже, импульсы не становятся мягче, словно огромное пульсирующее сердце, из-за которого весь воздух колышется даже за километр. Сокджин прислушивается к ощущениям и приходит к неожиданной мысли: Чонгуку проще затеряться в толпе, чем среди пустынного леса. Однако и это, разумеется, не может спасти его. Намджун позади двигает челюстями, размеренно перемалывая засушенные кусочки картошки со вкусом бекона, которые люди называют «чипсы», но Сокджин не хочет пробовать, несмотря на возмутительно манящий запах. — Как думаешь, сколько мы сможем держать его здесь? — мрачно спрашивает Сокджин просто чтобы развеять молчание, но на самом деле не хочет знать. Чонгук продолжает сражаться с действием препарата, и его борьба слышится на все эти километры, однако нельзя ведь просто отказаться от него из-за малейшей опасности. Особенно после того, как Сокджин спас его из плена. — Из-за него весь свет выключается. Видел бы ты, какие перебои были вчера, когда он разозлился. — Не забывай, что это настоящий рекс, хён, — отвечает Намджун спокойным голосом, но заметно, как волнуется, едва разговор заходит о нем. — Я предложил вытащить его из лаборатории, значит, я тоже отвечаю за него. Мы вместе должны решать проблемы, но только по мере их поступления, знаешь. Кстати говоря, проблемы действительно есть. Сокджин оборачивается с хмурым видом, и на лице читается «ничего не хочу знать», однако Намджун все равно продолжает: — Я общался с группой рапторов, они рассказали о парне из лаборатории в Асане, которого ты видел. Хосок, известен больше как подручный Ынхо, того самого гиганотозавра, который все еще многих держит в страхе. На улицах часто говорили о нем, пока не объявился Чонгук. — Я слышал о нем, — мрачно кивает Сокджин, вновь затягиваясь сигаретой и размышляя, что ничего из этого ему не нравится. — Вечно рапторы все знают. И что еще они сказали? — Прежде всего то, что он не динозавр, — выдыхает Намджун, и это заявление заставляет Сокджина оглянуться. — Насколько я понял, он тоже рептилия, как и мы, но в некоторых вещах он нас превосходит. И даже Чонгука, потому что сила его челюстей просто невероятная. Это дейнозух. Не выдерживая, Сокджин прикрывает глаза с тихим недовольным стоном, не собираясь верить, что с каждым днем все постепенно становится хуже. Дейнозух, вымерший родственник аллигаторов, который может достигать двенадцати метров в длину, способен принести немало проблем, особенно если окажется на чужой стороне. Сокджин вытаскивает еще одну сигарету, отчаянно стараясь не думать обо всем, что внезапно стало частью его жизни, но Намджун за спиной продолжает разговор, словно намереваясь сделать все еще хуже: — Дейнозух опасен для Чонгука не меньше, чем гиганотозавр, — с беспокойством говорит он, переводя взгляд на дом, из которого все еще доносятся импульсы истощения и слабости. — И если они… — И если они придут за ним, мы защитим его, — жестко обрывает Сокджин, сжав сигарету настолько сильно, что она разламывается на две части. — Ынхо его не получит. Дейнозух тоже. Эти чертовы ящеры слишком многое о себе думают. На взволнованном лице Намджуна читается очередной вопрос. Кислород вокруг пропитывается опасливыми нотками, рассказывающими о его переживаниях лучше всяких слов. Сокджин молча качает головой, прося ничего больше не говорить. В конечном итоге, они действительно начали нести ответственность за Чонгука, как только приняли решение спасти его, и это значит, что все последующие решения должны учитывать эту ответственность. Нельзя просто так отказаться от нее, как если бы его жизнь ничего не значила. Сокджин поднимает хмурый взгляд, вновь оглядывая дом, и понимает все это очень ясно. Вернувшись, они застают Чонгука в холле с нездоровым бледным видом и стаканом воды, который слегка покачивается в его дрожащих пальцах. Определенно, размышляет Сокджин, динродан продолжает истощать его, и пришло время исправить это, потому что его чертова слабость заражает их всех. — Я должен достать зидорекс, — решительно произносит Сокджин, проверяя время на часах, и оборачивается на Намджуна рядом. — Бар наконец открылся, значит, дилер должен быть там сейчас. Намджун, останься здесь, потому что я не знаю, когда вернусь. Чонгука нельзя оставлять одного. — Как это нельзя? — Чонгук выглядит почти оскорбленным, но истощенный вид ясно дает понять, что он не сможет защитить себя в случае опасности. — Я не маленький. — И правда, ты еще хуже, — рыкает Сокджин, оглянувшись. — Потому что хуже взрослого рекса может быть только молодой рекс, который ни черта не понимает в своей сущности. Чонгук шумно втягивает воздух через нос, явно собираясь как-нибудь огрызнуться на них обоих, но Сокджин рывком разворачивается к двери, давая понять, что разговор окончен. Чонгук не понимает, какая опасность может поджидать его снаружи, но для Сокджина наихудшие страхи динозавров давно имеют свои собственные очертания. И далеко не все из них выглядят как монстры с клыками и когтями. — Дождитесь меня. И никуда не выходите, ясно? Вечерний воздух кажется более разряженным, и он вдыхает глубже, когда вновь оказывается на улице. Разумеется, был вариант послать за лекарствами Намджуна, чтобы самому остаться с Чонгуком, выяснить о нем что-нибудь еще, привыкнуть к его зверю, спрятанному среди мышц и костей. Сокджин резво отметает эту идею, распахивая дверь машины. Бар для динозавров тоже довольно опасен. Нельзя рисковать безопасностью Намджуна, потому что она стоит намного дороже любых лекарств. Сокджин клацает челюстями и заводит двигатель, швырнув последний задумчивый взгляд на горящие окна дома, прежде чем выехать на тропу, ведущую прочь из леса. Импульсы тираннозавра продолжают преследовать его почти два километра, даже когда машина выезжает на шоссе, и полностью исчезают лишь через четыре. Сокджин сильнее давит на газ, заставляя двигатель рычать на высоких оборотах, и старается просто не думать о том, на что согласился. Избавиться от рекса было бы намного проще: просто выкинуть его на улицу, позволив всем тварям этого мира растерзать его. Однако что-то в его груди болезненно сжимается, едва он представляет испуганное лицо Чонгука, осознающего, что ему действительно конец. Именно это заставляет еще сильнее надавить на педаль газа, отметая прочь все глупые мысли. Чонгук заслуживает шанса несмотря ни на что.

***

Километры стремительно сокращаются, когда хетчбэк быстро минует улицы, объезжая черные такси в безлюдном квартале. Несмотря на то, что Сокджин довольно хорошо помнит расположение бара «Set me free» неподалеку от Чонногу, пришлось подключить навигатор, чтобы точно не ошибиться. Бросив очередной внимательный взгляд на бортовой компьютер, он замечает, что до цели остается меньше четырех километров. Дома на обочинах прекратили выглядеть презентабельно, и теперь представляют собой ряды дешевого жилья, выстроенные невысокими ветхими конструкциями. Сокджин напрягается, едва слышит скрипящие звуки из ближайших крыш, которые наверняка протекают во время дождей. Машина медленно движется дальше, сбросив обороты двигателя, проезжает неприметные бары, салон дешевых стрижек и прачечную, прежде чем наконец останавливается. Красная стрелка в навигаторе показывает четко вперед, но теперь смотреть на нее необязательно. Сокджин прекрасно помнит это место. Настолько же хорошо, насколько помнит и последний визит сюда, который закончился мыслями никогда больше сюда не возвращаться. Вряд ли в этот раз все пройдет лучше, размышляет он, выбираясь из машины. И все же это единственный шанс для Чонгука, значит, придется действовать. Мигающая зеленым вывеска «Set me free» выглядит немного перекошенной. Сокджин с напряженным видом идет внутрь, заметив несколько припаркованных машин перед входом, и понимает, что каждая из них принадлежит динозавру, значит, стоит быть осторожным. Люди редко посещают это место: напитки достаточно кислые для человеческих рецепторов, свет слишком приглушен для человеческих глаз, но динозаврам нравится здесь как нигде больше. И это, без сомнений, не внушает ничего хорошего. Оказавшись внутри, он замечает несколько силуэтов за столиками, но не останавливается, двигаясь к барной стойке. Приглушенное освещение выглядит действительно слишком тусклым для бара, однако Сокджин не может считать себя ночным хищником, потому не знает, насколько хорошо они видят в полутьме. Возможно, здесь слишком темно только для него, и это было бы довольно неприятным осознанием. — Я ищу Чонгюна, — негромко произносит Сокджин, встречаясь взглядом с невысоким барменом, который поднимает голову на чужие импульсы. Цветастые этикетки на бутылках позади него выглядят даже слишком яркими. — Разговор срочный, он здесь? Бармен криво усмехается и кивает на дверь, скрытую в кромешной тьме, словно отвечать и вовсе необязательно. Цепкий взгляд провожает Сокджина, пока тот не хватается за железную ручку, чтобы войти в длинный коридор, обвитый редкой светодиодной лентой. Запах становится более резким: чужие микровибрации не чувствуются тяжелыми, как у Чонгука, но они достаточно резкие, обрывистые, как несильные потоки встречного ветра. Сокджин заметно нервничает, сжимая и разжимая пальцы, когда движется вглубь здания, которое прекращает быть баром, превращаясь в нелегальную точку продажи лекарств, которых по всей стране насчитывается не больше десяти. Из осознания этого вытекает и следующая мысль: нельзя ударить в грязь лицом при встрече с Чонгюном, потому что иначе рекс останется без действительно важных вещей, которые могут помочь ему справиться не только с болью, но и принять себя намного лучше, чем сейчас. Сокджин старательно сохраняет эти мысли в голове, прищуриваясь из-за мелькающих лампочек, и наконец достигает железной двери в конце коридора. Разумеется, нет никакого смысла стучать или как-либо показывать свое присутствие, потому что динозавры внутри давно почувствовали его. Сокджин медленно приоткрывает дверь, надеясь просто на то, что его не выгонят в первые минуты разговора. Чонгюн развалился в кожаном кресле: размеренно курит кальян, выдыхая небольшие облака сероватого дыма, похожие на дым от лесных пожаров. И почти невыносимо медленно открывает глаза. Необычно светлые, как два замерзших озера, которые мгновенно впиваются в Сокджина издали. Чудовищно холодные, почти ледяные. Засмотревшись всего на миг, Сокджин вспоминает, как слышал, что его отец был европейцем, из-за чего он получил этот неестественный для корейца цвет, прежде чем Чонгюн вскидывает брови, демонстрируя неприятное удивление. — Карнотавр, — протягивает Чонгюн рычащим голосом, облизнувшись. — И какого же дьявола ты пришел в мой бар? Несколько амбалов за его спиной играют в кости. Сокджин размеренно выдыхает, пытаясь заранее выяснить, сколько опасности таится вокруг, и замечает, что они действительно играют в чертовы кости. Настоящие крысиные кости взлетают на полметра, чтобы затем упасть на стол с противным дребезжащим звуком. Сокджин совсем не хочет знать, чем здесь развлекаются динозавры. — Хочу попросить о помощи, — отвечает Сокджин, вперив взгляд в брюнета напротив. — Я должен достать зидорекс. Чонгюн криво ухмыляется вместо ответа и вновь затягивается дымом. На выдохе комната заполняется еще более плотным облаком, напоминающим туман, и даже сквозь него Сокджин различает ледяные серые глаза, вцепившиеся в него намертво, как железные цепи, которые ничем не разорвать. — Зачем? — спрашивает Чонгюн без малейшей заинтересованности в голосе. — Явно не для тебя. Я не чувствую, чтобы ты чем-то болел. Всеми силами сохраняя контроль, Сокджин не двигается, и из-за каменного выражения его ложь становится еще более очевидной, как если бы она материализовалась за его спиной большим двухметровым чудовищем. Однако нельзя говорить и каплю правды, потому Сокджин пытается избежать прямого ответа: — Я куплю его. — Ты прекрасно знаешь, что я работаю не за деньги, а за поручения или задания, которые ты должен выполнить, — отвечает Чонгюн снисходительно, прищуриваясь с заметным подозрением во взгляде. — Зачем он тебе? — Это не для меня, — негромко говорит Сокджин, вытаскивая из горла часть правды, но все еще не собираясь раскрывать ее полностью. — И мне нужны две ампулы. — Две ампулы? — Чонгюн мягко посмеивается, швыряя взгляд на амбалов позади, которые синхронно скалятся в неодобрительной ухмылке, словно это действительно что-то чертовски глупое. Сокджин против воли напрягается, чувствуя, как воздух наливается свинцом, но все еще пытается не нервничать слишком сильно, чтобы не выдавать своих эмоций. — Не больше одной, карно. — Но мне нужны две, — настаивает Сокджин, прекрасно зная, что не должен переходить грань в этом разговоре, но и отступать нельзя. Чонгук слишком большой, и одной ампулы не хватит. — Это на будущее. Чтобы не приезжать в следующий раз. Ледяные глаза колют на расстоянии, как ржавые копья, прежде чем Чонгюн вскакивает, за мгновение взбешенный его словами. Весь кислород вмиг исчезает, превратившись в удушающий мерзкий смрад, похожий на вонь разлагающейся плоти. Сокджин рывком делает шаг назад, однако серые глаза запрещают двигаться, и он слишком поздно вспоминает, какое влияние на других имеют аллозавры вроде Чонгюна. Дрожь простреливает все кости из-за внезапной тяжести, и Сокджин действительно замирает, смотря прямо на него и чувствуя, насколько тот взбешен. Без сомнений, стоило быть намного осторожнее. — Я бы и одну тебе не дал, скотина, — рычит Чонгюн низким голосом, который явно намекает, что ничем хорошим разговор не кончится. — Напомнить, что ты сделал, а? Чертов предатель вроде тебя даже одной не заслуживает. Истощающие волны гнева похожи на пламя, которое Чонгюн швыряет прямо в него этим невероятно ледяным взглядом, но вопреки всему Сокджин не двигается, выдерживая разъяренные импульсы, даже если это оказывается чертовски непросто. — Я его не убивал, — цедит Сокджин, жестко сжимая пальцы в попытках сдержаться и не испортить все окончательно. Взбешенный вид Чонгюна не становится мягче. Вероятно, потому, что они не впервые обсуждают это. — Каждый сам за себя в этом мире, и ты прекрасно это знаешь. Я пытался выжить, как и вы все. — Выжить, толкая в горящее здание других, — насмешливо протягивает Чонгюн и рывком пинает стол, словно чтобы выпустить немного гнева. Сокджин не дергается, однако волна горячего воздуха, скользнувшая по лицу, кажется почти обжигающей из-за его злости. — Я даже видеть тебя не хочу, ясно тебе? — Я не виноват, что ты привязался к нему, — рыкает Сокджин, не выдерживая этой глупости. — Динозавры всегда легко умирают. Как миллионы лет назад, так и сейчас. Если Тэхён хотел прожить на день дольше, он должен был сам заботиться о себе, не надеясь на остальных. Неожиданно Чонгук вспыхивает в голове загоревшейся лампочкой, но Сокджин не реагирует, до боли сжимая пальцы, продолжая отчаянно убеждать себя, что это совершенно другой случай. Тэхён умер из-за людей, когда Чонгюн не смог спасти его, но их ситуация с Чонгуком очень отличается. Как только рекс поправится, Сокджин отпустит его. И никогда больше не вспомнит. — Что ты сказал? — шипит Чонгюн, вытаскивая его из мыслей, прежде чем опрокинуть стол окончательно и подскочить ближе. — Даже не смей произносить его имя, сука! Обжигающий удар выбивает часть воздуха из груди, заставляет рвано выдохнуть через рот. Сокджин рывком отступает назад, обхватив живот рукой, зверем смотрит на Чонгюна, замечает, как из-за злости он словно увеличивается в размерах, однако не собирается бить в ответ. Сокджин пришел сюда не за этим. Возможно, стоило держать язык за зубами, чтобы не нарываться на неприятности, но он далеко не всегда может совладать с собой, когда разговор касается правды. Ведь он действительно не причастен к его смерти. — Я сожалею, что это произошло, но я не убивал его, — медленно и разборчиво продолжает Сокджин, сильнее прижимая ладонь к животу из-за боли, но не сводя взгляд с бешеных глаз напротив, потому что Чонгюн может запросто ударить снова. — Я знаю, что тебе больно, но я… — Да что ты знаешь? — вновь мерзко усмехается Чонгюн, затем вдруг разворачивается и кивает амбалам за спиной, наблюдавшим за представлением. Все они резко поднимаются. Сокджин мрачно следит за ними, но силой удерживает себя на месте, вспоминая, зачем пришел сюда. — Ты ни черта не знаешь о моей боли, проклятый карно. Но я помогу тебе узнать немного, хочешь? Сокджин делает еще один жалкий шаг назад, но стена позади не оказывается дверью, через которую он вошел. И даже если бы оказалась, выхода все равно нет, потому что он все еще не получил то, что искал. Ледяной взгляд Чонгюна вновь пронзает, как острейшие кинжалы, но в голове лишь одна мысль — заполучить зидорекс любой ценой. Даже если придется ползти отсюда на коленях и в крови. — Не двигайся, — приказывает Чонгюн, разминая плечи с неприятной усмешкой, в которой сильнее всего заметен оскал аллозавра. — И не смей падать, если хочешь получить мои лекарства. Запомнил? И ведь аллозавры умеют быть действительно жестокими. Сокджин резко вдыхает, едва Чонгюн наносит первый удар. Вспышка боли молнией пронзает все тело, как разряд тока, и становится еще сильнее со следующим ударом. Сокджин пошатывается, рычит через стиснутые челюсти, вновь поднимает ненавистный взгляд, но все напрасно. Чонгюн достаточно зол, чтобы не жалеть его. Замахиваясь, он жестко бьет с ноги, и Сокджин даже не замечает, как подключается второй, нападая справа резко и неожиданно, без всякого сочувствия. Дыхание срывается на высокие вопли, затем застревает в горле окончательно, заставляя почти задыхаться. Сокджин сгибается пополам, обнимая себя, затем хватается ладонью за стену. Мир расплывается на кляксы, разводы, неразличимые образы из прошлого, прежде чем разъяренное лицо Чонгюна вновь появляется перед ним, как призрак, чтобы вновь ударить. Каждый просто пытается выжить. Никто не обязан заботиться о чужих чувствах, даже если их должна объединять общая цель. В реальности она лишь разделяет всех еще сильнее. Чудом не сползая вниз по стене, Сокджин приглушенно хрипит, всеми силами пытаясь держать равновесие. Мерзкий привкус крови во рту заставляет морщиться в отвращении, но даже это делать теперь чертовски больно. Мягкий смешок слышится совсем рядом и одновременно из другого здания. Чонгюн прохаживается из стороны в сторону, как хищник, которым и является, разглядывая Сокджина вблизи и издали с неприятным интересом. Однако даже его внимание больше не раздражает. Вымученно прикрывая глаза, Сокджин надеется просто не свалиться на пол, потому что перед глазами теперь лишь разноцветные пятна, которые иногда складываются в образ аллозавра. Из-за чертовой крови голова начинает кружиться еще сильнее. Мгновение Сокджин не верит, что Чонгюн отдаст лекарства даже после избиений, которые наверняка назовет актом мести позднее. Но через секунду слышится звук дверцы холодильника, и Сокджин понимает, что все же пришел не зря. — Две ампулы, — хмыкает Чонгюн с наигранным равнодушием, за которым скрываются километры гнева. — Будешь должен мне, ясно? Из оставшихся сил заставив себя выпрямиться, Сокджин рывком хватает ампулы из его ладони и разворачивается, не желая произносить ни слова. Омерзительный осадок после разговора причиняет больше боли, чем раны, и он на секунду зажмуривается, наконец оказавшись на улице. В ярости пытается вытолкнуть образ Тэхёна из головы, но тот словно не хочет исчезать, специально увеличиваясь в размерах, обрастая деталями и запахами, пока не начинает занимать всю голову. Сокджин шумно дышит, оперевшись о капот машины, с жадностью вдыхает свежий ночной воздух, не обращая никакого внимания на боль в груди и боку, но даже это не способно помочь. В конечном итоге, ничто не поможет — он прекрасно это понимает. «Я не убивал его». Ничего не остается, кроме как каждый день внушать себе ложь, потому что правда всегда оказывается хуже.

***

Изредка мигающая лампа над головой раздражает меньше, чем заставляет напрягаться, потому что Намджуну все еще нелегко мириться с мыслью, из-за чего она мигает на самом деле. Может быть, причина все же в неисправной электропроводке, размышляет он, ведь дом действительно старый, видавший и не такие проблемы с электричеством. Однако сколько бы он ни придумывал причин, единственной верной остается одна — чертова нервозность Чонгука, сидящего напротив с таким видом, словно хочет накинуться или сбежать как можно дальше. Намджун сдержанно выдыхает, наблюдая за ним издали, прежде чем лампа вновь мигает, как заколдованная. Чонгук поглядывает на него в ответ, но отводит взгляд слишком быстро, настолько напряженный даже на вид, что смотреть на него становится почти невыносимо. — Я чувствую, что ты хочешь что-то спросить, — негромко протягивает Намджун, кивая Чонгуку, который вновь отводит взгляд, словно смущается. — Давай, сделай это. Я же обещал, что расскажу все, о чем спросишь. Все равно заняться нам сейчас нечем. Вместо всякой реакции Чонгук лишь прикусывает губы, напряженно разглядывая пол под ногами, застеленный зеленым ковром. Может быть, собраться с мыслями для него чертовски нелегко, размышляет Намджун, наблюдая, но и не сказать, что Чонгук слишком смущен, чтобы ничего не спрашивать. Намджун чувствует, как он хочет сделать это, и понимает, что стоит быть терпеливее, как и просил Сокджин, чтобы вызвать в нем немного доверия. Иначе с испуганным рексом нельзя. — Я просто не могу разобраться, — наконец говорит Чонгук, вновь поднимая взгляд. Намджун напряженно прищуривается. — Не понимаю, кто ты. Намджун медлит несколько секунд, пытаясь осознать смысл вопроса, прежде чем приходит к неожиданной мысли: Чонгук чертовски плохо разбирается в динозаврах. И это может оказаться настоящей проблемой, как только он вернется в мегаполис. — Цератозавр, — мягко объясняет Намджун, пытаясь вытеснить все удивление из своего голоса. — Можешь называть меня церой, если хочешь. Никогда не видел дино вроде меня? Вновь нерешительно поглядывая на него, Чонгук явно сомневается, стоит ли продолжать разговор, но все-таки не может молчать: — Никогда, — негромко признается он. — Я редко встречал их раньше. Какое-то время я даже не верил, что это не какой-нибудь бред из моего воображения. На этот раз Намджун не отвечает, мрачнеющий еще сильнее, но отвечать и не приходится, едва разговор идет дальше: — Как я вообще могу видеть тебя? — спрашивает Чонгук настолько резко, что кажется, словно он пугается собственного вопроса, но теперь в его взгляде горит надежда, похожая на надежду наконец разобраться с этим сумасшедшим миром, в котором он оказался. — Я вижу всех в человеческом обличии и вместе с тем вижу черты динозавров. Как это нахрен возможно? Намджун оглушительно сглатывает, застигнутый врасплох неожиданным вопросом, который меньше всего ожидал услышать, но, похоже, стоило быть готовым к чему-то подобному. Чонгук выглядит так, словно ему некого было спросить, и теперь он наконец добрался до правды, объяснений, которых может не вынести, но которые настолько отчаянно хочет услышать. Намджун смотрит на него с заметным сочувствием, пытаясь настроиться на спокойный разговор, но начинает нервничать еще сильнее, чувствуя ответственность за каждое следующее слово. Испугать рекса еще больше кажется смертельной ошибкой, которая может привести к каким угодно последствиям, и нельзя говорить все подряд. Сокджин действительно был прав: с этим парнем стоит быть чертовски осторожным. — Просто считай это небольшой особенностью, — как можно мягче отвечает Намджун, всеми силами стараясь не сказать ничего лишнего. — Динозавры видят очертания, если приглядываются, но для четкости должны услышать запах или почувствовать вибрации, которые испускает каждый из нас. Но это не реальность. Черты, которые ты видишь, это скорее обман зрения, потому что в реальности мы выглядим как люди. Динозавры чувствуют друг друга, поэтому ты можешь видеть то, кем я являюсь, кем был когда-то и кем снова могу стать. Но сейчас я человек физически. Просто ты можешь видеть меня настоящего. — Значит, это иллюзия? — мрачно спрашивает Чонгук, но больше не отводит взгляд, разглядывая Намджуна даже слишком внимательно. — И это все неправда. — Нельзя сказать, иллюзия или неправда, потому что мы можем многое чувствовать за пределами человеческого тела, — объясняет Намджун, и с каждым словом Чонгук мрачнеет еще сильнее. — Наверное, иногда ты замечал, что тебе слишком тесно в маленьком помещении. И на улице намного легче дышится, правда? Чонгук не хочет отвечать, но продолжает внимательно слушать. — Именно это и происходит, если ты слишком большой, — говорит Намджун. — Люди могут закрыть тебя в крошечной клетке, в которой ты едва поместишься, и ты будешь чувствовать себя намного хуже, чем обычный человек, которого закроют в такой же клетке. Эти чувства будут частично иллюзией, частично — правдой, потому что настоящий ты не поместился бы на такой маленькой площади, в то время как человек смог бы сделать это. На самом деле тебе достаточно будет успокоиться, сконцентрироваться на своих человеческих размерах, и дышать станет намного легче. — Ясно, — негромко отвечает Чонгук, и выглядит внезапно слишком задумчивым. — Иногда я… боялся задеть головой люстру в квартире, но никогда не мог сделать это в реальности. И все же каждый раз боялся. Намджун силой сдерживает расслабленный выдох, потому что рекс действительно понял его, но вместе с тем боится следующих вопросов, на которые может ответить неправильно. В воздухе висят сомнения, и это продолжает его нервировать: Намджун правда не знает, чего можно ожидать от тираннозавра, еще и настолько нестабильного, как Чонгук, но скрывать правду или врать окажется еще хуже для него. — Иногда люди называют это психическим расстройством, когда ты рассказываешь что-нибудь странное, — вдруг продолжает Чонгук, и его отстраненный вид заставляет Намджуна нахмуриться еще сильнее. — И это просто… делает тебя ненормальным. Все твои мысли или слова — несвязным бредом. Раньше я бы скорее поверил, что поехал крышей, чем признал, что вся эта хрень настоящая. — Да, но есть разница, Чонгук, — мягко отвечает Намджун, не слишком удивленный таким выводом, потому что когда-то и сам сталкивался с этим. — Коллективной шизофрении не существует. Будь это каким-нибудь расстройством, динозавры не могли бы чувствовать один другого на расстоянии, но мы можем делать это. Важно не то, что ты видишь меня. Важно то, что ты можешь чувствовать. Ощущать мои вибрации, энергетику, пульс моего тела. Называй как хочешь. Все это настоящее. Вновь поднимая молчаливый взгляд, Чонгук невероятно долго смотрит на него, как если бы пытался найти причину не верить, но не находил. — Большие хищники слышны намного дальше и сильнее, чем маленькие, но не каждый из нас может делать это, — осторожно продолжает Намджун, решая ничего не скрывать, ведь очевидно, что Чонгуку никто прежде этого не рассказывал. — Некоторые видят и чувствуют хуже, чем остальные. Например, хён очень чувствительный. Иногда он ощущает других за несколько километров, и это всегда помогает ему избегать хищников. И ты, похоже, чувствуешь всех еще сильнее, чем он. Вопреки очевидной правде Чонгук качает головой, словно верить в ложь намного приятнее. Намджун не может винить его: никто не знает, каково каждый день просыпаться рексом, и если ему хочется надеяться на лучшее, то никто не должен забирать возможность делать это. Даже если приятная ложь однажды может принести немало проблем. Намджун не чувствует себя тем, кто обязан развеять его иллюзии, раскрыв глаза на реальность, в которой они все оказались. Возможно, Сокджин сделает это, но Намджуну просто не хватит решимости. И жестокости. — Чем больше ты настроен на свой истинный вид, тем больше преимуществ имеешь над другими, — говорит Намджун дальше, вновь привлекая внимание рекса. — Динозавры распознают объекты на расстоянии в несколько километров. Люди так не умеют, как не умеют чувствовать запах крови настолько сильно, как мы. Чем больше ты принимаешь себя, тем легче можешь использовать все это. Но нужно уметь это контролировать, потому что если ты поддаешься этой звериной части, то другим динозаврам легче тебя обнаружить. Ты начинаешь пульсировать, блестеть и искриться, как рождественская елка. Именно твои импульсы дают шанс другим выследить тебя. — Сокджин может обманывать даже эти мерзкие радары, — мрачно вспоминает Чонгук, едва сам догадывается, что имеет в виду цератозавр. — Из-за его контроля? — Хён через многое прошел, это был единственный выход, — отвечает Намджун, всеми силами стараясь не вспоминать, что происходило на самом деле, ведь он прекрасно все видел. — И если вы поладите, он научит тебя. Просто запомни: среди всех динозавров хён лучший, если разговор касается того, чтобы безопасно жить среди людей, не привлекая внимания. Сильнее обхватив пальцами стакан, Чонгук делает еще несколько больших глотков, и заметно, как сильно все это заставляет его нервничать. Намджун совсем не хотел лишний раз пугать его, сказав, что контроль значит очень многое для динозавров, но это правда. И чем быстрее рекс осознает, что со многим у него большие проблемы, тем легче будет исправить это. Сокджин действительно может помочь в таких вещах: Намджуну это прекрасно известно, потому что Сокджин выручал и его самого бесчисленное количество раз. Выдерживая немного молчания, Намджун выдыхает, наблюдая за тем, как Чонгук снова пьет много воды в надежде немного улучшить свое состояние. Однако едва он снова раскрывает челюсти для объяснений, собираясь рассказать еще немного правды, как Чонгук вдруг вскидывает голову: — Кровь, — шепчет он, — ты чувствуешь кровь? Намджун замирает, не ожидая ничего подобного, и принюхивается, прежде чем резкий железный запах заставляет его нахмуриться. — Сокджин, — произносит он и резко поднимается, замечая встревоженный взгляд Чонгука, который прекрасно чувствует и его волнение. — Не выходи из дома. Вопреки просьбе Чонгук приподнимается, хочет выйти следом, однако Намджун движется к двери слишком решительно, мрачный настолько, что едва дышит. В голове теперь лишь одна мысль — хён попал в неприятности.

***

Выйдя на крыльцо, Намджун размышляет, что Сокджин всегда избегал встреч с динозаврами в городе, но сегодня целенаправленно ехал в бар Чонгюна, и это, очевидно, могло привести к каким угодно последствиям. Запах крови слышится еще сильнее. Намджун пытается не представлять наихудший сценарий, который вполне способен оказаться правдой, но бар для динозавров — слишком опасное место, чтобы приезжать туда в одиночку. Намджун начинает всерьез винить себя за то, что не поехал вместе с ним, чтобы защитить, прежде чем из черноты леса выезжает знакомый хетчбэк, освещая фарами деревья. Кидаясь к машине с волнением, Намджун прекрасно чувствует, насколько Сокджин не в порядке. Вина накрывает с головой, как цунами, и становится еще сильнее, едва он распахивает водительскую дверь, чтобы заметить вымученное бледное лицо старшего, слишком нездоровое на вид, перекошенное привычным выражением недовольства. — Я в порядке, — врет Сокджин предсказуемо, как делает каждый раз, когда хочет скрыть все на свете, но младший не ведется. — Прекрати, — шикает Намджун, аккуратно обхватывая его за плечи, чтобы помочь выбраться из машины. Засыхающая кровь возле носа и рассеченная бровь дают понять, что хён действительно нарвался на проблемы. — Идем внутрь, я достану аптечку и обезболивающее. Сокджин привычно фыркает, недовольный чужой помощью, словно это делает его ничтожным, но вопреки всем словам наваливается на Намджуна, позволяя почти тащить себя в дом, потому что никаких сил действительно не осталось. Намджун сильнее прижимает его к себе, стараясь не делать больно лишний раз, однако старший все равно сдавленно рычит, едва тот касается его живота. И становится слишком очевидно, что его избили. — Черт возьми, ты даже не сопротивлялся? — в искреннем ужасе спрашивает Намджун, едва они оказываются на крыльце, но внезапно рычание Сокджина исчезает, когда на пороге дома появляется насмерть испуганный Чонгук. И этот взгляд действительно нельзя вынести. Выдыхая с низким болезненным хрипом, Сокджин мрачно смотрит на Чонгука, напрочь забывая обо всех вопросах, которые слышал, потому что теперь замечает только одно — эти чертовы огромные глаза, настолько широко распахнутые и испуганные, заставляющие забыть все на свете, что смотреть в них просто невыносимо. Чонгук не может так выглядеть. Настолько искренне волноваться за динозавра, которого знает всего несколько дней. Сокджин раздражен этим, и вместе с тем не понимает, какого черта так сильно реагирует на него. Чонгук кажется ему не только огромной проблемой, но и чем-то еще. Вызывающим какие-то чертовски странные чувства. Сокджин действительно не хочет разбираться. — Я все принес, — хрипло говорит Сокджин, наконец отрывая от него взгляд, и медленно входит в дом, заставляя Чонгука отступить назад. — Надеюсь, тебе не стало хуже за это время. Чонгук замирает окончательно, наблюдая за его вялыми движениями, и очевидный вопрос срывается с губ без всякого контроля: — Что случилось? Сокджин не желает объясняться, потому молча скидывает куртку, немного порванную на левом плече, швыряет на диван рядом и зачесывает волосы назад, выпуская из груди тяжелый выдох, который все равно не делает легче. Чонгюн прекрасно знал, как сделать больно. Кости неприятно ноют, словно пульсируя изнутри, мышцы тянет из-за заметной усталости и напряжения. Сокджин действительно не хочет разговаривать. Чонгук не должен считать его динозавром, который не может постоять за себя, и вместе с тем кем-то, кто всегда контролирует ситуацию. Очевидно, это неправда. Сокджин не всех может защитить. Иногда — даже самого себя. Вместо всяких ответов Сокджин вытаскивает две ампулы из кармана, запачканные каплями крови, и протягивает Чонгуку: — Намджун вколет тебе, иди наверх вместе с ним. И не прекращай пить воду, она неплохо вымывает все токсины. Намджун задерживается возле лестницы, но ничего не говорит, прекрасно зная, что лишняя забота вызовет лишь раздражение. Вытащить аптечку и обезболивающее — это все, что может позволить самомнение старшего, не больше. Сокджин взглядом благодарит его и отворачивается, решив, что разговор с ними закончен, однако Чонгук все еще не двигается, словно требуются какие-то специальные слова, чтобы он оставил его в покое. — Чонгук, я жду наверху, — негромко говорит Намджун и поднимается, чем снова заставляет хёна облегченно выдохнуть: никто не должен находиться близко, когда он чувствует себя дерьмово, особенно после драки. И все же чертов Чонгук еще рядом. Сокджин раздраженно оборачивается и замечает, как сильно он сжимает ампулы с лекарством, как большие глаза становятся еще больше. Чонгук выглядит напрочь растерявшимся, поглощенный тяжелыми чувствами настолько, что едва держится на ногах. Несомненно, находясь настолько близко, в считанных метрах от раненого динозавра, он превосходно чувствует каждый синяк, слышит дрожь малейшей вены на шее, ощущает вибрации мышц и костей на каждом его выдохе. И все из них заставляют его вздрагивать изнутри, как от мелких разрядов тока, реагируя на все вспышки боли, которые может заметить, потому что в этом и заключается сущность динозавров — видеть и слышать всех насквозь. Боль медленно разрастается в размерах, выдыхается вместе с тяжелым воздухом, заполняет квадратные метры дома методично и постепенно, но решительно, не оставляя ни сантиметра спокойствия. И накрывает Чонгука еще больше, накидываясь на него, как на цель, сияющую издали и слишком сладкую, чтобы не наброситься. Чонгук сдавленно рычит, резко зажмурившись, затем вновь распахивает глаза — огромные, заполненные влагой, терпением, которое трескается, спокойствием, которое разлетается на части. Сокджин не хочет видеть его таким. Не желает делиться с ним болью, привкусом крови на языке, зияющими ранами, голой безысходностью прямо из-под кожи, однако ничего не может сделать, продолжая слепо смотреть в эти бездонные глаза. Не в силах ни прогнать его, ни заставить остаться и принять все это. — Иди наверх, — едва слышно просит Сокджин, но цепляется за Чонгука взглядом еще сильнее, с неожиданным отчаянием, как ни на кого никогда не смотрел. Чонгук раздражает, выводит из себя этим упрямством и вместе с тем делает немного легче. Забирает немного боли, даже не осознавая. Сокджин ненавидит это, желает прогнать его всеми силами, но прекращает двигаться вовсе, потому что присутствие этого несносного рекса вдруг кажется внушающим немного надежды. Наверное, именно надежды на то, что Сокджин на самом деле не один, и одиночество не раздавит его вместе с темнотой, стоит лишь закрыть глаза или отвернуться. — Пожалуйста, иди наверх. Чем ближе стоишь ко мне, тем хуже начнешь себя чувствовать. Вместо всего на свете Чонгук рвано выдыхает, цепляясь ответным взглядом за Сокджина, словно выйти сейчас означает никогда больше не вернуться. Сокджин рывком отворачивается, чтобы не смотреть на него, но слышит шумное дыхание, чувствует напряжение его тела, ощущает борьбу с эмоциями, в которой Чонгук заметно быстро проигрывает. И слышит, как с его подбородка вдруг слетает горячая слеза. Чонгук просто смотрит на него распахнутыми глазами, разрываясь изнутри, и беззвучно плачет. «Сочувствие». Краснеющее лицо напрягается, становится почти каменным на вид, когда он тщетно пытается сдержаться, но все напрасно. Чонгук явно не понимает, что происходит: чувства просто накрывают его лавиной, вырывая землю из-под ног, и никак с этим не бороться. Сокджин обреченно закрывает глаза, приходя к простой мысли, объясняющей абсолютно все. Некоторые динозавры действительно плохо различают ощущения друг друга, однако кто-то настолько огромный, как рекс, просто не имеет шансов остаться равнодушным. Человечная часть Чонгука делает все еще хуже, превращая его эмоции в подобие настоящей катастрофы. Невероятно чувствительный рекс, невероятно эмоциональный Чонгук, непростительно сочувствующее сердце. Этого просто нельзя вынести. — Прекрати, — шепотом приказывает Сокджин, вновь оборачиваясь, чтобы в следующий миг заметить, что ужасающего сострадания на его лице стало еще больше. Яростно поджимая губы, продолжая сражаться с эмоциями, Чонгук рычит, выдыхая обжигающий воздух, но слезы катятся и катятся вниз, омывая юные черты, прежде чем срываются с края мощной челюсти. Сокджин не может это видеть, но и отвернуться снова не в силах. — Сейчас же прекрати, слышишь меня? Чонгук рывком закрывает лицо ладонями, яростно вытирает глаза и щеки, пытается ровнее дышать, не шмыгая носом и не дрожа, однако вырвать сострадание из груди не настолько просто. Даже если он не хочет сочувствовать, он все равно продолжит делать это, мрачно размышляет Сокджин, наблюдая за ним в безысходности. Чонгук слишком чувствительный. И однажды это может просто разорвать его. — Извини, — зачем-то произносит Чонгук, словно не зная, что еще сказать, прежде чем рывком разворачивается к лестнице. — Не знаю, что произошло. Я не специально. — Просто ты чувствуешь все слишком сильно, — мрачно объясняет Сокджин, замечая, как мелко дрожат его плечи. — И это может плохо кончиться. Чонгук разве что шумно выдыхает, пораженный своей реакцией намного больше Сокджина, но ничего больше не говорит, не желая разбираться со всем этим. Сокджин все понимает. Без сомнений, с ним это случилось впервые, и нет смысла винить его в медлительности. Иногда чувства и правда слишком сильны, чтобы вовремя отречься от их, повесив огромный замок на груди. Далеко не каждый умеет бороться с ними. Сокджин напоминает сделать укол, и Чонгук резко уходит, за несколько шагов поднявшись наверх. Сокджин же ковыляет к раковине, набирает немного воды в стакан и быстро выпивает, стараясь приглушить последующий полустон, разрывающий горло, потому что чертовы гематомы из-за ударов вспыхивают болью с новой силой. Наклонившись над раковиной, он закрывает глаза, размышляя, что должен делать, но в голове неприятная пустота. Искрится лишь образ Чонгука, плачущего из-за безграничного сострадания к чужой боли, и его теперь ничем не вымыть из памяти. «Рыдающий рекс посреди моего дома, черт возьми, невероятно». И вновь Сокджин понимает, как сильно Чонгук нуждается в помощи. Иначе однажды все это действительно убьет его. Ответственность за него не разрешит закрыть на это глаза.

***

Выгнав оставшихся работников ближе к четырем часам, Чонгюн закрывает бар, неспешно возвращается обратно в кабинет, вытаскивает пыльный ящик из-под горы документов и задумчиво листает снимки, тысячи раз просмотренные раньше, но по-прежнему чертовски ценные. На глаза наворачивается предательская влага, и он жестко моргает, разглядывая очередное изображение. Тэхён широко улыбается, перепрыгивая невысокие ограждения, разрисованные цветными рисунками из баллончиков. Как счастливый ребенок, заполучивший наконец новые игрушки; как заключенный, вырвавшийся на свободу, чтобы вдоволь насладиться ей. Как лучшее на свете, что когда-либо с ним случалось. Чонгюн смотрит бесцветными глазами, обводя взглядом любимые черты лица, касается гладкого снимка подушечками пальцев, словно погладить его пытается. Заправить выбившиеся волосы из челки, застегнуть пуговицы на распахнутой куртке, которые Тэхён никогда не застегивал, пригладить мягкие изгибы его шеи, вдохнуть снова приторно-сладкий запах его одеколона. Чонгюн продолжает смотреть на него, жадно разглядывая все детали, мечтая превратить застывший навеки снимок в реальность, и резко зажмуривается. Вынести прошлое, которое никогда больше не станет настоящим или будущим — невозможно. Настолько же, насколько и продолжать отчаянно хотеть вернуть все назад. «Я не убивал его». Высокий скрип двери вынуждает отвлечься, вернуться обратно в реальность из тяжелых воспоминаний. Чонгюн хмыкает, больше не смотря на Тэхёна, но предательски помня все черты его лица. Затем слышит голос: — Хён, ты снова здесь, — негромко произносит Дэгон, пытаясь бороться с сочувствием, однако витающая в воздухе печаль заражает его моментально, как наихудший вирус. — Когда-нибудь нам придется смириться, ты же знаешь. Чонгюн мычит неразборчиво, до спазмов сжимая край любимого снимка, но ни за что не опуская взгляд, чтобы не смотреть на Тэхёна больше ни секунды. Иначе чертова истерика с разрушением мебели вновь повторится. Дэгон не переживет еще одного разгрома. Чертовы документы на лекарства слишком тяжело складывать, потому что они должны лежать в строгом порядке, не иначе. Никаких разгромов, мысленно клянется он, однако еще сильнее сжимает ненавистные снимки, приглаживая, как если бы мог через них вновь потрогать Тэхёна. «Я не виноват, что ты привязался к нему». Не выдерживая проклятых воспоминаний, Чонгюн едко усмехается, пытаясь не потерять контроль, как только лицо Сокджина снова появляется перед глазами. Избиение помогло почувствовать себя немного лучше, избавиться от части этой дикой боли, которая раздирает его каждый следующий день, но этого все равно недостаточно. Ничто не может вернуть Тэхёна назад. Ничто не позволит вновь ощутить его запах. Выкручиваясь изнутри, Чонгюн рвано выдыхает и снова слышит Дэгона: — Не стоило давать карнотавру две ампулы, — хмыкает он, осуждающе покачивая головой. — Я бы ни одной не дал на твоем месте, хён. Забавное и бессмысленное примечание, которое в любом случае не может ничего изменить. — Да, но ты не на моем месте, — протягивает Чонгюн, бездумно разглядывая стены, пока не оборачивается, чтобы взглянуть горгозавру прямо в глаза. — Все прекрасно знают, что я даю лекарства вне зависимости от моего отношения к динозаврам. Иначе эта контора не имела бы никакого смысла. — И все же это чертов Сокджин, — мрачно напоминает Дэгон, словно Чонгюн хоть на мгновение забывает его имя. Вернее, именно то, что произошло из-за него. — Без разницы, — отвечает Чонгюн, нервно дергая плечом, и поднимает взгляд выше, чтобы разглядеть небольшую надпись возле двери. — Лекарства для всех нуждающихся. Без исключений. Динозаврам важны принципы, иначе ты больше крыса, чем ящер. Более того, этот карнотавр теперь нам должен, и мы можем использовать его, как только захочется. Сокджин на крючке. Явно недовольный, Дэгон покачивает головой, но спорить не решается. Слишком злопамятный для динозавра, как и для человека в принципе, он всегда помнит причины для ненависти, однако рядом с Чонгюном приходится мириться с некоторыми вещами. И все же, вспоминая Тэхёна, изображенного на всех снимках из этого ящика, он может думать только о том, как чертовски по нему соскучился. И виноват в этом только Сокджин. — Зачем ему были две ампулы? — спрашивает Дэгон немного позже, не в силах избавиться от мыслей, которых после этого разговора стало еще больше. — Большинству хищников хватит одной. Исключения встречаются слишком редко, особенно в городе. Карно не соврал, сказав, что вторая ампула на будущее? Разговаривать о нем снова не хочется, но Чонгюн не может игнорировать вопросы, которые сам же несколько раз обдумывал. Без сомнений, размышляет он, карно соврал. Неприятная ложь чувствовалась в воздухе, ощущалась на кончике языка, как испорченный кусок мяса. Чонгюн мрачно опускает взгляд, скользнув языком по дёснам, вновь смотрит на ящик, закрытый теперь и задвинутый в дальний угол. Мысленно перебирает варианты, однако слишком многое выглядит странным. Сокджин, который продал душу людям, не может покрывать исключение, которому понадобились бы целых две ампулы. Чонгюн снова облизывается, раздраженный непониманием, прежде чем встречается взглядом с Дэгоном, развалившимся в кресле, который выглядит так, словно знает все на свете. — Какой-нибудь огромный травоядный в пять этажей, — озвучивает его мысли Дэгон и усмехается из-за собственной идеи. Затем эта ухмылка исчезает. — Ти-рекс? Вместо ответа Чонгюн рывком поднимается, не желая больше думать о чертовом ящике и воспоминаниях Тэхёна, которого теперь нет. И еще сильнее — о мотивах карнотавра, которому нельзя доверять. — Бред не неси, — обрывает он, схватив куртку с кресла, чтобы наконец отправиться домой. — Карно просто сожрал бы травоядного, а рексов больше не существует. Идем домой, голова раскалывается. — Хён, ты же прекрасно слышал, что говорят на улицах, — напоминает Дэгон, выходя из бара на свежий воздух и направляясь к единственной припаркованной машине. Ночной ветер бьет по щекам, но и этого он не замечает, слишком сосредоточенный на внезапных сомнениях. — Рексы существуют, один из них даже был в городе, это… — Черт возьми, прекрати, — тяжело выдыхает Чонгюн, швыряя на парня мрачный взгляд, прежде чем распахнуть дверь машины. — Этим дино заняться нечем. Еще немного и скажут, что годзилла настоящий. Им просто нравится кого-нибудь бояться. Дэгон обреченно кивает, но вопреки всему сомневается, словно что-то внутри подсказывает, что улицы всегда знают больше.

***

Металлический цвет бронированных дверей слегка блестит из-за ярких ламп, привинченных к высоким стенам, но на абсурдно большом расстоянии. Из-за них человеческие тени всегда удлиняются, словно норовят оторваться от тела и выскользнуть через коридор наружу. Через бесконечный, невыносимо длинный коридор, лабиринтом соединяющий восточное и западное крыло здания. Иногда Юнги действительно кажется, что однажды он потеряется здесь. И искать помощи придется только у радаров на стенах, мигающих настолько медленно и противно, что хочется кричать. Юнги сильнее прижимает документы к груди, двигаясь вдоль очередного коридора и не обращая внимания на имена, выгравированные на дверях кабинетов. На каждой они разнятся, но есть и общая надпись: «Комитет Контроля Рептилий» едким черным шрифтом, словно люди здесь иногда забывают, где находятся. Юнги оглядывает очередную надпись, прежде чем из-за поворота появляется дверь, ведущая в кабинет президента. Остановившись напротив, он еще раз перебирает пальцами документы, стараясь не думать о том, как сильно хочет вновь оказаться на улице, как можно дальше от этого жуткого здания. И наконец входит внутрь, слыша приглушенные голоса, которые становятся разборчивей. — Что значит их было двое? — слышится разозленный голос президента, который всегда вгоняет Юнги в состояние искреннего ужаса. Каждый раз боясь, что на него тоже накричат, Юнги испуганно сглатывает, даже если президент Гонгиль никогда не позволяет себе подобное по отношению к нему. Незаметно проходя вдоль ряда стульев и шкафов с документами об исследованиях, он старается не поднимать головы, делая это лишь на мгновение, но все равно замечает двух громил за спиной мужчины, стоящих слишком смирно, как военные на параде. Юнги старательно избегает их взглядов, сильнее сжимая документы, но вновь поднимает голову и замечает знакомого мужчину напротив Гонгиля, который сидит с таким виноватым видом, что это почти неприятно. — Вы хотите сказать, что в вашей лаборатории несколько месяцев гулял динозавр, а вы даже не знали? — мрачно спрашивает президент, и его голос опускается до хрипов из-за раздражения, что является чертовски плохим сигналом для всех присутствующих. — И вы хотите сказать, что эти чертовы радары не работают, если не смогли вычислить гребаного динозавра за такое долгое время? Мужчина напротив опускает голову еще ниже, словно пытаясь слиться с креслом. Через мгновение Юнги наконец узнает его. Хёнсен, главный управляющий сеульской лабораторией, который отличается внимательностью и контролем всех подчиненных. Без сомнений, если что-то происходит в его лаборатории, он делает все возможное, чтобы избежать последствий. Именно из-за этого внезапная ошибка с его стороны выглядит еще более чудовищной. Юнги вновь переводит взгляд на президента, остановившись неподалеку, как вдруг наконец осознает услышанное. «Радары не обнаруживают динозавров». — Нет, господин, радары превосходны в любой ситуации и всегда справлялись с обнаружением, — пытается оправдаться Хёнсен, однако убийственный взгляд президента заставляет его понизить голос еще больше, прежде чем он становится едва слышен. — Я уверен, что проблема не в них. — И в чем же? — Гонгиль вскидывает брови, но раздражения на его лице не становится меньше. — Полагаю, что в этом динозавре, — еще тише отвечает Хёнсен, вновь виновато смотря на него. — Ким Сокджин обманывал радары. Все указывает на то, что он обладает какой-то способностью скрывать свое присутствие. Раньше люди не сталкивались с подобным, потому никто из нас не был готов быть обманутым, но это похоже на правду. Сокджин должен чем-то очень отличаться от остальных. Гонгиль молча откидывается в кресле и потирает пальцами глаза, приподняв очки, явно демонстрируя усталость от разговора и не желая его продолжать. Юнги опасливо наблюдает за ним, пытаясь предугадать, что случится дальше, но в мыслях лишь одно: радары больше не являются совершенным изобретением. Каждый оказывается в настоящей опасности, живя на одной земле с динозаврами, которые выглядят как любой из его знакомых. Ледяная волна ужаса проскальзывает по спине, заставляет неприятно вздрогнуть, представляя тысячи случаев, когда он самолично мог бы столкнуться с динозавром на улице. Однако, размышляет Юнги, вновь смотря на президента, правда остается очевидной: все могло быть иначе. Люди изначально не должны были вмешиваться в жизнь другого вида по жалкой причине того, что считают эту планету своей собственной. Очевидно, что динозавры не собираются нападать на людей, но из-за бесчисленных экспериментов теперь вполне могут решиться на это. — Значит, это особый случай, — с усталостью выдыхает Гонгиль, наконец обращая внимание на Юнги, кивает ему в знак приветствия, но вновь возвращая взгляд на Хёнсена. — При таком раскладе вы облажались вдвойне, надеюсь, вы понимаете это. Даже втройне, я бы сказал, потому что вы также потеряли динозавра, который не реагировал на стандартные дозы азакола. Вы, черт возьми, понимаете, насколько это важно? Хёнсен быстро кивает головой, подтверждая всю вину до последней капли. Гонгиль прищуривается с заметным сомнением, напоминающий монстра намного сильнее каких-либо динозавров на всех этих документах. Юнги опускает взгляд, желая просто выйти и никогда сюда не возвращаться, ничего больше не слышать, однако обязанности секретаря президента ККР вынуждают стоять смирно. — Комитет Контроля Рептилий не может просто забыть это, — выносит вердикт Гонгиль, захлопывая папку с отчетами и экспериментами, чтобы вновь посмотреть на Хёнсена, взглядом запрещая двигаться. — Вашей лаборатории придется из кожи вон выпрыгнуть, чтобы найти кого-нибудь из них. Иначе Комитет останется крайне недоволен. Бросайте все силы на их поиски и возвращение динозавра, который был выкраден прямо из камеры. Разговор окончен. Итак, Юнги, что с документами? Замирая из-за неожиданного обращения, Юнги быстро моргает и передает все необходимое, боковым зрением замечая, как Хёнсен выходит из кабинета. Громилы президента провожают его до конца коридора, затем возвращаются, сверкая недобрыми взглядами, однако теперь Юнги способен думать только о минувшем разговоре. И вновь самой яркой в его голове оказывается мысль о том, насколько каждый из них ошибается. Юнги никогда не видел динозавров собственными глазами, но уверен, что если они действительно существуют в их мире, то заслуживают шанс жить спокойно. Без лабораторий, без зверских экспериментов и издевательств. Как отдельный, но полноценный, заслуживающий на свободу вид, который люди не должны пытаться подчинить своей воле, как все остальное просто из жажды власти. Гонгиль презрительно смотрит на распечатанные графики, прежде чем перелистывает страницы с негромким, но вгоняющим в отчаяние: — Из-за этих тварей одни проблемы. И Юнги с ядовитым безнадежным чувством понимает, что Комитет никогда не разделит его точку зрения на этот счет.