Неотправленное письмо

      Особняк на Гриммо, 12 был сейчас почти пустой. Кроме хозяина, никого не было. За окном лило уже несколько часов. Поттер был в печальном расположении духа, как всегда после обыска. Что-то слишком тоскливое было для него в этой работе: с одной стороны, кому, как не ему — одному из самых сильных волшебников — очищать и восстанавливать магический мир после войны; с другой — было в этом что-то мерзкое, что-то бесконечно возвращающее его к собственной, пусть и короткой, смерти.       Он сел на кухне перед окном, закинув ноги на подоконник, и закурил. Привычка появилась после войны: вместе с дымом он пытался прогнать ужасы, запертые глубоко внутри, просящиеся наружу и беснующиеся под сердцем, но — увы… И всё-таки, даже иллюзия того, что с этим можно справиться вот так просто, потребляя никотин, освобождала на какое-то время мысли. В магловском Лондоне, где он любил прогуливаться в одиночку, нашёл любимый табачный магазин, и скоро там запомнился. Уютно мрачное место, с мигающей лампочкой над входной дверью и тусклой — над прилавком. Продавцом здесь работал улыбчивый негр, который делал атмосферу среди пачек и блоков по-тёплому счастливой. Этим он напоминал ему Люпина. Поттер иногда заговаривал с ним и узнал, что тот тоже ветеран войны и что желает забыть о ней, потому начал своё дело с помощью фронтовых товарищей. Конечно, он не мог рассказать этому добродушному человеку о том, как много у них общего, но всё-таки каждый раз радовался этому пониманию — что он не один. Не один вернулся; не один порой не знает, как быть дальше; не один припоминает случившееся почти каждый раз, когда нечто похожее в будничности представляется глазам.       И вот теперь он затягивался и думал, почему среди «своих» он не чувствует себя так полно и живо, тепло и весело, как в табачном магазине. Одиночество в толпе — такое неощутимое раньше и столь явное сейчас — когда мир и радость. В груди как будто выстроилась бетонная стена. И пока другие начинали заново жить, он всё больше и больше замыкался, а бетонная стена становилась толще. Ответ не приходил изо дня в день, и каждый раз это осознание являлось жуткой болью в груди. Он и сейчас обнял сам себя и крепко сжал руками, не замечая, как прослезился… Вода текла по стеклу, а серость разливалась в лондонском небе. Клубы дыма как будто даже сквозь стекло смешивались с облаками. Всё путалось в голове, и слова, которые могли бы составить просьбу о помощи, никак не приходили на ум — не то что не ложились на язык. Он всё чаще спрашивал себя: а зачем, собственно, выжил Мальчик-Который-Выжил?       Сигарета обожгла пальцы, прогорев; он шикнул, поморщившись, и достал вторую. В голове становилось серо и пусто — будто кто-то оставил в ней тонны пыли; жуть как хотелось всё это выбросить, но что останется?       Письмо Драко!       Его уже так давно не цепляют слова. Но это. Что-то совсем особенное. Что-то чистое. Что-то совсем не похожее на то, что он слышит от друзей, Джинни, самого себя… Живое, трепетное, полное чувств.       Чем больше он думал о тексте, тем яснее становилось в уме, и надобность в закуренной сигарете отпала; он затушил её в пепельнице и, покусывая кожу на большом пальце, прищурившись, всё так же смотрел на плывущие облака — теперь цельные и мягкие, свободные в движении. Они становились всё светлее и выше; дождь заканчивался.       — Кикимер, друг, сделаешь нам чай?