Русская нечисть облико морале.

Их вели, как бешеных собак. В толстых, жёстких ошейниках с большими алюминиевыми пряжками, на длинной, толстой цепи, толкая в спины и под колени, чтобы кто-то из колонны падал и замедлял общий ход. Тогда можно ударить пленника по голове или животу. Каждого досматривали, оттягивая губы, руками залезая в рот, ощупывая зубы. Заглядывали в глаза, вертели голову в разные стороны и снова отправляли в путь. Волчья дорога — так называли это деревенские садисты, прознавшие о существовании оборотней. Находили, оглушали и тащили в повозки. Им нравилось именно дразнить своих узников. Морить человека голодом, а после, махать перед лицом куском сырого мяса. Здесь даже люди набросились бы с остервенением, лишь бы появились силы жить, бороться. А оборотни… Накидывались, раздирая зубами, когтями, меняя облик полуавтоматически. Тогда их волокли за ошейники назад, перебрасывали через потолочные балки цепь и вешали. Местным конвейером был рыжий долговязый мужик в изорванной рубашке. Он с наслаждением пинал пленных в поясницу, применял в ход палки и черенки от инструментов. Вёл к такому же длинному рыжему старику в шубе из лисьего меха. На воротник лежала выпотрошенная голова с прижатыми к голове ушами. Живьём, небось, сдирал… Нелюдь. Он осматривал новеньких, цокал языком и, частенько отвешивая оплеухи, направлял в бывший коровий загон. Повертел голову молодого паренька указательным пальцем поводил по кромкам зубов, такой силой давя на челюсти, чтобы жертва их не сдавила. Потом вцепился в чёрные, волнистые волосы, посмотрел на уши и отшвырнул мальчишку в сторону. Тот пошатнулся, но все же не упал и продолжил путь. Иного выбора у них нет, цепи слишком толстые, руки связаны, ошейник давит так, что перед глазами рябит то чернота, то белые, не поймёшь каких очертаний пятна. Попался старику детина. Именно детина: метра под два с лишним роста, килограмм под двести веса, ошейник держится на самой последней дырочке, хлипко и ненадежно. Конвейер сзади только развёл руками и влепил звучную пощёчину тому, кто посмел поднять глаза. Старик крепко схватился за ошейник, резко дёрнул мужчину вниз, заглянул тому в рот. — Зубы-то… Не поганые, — сказал он. — не волчьи зубы! — Как не волчьи? — искренне удивился второй, огрев черенком лопаты девочку-подростка. — Да так вот! Ты кого привёл, бестолочь? Но отступать в этом деле никак… Старик осмотрел уши пленного, заглянул в глаза — синие, бесстыжие, пылающие, и нахмурился. — А зеньки-то не человечьи… Ты что такое, а? Я тебя спрашиваю! Упырина? Колонна остановилась, звякнув цепями. Пленный наконец сменил притворное смятение и скорбь на широкую улыбку. Щеки — налитые яблоки, усы на кончиках закрутились, морщинки меж лохматых бровей. — Правильно твой сын нашёл, — спокойно сказал мужчина. — я тоже чёртушка… Да что же с этим делать? — Известно что, — старик захохотал. — голодом поморим, а как зверем обратишься — на суд божий отправим. Мучеником обернёшься. Ты ещё улыбаться смеешь, скотина? Ну-ка, Сашка, неси-к ты прут… — Возьмёт, думаешь? — поинтересовался детина. — Сашка! Два прута! И себе возьми, помогать будешь. Сашка убежал во двор — А это ты, дедушка, правильно, — верёвки на его больших, крепких руках натянулись до предела. — тебе сейчас помощь не помешает… Над старым садистом свистнула алюминиевая пряжка. Здоровая медвежья лапа сорвала ошейник и отбросил его в сторону. Потом замахнулась над седой головой, сжала её, как перезревшее яблоко и бросила безвольное тело поперёк коридора. Медведь ревел, выдирая палки, по которым двигались кольца цепей и гнал пленных наружу. Сам пошёл в глубь, ощущая местный холод и сырость даже через толстую шкуру. В загоне для коз обнаружилось семеро детей разных возрастов. Все голые. Скулят, хрипят, кашляют. Тот, что постарше, спиной закрывает двоих девчонок и держит на руках щенка. Черненького, худющего, с лысым хвостом. Медведь выдрал дверь и продолжил путь в темноту. Во втором загоне половина людей, половина волков. Все лежат, плотно прижавшись друг к другу и дрожат. В курятнике одни мужики. Те, как увидели медведя, замахали руками, повысовывали длинные, розовые языки и, освобождённые, упали в коридор на все четыре лапы. В самом конце, в крохотном загоне, скорее всего для козлят, сидел мальчик. На макушке дрожали серые волчьи уши со смешными кисточками, хвост гладил по впалому боку. В одиночке… Значит «приговоренный». На бревенчатых, проложенных джутом стенах камеры следы когтей, зубов, местами даже крови с прилипшими кусками шерсти. На потолке широченная балка с бороздой от цепи. Медведь вырвал дверь и сел перед мальчиком. Тот подполз по мокрому, аммиачно воняющему сену и обнял зверя. По-детски, наивно и крепко, хныча в мохнатую грудь. Зверь издал низкий рык и фыркнул. Мальчику он предложил свою спину. А, как только тот надёжно вцепился и лёг всем телом на широкую, горячую спину, поспешил на выход. Совсем маленький сарай прежде вмещал в себя не меньше сорока душ, не считая ещё одетых, — тех, кого схватили сегодня. Пленные разминали руки и ноги, обнимали друг друга, прыгали, валялись в траве, пили из дорожных луж. Второе рождение для всех них. Кто-то потрошил в стороне соседскую кошку, воя и чавкая. Хвосты свистели в воздухе. Как только из дверей появился их спаситель, некоторые кинулись на колени. Мальчик ещё не успел слезть, когда шерсть медведя втянулась, а уши пропали. — Второй где? — ещё нечеловеческим голосом спросил мужчина. — Мы облегчили тебе задачу, — молодой человек с расчесанными следами ошейника на шее, весь в свежей крови, с трудом выпрямил спину и подошёл ближе. — и себе… Тоже. Не придётся охотиться. — Хорошо, брат, — Медведь положил руку на худое, серое плечо. — Я так хотел перекусить этой суке все артерии, пока он ещё дышит, — с наслаждением сказал оборотень. — но и так сойдёт. Спасибо тебе… Большое, человеческое спасибо за всех нас. Так бы и сгинули, как звери… Мужчина кивнул. Мальчика за его спиной уже не было. Там спал серенький волчонок. — Сирота, — кивнул молодой человек. — мамку его удавили ещё… А черт его знает когда. Вроде недавно… А мне давно. — К себе заберёшь? — Не могу, брат, — вздохнул парень. — Думал уже… Да у меня и дома своего нет. Живу, как собака, от одной работы к другой. Где постелят — там и лягу. Не для малого эта жизнь. Мужчина сорвал с дороги травинку, пожевал, задумчиво глядя в небо на уходящее солнце. — Не для малого… Молодой человек ещё раз глянул на серенький комок и улыбнулся. — Сам-то? — А я что? — Забери. Да обучи уму-разуму. Разве ж тебе нравится одному? Никогда у него семьи не было. Всё «не до того». Сначала служба, потом служба… И сейчас служба. Только в этот раз не государственная, а честная. — Приемничком будет, — не унимался парень, воодушевленно скаля зубы в улыбке. Одежды на нем не было, только крестик на запястье намотан. — Видел он, брат, страшное… Не подведёт. Освобождённые оборотни поутихли. Сидели небольшими группами в траве. Кто-то плакал и кричал, кто-то успокаивал, кто-то драл ногтями землю и закидывал в рот мышек-полевок, от каждого чавка пуская слезу и хватаясь за голову. Голод — страшное дело. Волчонка мужик взял на руки. Совсем маленькое тельце с часто-часто бьющимся сердечком. На льняной рубахе остались маленькие мокрые следы лап. — Имя у него есть? — Кто знает? — пожал плечами парень. — сам и спросишь. — Спрошу, — кивнул мужчина. — сейчас поедим… И спрошу. Волчонок имя свое от страха забыл. И о жизни своей рассказывать отказывался. Жадно глотал щи, пачкаясь по самые брови, комкал в руке хлеб, иногда выпуская когти. С тех пор много воды утекло. Из дрожащего щенка Вук вырос в гордого, ловкого хищника. Илья воспитал его по-человечески. Ровно настолько, насколько мог.