Победная ставка

На следующее утро Какаши решил навестить Генму перед тем, как заходить к Пятой для окончательной координации действий. Он долго не мог собраться с силами снова посмотреть в пустые глаза друга, но не хотел оставаться в стороне. Где-то в глубине души еще теплилась надежда, что Генма сможет прийти в сознание, услышит, по голосу найдет путь в реальность. Так много хотелось рассказать, даже то, чем бы Хатаке никогда не поделился со своим легкомысленным другом. Быть может, провокационная новость могла вывести его из безумия? Какаши из-за всех сил отгонял от себя мысль, что просто боится никогда больше с ним не поговорить. Пустые улицы отражали смятение мужчины. Жители Конохи будто заранее похоронили пропавших, поэтому и сидели по домам, опасаясь той же участи. Дело ведь не настолько серьезное, чтобы обычно не осведомленные гражданские скрывались, поджав хвосты. Возможно ли, что Какаши не знал всех деталей, а делиться с ним ими никто не собирался, следуя заранее оговоренному плану по неразглашению подробностей? Воздух не успел прогреться с ночи. Предосенний ветер завывал в переулках между домов, поднимая преждевременно опавшие листья. Солнце безучастно проливало свет с безоблачного, оттого казавшимся бесконечным, неба. Лучи не могли зацепиться за отсутствующие тучи, как и шиноби за зацепки. Они освещали лишь осадок тумана, куда склоняли головы и расследователи в глупом отчаянии, теряя надежду. Какаши физически ощущал, как впитывает окружающую атмосферу, становясь таким же поникшим, похожим на не политые дежурным садоводом уличные цветы. На этот раз в здании следственного комитета царила суета. Весь первый этаж был заполнен разговаривающими шиноби. Какаши пришлось продвигаться через столпотворение зеленых жилетов, чтобы добраться до цокольного этажа. Ниже людей было гораздо меньше, но тем больше на их лицах была запечатана усталость. Многие из них стискивали виски, желая остановить пульсирующую боль. Хатаке представлял причину их хмурых лиц, а потому глубже вздохнул, когда открыл дверь, ведущую к вьющейся вниз лестнице. Как он и предполагал – заключенные вопили пуще вчерашнего. Крики выходили беспрерывно – пока один набирался сил завыть, другой уже продолжал заливать уши присутствующих свинцовым жаром. Вопреки вчерашнему безучастному столпотворению, каждый из немногочисленных членов отдела расследования был занят. Кто-то стоял над самой головой сидящего за столом следователя, передавая, видимо, выясненные показания. Стоял тот так близко, вероятно, потому что только так можно было передать информацию, перебив истошные крики заключенных. Бо́льшая часть отдела находилась рядом с камерами. Ибики внимательно наблюдал за попытками своих подчиненных связать беснующихся джонинов. Лицо со шрамами выглядело предельно серьезным и задумчивым. Скорее всего он пытался анализировать полученную информацию, но, судя по его хмурому виду, показаний было не так много, как всем бы хотелось. Какаши подошел к Ибики, пустой взгляд которого был направлен на подопечных в камерах. Те удерживали орущих джонинов за ноги и скрытые смирительной рубашкой плечи, пока их соратники использовали связывающую технику. Хатаке отвел взгляд от работающих шиноби и посмотрел на командира. Ибики скупо помотал головой, показывая, что пока не готов к диалогу. Какаши опустил голову в знак понимания и направился к камере друга. Случайно мужчина услышал за несколько метров от командира плач и утешительный шепот, с трудом улавливаемый за воем сумасшедших. Трое шиноби, судя по всему – медиков, успокаивали Ино Яманака, которая не могла произнести ни слова без запинки от острой нехватки воздуха. – Я не могу. – дрожащие руки девушки прикоснулись ко лбу. Плечи содрогались от рваного дыхания. – Я...больше так…не могу, Соку… – уловил Какаши слова блондинки за чередой всхлипов. Затем послышался успокоительный, мало подбадривающий шепот. Серовласый поморщился от странной природы нахлынувшего на него отчаяния, но не решился остановиться рядом с девушкой. У него, в конце концов, была другая задача. Шаг давался довольно легко, с неким воодушевлением, в ожидании чуда, но как только ноги касались земли в груди легкой дрожью била тревога, быстро сменяемая новым шагом, но и неприятное чувство возвращалось циклически. Камера Генмы была довольно далеко от других заключенных, но и сюда эхом добирались их крики. Какаши не слышал звона своей обуви по металлическому полу, все звуки сливались с оглушительным ревом, к которому Хатаке никак не мог привыкнуть, только силился не обращать внимание на нарастающую боль в висках. Ширануи сидел также тихо, как и в прошлый раз, не двигаясь, не смущаясь зверских криков. Он будто бы их не слышал. Какаши ему даже завидовал, кроме того, что ежечасное нахождение вместе с вопящими тоже могло воздействовать на психику. Вероятно, именно поэтому его отсадили подальше от других шиноби. Какаши стоял у решетки, за которой в далеком темном углу сидел молчаливый друг. Его голова была опущена к груди, сальные волосы закрывали лицо, а руки обвивали согнутые колени. Генма тяжело и часто дышал, это был единственный признак его жизни. Какаши сконцентрировался на еле достигаемых до ушей вдохов и будто перестал слышать вопли, обращаясь только к циклической работе легких шиноби в клетке. Крики больше не били по вискам. Либо мысли так сильно поглотили голову Хатаке, либо шум стал, наконец, привычен. Он присел у стены, сложив ноги в привычную турецкую позу, как обычно сидел на татами напротив друга в своей квартире. Для душевного разговора не хватало только спиртного и адекватного собеседника. Какаши, глядя то ли в пустоту, то ли на Генму, начал излагать неподготовленную речь: – Я был немного удивлен, когда ты заявил о том, что хочешь взять под опеку генинов. А потом даже обрадовался. Наконец-то ты найдешь отдушину кроме женщин и алкоголя, – Какаши потянулся ладонью к шее и смущенно почесал ее, усмехнулся. Посмотрел прямо на нереагирующего друга, продолжил уже менее оживленно. – Поначалу я сомневался, потянешь ли ты такую ответственность. Но быстро понял, что, ну… – Его монолог был похож на их обычный разговор. А говорили они обычно в баре, или в квартирах друг друга под градусом чего-нибудь покрепче. С Генмой необходимость в официальных речах отпадала, при нем можно было быть несерьезным. Этого часто не хватало Какаши. – ..это же ты. – Потом подумал, что сожалею о твоем выборе. Теперь ведь ты будешь заботиться не о выпивке с друзьями и пустых развлечениях. А ведь у меня ты единственный такой друг. Легкомысленный. – А потом понял, что тебе это только на пользу. Принял и немного коварно ждал жалоб и сожалений. Но ты, напротив, говорил о генинах с таким энтузиазмом и восхищением. Меня это поразило. Я сравнил с моей первой реакцией на седьмую команду, и... Мы с тобой так не похожи, Генма. Лучи ярко освещали помещение бара, в белом свете блестели пылинки, принесенные с улицы на подошве любителей выпить. От духоты сильнее ощущалась затхлость немытых полов, вонь грязных тел шиноби, успевших пропотеть под жарким солнцем. Какаши хотел скрыться от слепящей резкости, вызывающей еще большее раздражение и усталость. Шторы не могли полностью скрыть дневной свет, просачивающийся через промежуток двух соединяющихся тканей на стол прямо посередине, прочертив между собеседниками яркую черту. Какаши опирался на стол, закрыв ладонью глаза. Через тяжелый хмельной выдох он почти промычал через маску: – И зачем я на это подписался..? Генма редко впадал в уныние после выпитого саке, напротив, его настроение становилось более озорным. Поэтому он не разделял эмоций друга и будто специально старался вывести его из себя, чтобы тот показал хоть какие-нибудь эмоции, кроме кислой мины, которую он строит на протяжении всего времени, как они встретились. – Ну что ты, друг, теперь ты можешь воспитать в них настоящую волю огня! – произнес Генма с наигранно возвышенными и мечтательными нотами. Из его слов так и сквозила ирония. Но Какаши в своем пессимизме был крепким орешком, поэтому вопреки ожиданиям Генмы, раздраженное лицо Хатаке предназначалось вовсе не ему. – Да ты бы их видел, – Какаши поднял голову, повысив тон, но все еще продолжая говорить полушепотом. Они особо не любили громко беседовать в публичных местах. – Из них никогда командной работы не получится. Уже представляю, как они будут бежать к Третьему, просить, чтобы их команду расформировали. – Да брось, не может быть все так плохо. Ну, кто у тебя там? Какаши выпрямился и ровным притворным голосом произнес, глядя прямо в глаза Ширануи. – Учиха, джинчурики и розоволосая, легкомысленная, влюбленная, неуравновешенная малолетка. Через недолгое молчание и, признаться, удивление Генма присвистнул. – Да уж, – он не мог сразу сформулировать слова утешения, потому что с таким составом команды и правда нужны были глубокие соболезнования. Рука потянулась к сакадзуки, последовал небольшой глоток. Как только он убрал сосуд от лица, заметил, что и Какаши осушил свое саке. Вскоре Генма бросил попытки придумать сострадательную речь, но, пропустив в голове слова друга, нашел лазейку для того, чтобы сострить. – А ты больно уж много запомнил о малолетке, – он ухмыльнулся, приблизился к Какаши, переходя на более тихий шепот. – Неужели я лишусь напарника в путешествиях по барделям? – последовал его шокированный вздох, прикрытый ладонью. Какаши громко усмехнулся. – Ей двенадцать, идиот, – под маской, наконец, появилась улыбка. Генма добился, чего хотел. И тем не менее не отступил: – Ну, четырнадцать лет не такая большая разница… – Ширануи протянул так правдоподобно, что можно было подумать, что его задумчивый взгляд, устремленный в потолок, означал большее, чем просто шутку. – Да пошел ты, – Какаши открыто улыбнулся под маской, показывая свои первые неглубокие морщины. Он наполнил оба сакадзуки, приподнял свой, кивнул другу и быстро осушил, приспуская маску. Генма был доволен произведенным эффектом от незамысловатой, больше ироничной беседы. Наконец-то друг не выглядел хмурым. – Куда ты, туда и я, – выпивает до дна вслед за другом. Какаши и сам не заметил, что начал говорить о сокровенном, но понимал, что из-за рева заключенных, эхом разлетающемся от стен помещения, никто его не услышит. – Помнишь, ты спрашивал про Сакуру. Твое сочувствие тогда прямо лилось из кривого пьяного рта. Сложно было не заметить. Чтоб ты не переживал, сказал, что ничего к ней не чувствую, кроме наставнической привязанности, как учитель к ученику. Но, черт, ты знал. Ты понимал побольше моего. Глаз у тебя меткий на подобное. Сука…, – Какаши прижал пальцы к глазам, слегка надавив, - и когда это из шуток перешло в сокровенные разговоры… Немного погодя, он убрал пальцы от лица. Глубоко вдохнул и медленно выпустил струю воздуха. Посмотрел куда-то в чернеющий потолок. – Кому-кому, а тебе бы я никогда об этом не сказал, зная, что ты до конца жизни будешь меня подкалывать. А теперь… – Какаши посмотрел на безучастного Генму, взгляд которого был обращен в пол, в небольшой промежуток между коленями. Серовласый сглотнул. – А теперь я надеюсь хоть когда-нибудь с тобой по-человечески поговорить. – Я, правда, верю. Когда-нибудь ты выйдешь из этого состояния. Сакура... или Пятая что-нибудь придумают, обязательно. Или я развею эту технику, – пришло секундное осознание. – Да! Развею. – Какаши оживился, отчетливо проговаривая каждое слово неподвижной фигуре в углу. – И, кстати, я иду по твоим стопам. Уж не знаю, что там с тобой приключилось, но я не такой лох, чтобы попасть в эту ловушку. – Он улыбнулся, ожидая встретить уверенное отражение его эмоции, но Генма все еще не шевелился. Какаши вздохнул и покачал головой, скорбно улыбаясь. Он еще долго просидел так, склонив голову, утопая в своих мыслях и воспоминаниях. А потом услышал нехарактерное быстрое шуршание в привычных уже отдаленных сознанием криках. Какаши медленно поднял голову и вздрогнул, максимально вжавшись в стену. Буквально в полуметрах на него смотрели дикие глаза Генмы. Его лицо было вплотную прижато к решетке, складками прогибая кожу, вдавливая нос. Какаши на секунду перестал дышать, вглядываясь в безумную улыбку друга. Его почти выпавшие глаза были покрыты красными капиллярами от бессонных ночей, и он, черт возьми, не моргал. Вообще. И без того худое лицо Ширануи было обезображено выпирающими скулами, искажая пропорции, и из-за этого белки глаз казались еще выпуклее. Окружающие крики снова ударили по ушам, будто Какаши вышел из долгого транса. Теперь они казались объемнее, громче, больнее отдавались в стенках черепной коробки, вызывая головокружение. Он сглотнул, пытаясь увлажнить пересохшее от испуга горло. – ..Генма? – хриплым голосом позвал Какаши. Вместо ответа шиноби начал поворачивать голову вбок под неестественным углом, продолжая смотреть прямо в глаза Какаши. Достигнув пика кривизны всего тела, Генма звучно задышал, а потом то ли хрипом, то ли смехом завелся дрожью. Его тело трясло, сохраняя равновесие, несмотря на слабо поддающуюся физиологическому объяснению позу. Вернув неподвижность, Генма начал агрессивно просовывать руку через решетку, пытаясь дотронуться до Какаши. Каждый его палец выгибался, создавая немыслимые, постоянно меняющиеся формы. Генма что-то протяжно мычал, его брови исказились, придавая зловещую форму глазам. Какаши, максимально вжавшись в стену, попытался вновь позвать друга. Но пальцы Ширануи привлек искажающий рот Хатаке, поэтому он потянулся к нему сильнее. Между ними было всего пара сантиметров. Серовласый поднял подбородок, чтобы не дать этому сумасшедшему, точно не Генме, не старому другу, коснуться его. Какаши пытался что-то сказать, но извивающиеся пальцы, норовящие потрогать его двигающиеся губы, не давали ему внятно произнести хоть слово, получались полу-всхлипы. Он смог пару раз повторить имя Генмы в потолок, но реакции от дикой фигуры за решеткой не последовало. Поэтому мужчина набрал воздуха и из-за всех оставшихся сил прокричал: – Ибики! В голосе было больше ужаса, чем думал Какаши. – Ибики! – голос надрывался, но Хатаке сомневался, что смог перекричать сумасшедших. Довольно скоро на помощь прибежали рядовые шиноби следственного комитета, которые оперативно схватили вытянутую руку и вкололи в нее транквилизатор. Генма еще некоторое время двигался в скомканных конвульсиях, но все же успокоился. Но глаза его все также незнакомо смотрели прямиком на Какаши. Последний не мог отдышаться, по вискам текли небольшие ручейки холодного пота. Все внимание было на глазах Генмы, которые с каждой минутой казались все знакомее. В этих изуродованных чертах, все еще прослеживался прежний Ширануи, но глубоко заточенный в собственном сознании. Голоса работников звучали отдаленно, доносились эхом, походя на аккомпанемент уже въевшимся воплям. Сильно кружилась голова. Или это стены вдруг начали двигаться по кругу? Какаши попытался встать, превозмогая дурное самочувствие и расплывающуюся реальность. Единственной опорой была стена, ноги превратились в ватное подобие. – Странно, этот вроде тихий был. Пора и его нарядить – донеслось до Какаши. Тот, видимо, намекал на смирительную рубашку. – Да уж, не хватало что бы и он подпевать стал. – Должно хватить на несколько часов, – шиноби провернул в пальцах шприц. – Он не буйный. Надеюсь не привыкнет, как те. Эй! – они заметили замедленные движения Хатаке, пытающегося встать, придерживаясь за стену. Один из работников опустил его руку на свое плечо, чтобы серовласый не потерял равновесие. – Какаши-сан, вы в порядке? – Какаши поднял на них помутневшие глаза. – Да, все хорошо, – выдавил он с трудом. В горле пересохло, накатывал неприятный рвотный позыв. Какаши вывернулся из хватки шиноби. Оттолкнул второго помощника, стоящего впереди, куда сильнее, чем рассчитывал. Увидев неровно идущего Какаши, Ибики пошел ему навстречу, прокричал ему на ухо, что им нужно поговорить, желательно, на этаж выше. Какаши и без того мечтал оказаться в более тихом месте. Или вообще навсегда лишиться слуха, лишь бы никогда больше не слышать этих воплей. Он слабо кивнул, все еще с трудом удерживая поступающую из горла жидкость. Ибики сопроводил Хатаке на цокольный этаж, где предложил ему воды. Какаши сначала не хотел принимать, опасаясь того, что рвота выйдет наружу, но все же промочил горло небольшим глотком, чтобы язык мог спокойно проворачиваться в вязком рту. – Они начали вопить после первой процедуры дознания клановой техникой, – заметив, что собеседник не в состоянии что-либо говорить, начал Ибики. – Мучаемся мы последние четыре дня. С Ширануи мы уже не проводили опыты, поэтому он и молчит, – Морино говорил так спокойно, будто бы и не находился последние девяносто шесть часов под градом бесконечных криков, точно подтверждая статус самого хладнокровного и стойкого ниндзя Конохи. – Ясно. Есть зацепки? – Какаши пытался прийти в себя, часто сглатывая кислую слюну. Он стойко делал вид, что на самом деле не потрясен, что он в порядке, может еще рационально мыслить и говорить. – Все по-прежнему. Ничего. – Ваши записывали что-то, – сдавшись, Какаши прижал руки к пульсирующим вискам. – Писали ровно то, что говорю тебе я, – Хатаке попытался зацепиться за морозный голос Ибики, удерживая себя в сознании и полном внимании. – Даже если зацепок нет, об этом нужно сообщать руководству. Какаши в понимании кивнул. – Это гендзюцу? – Сошли бы они просто так с ума, память осталась бы целой. Да, это гендзюцу. Сильное, неснимаемое гендзюцу. – Был бы у меня шаринган… – вздохнул Какаши. – Он есть только у Саске, - отрезал Ибики. – Который держит связь исключительно с Наруто. Которого сослали на дипломатическую миссию. Которую нельзя срывать без подрыва международного перемирия. У нас есть только ты. – Неужели я единственный, кто может отправиться? – в голосе проблеснула нехарактерная для Хатаке мольба. – Нет. Но мы возлагаем всю ответственность на тебя. Прошел лишь час после того, как Какаши перешел порог здания следственного комитета, а казалось, что он пробыл там несколько лет. В ушах остался звон, расплавляя их, как и тело, которое под солнечным теплом отслаивалось в поту. Не было сил возвращаться домой, чтобы переодеться, и даже снять жилет. Он не мог понять, было ли решение приходить к Генме ошибочным или, напротив, единственно верным. Теперь появилось некоторое отчаяние, сомнения и вместе с ними решимость помочь другу. Что бы там ни было, что бы не произошло, Какаши снимет дзюцу и вернет все на круги своя. План в голове продуман. Осталось его воплотить. Какаши сверился по солнцу и залегающим теням и определил, что время подходит к обеду. Сейчас Сакура должна выйти из госпиталя и направиться в сторону ближайшего общепита, где закажет себе второе блюдо, которое съест только ради последующих сладостей. Она любила сладости. Вот только стеснялась показывать это на виду у всех. Возможно, Ино в свое время ее пристыдила, указывая на калорийность и вред. Какаши волновало это в последнюю очередь. Прежде всего его привлекало ее умиление, когда она пробовала кусочки моти, или ловила ртом ложку ванильного мороженого. Со стороны его наблюдения показались бы очень странными, довольно извращенными, поэтому Какаши старался не показываться людям. Находился в тени ближайшего дерева, или терялся в бесчисленной толпе гуляющих гражданских. С одной стороны, хотелось подойти и провести время вместе. С другой – так он признает факт, что следит за ней, ищет встречи. Что он испытывает к ней нечто большее, чем просто наставнические чувства. Это бы ее точно испугало. А как иначе? Пока Сакура ждет свою единственную любовь, за ее сердце уже начал охоту другой, более взрослый, известный специфическими вкусами в литературе, старый сенсей. Когда Какаши пролистывает это в голове, ему становиться противно от себя. Он пробовал забывать. Пробовал отрицать. Пробовал скрывать. Но воспоминания снова и снова приходили к нему. Осознание резало больнее тупого ножа в самые неподходящие моменты. Какаши не мог справиться. В одиночестве его пожирала давно знакомая тоска, о которой он успел забыть за два дня близости с розоволосой ученицей, к которой давно начал испытывать неправильные, пугающие чувства. Правда обстоятельства были совсем не подходящие. Война. Они наконец-то были вместе, но они сражались. Сражались плечом к плечу. Какаши чувствовал единство с ней. Даже некоторую взаимность. Хотя позже списывал все на свои домыслы и веру в то, чего на самом деле нет, и он лишь мечтает об этом. Сакура ждала свою единственную любовь. Нукенина, обещавшего защищать Коноху извне. Последнего представителя клана, который в один день обязательно заявится в деревню и заберет Сакуру в свое бесконечное путешествие. И она пойдет. Уйдет из жизни Какаши навсегда. И он больше никогда не сможет наблюдать, как ее губы вытягиваются в трубочку, когда она пробует очередной десерт. Как сверкают ее глаза, когда она что-то увлеченно рассказывает. Как робко на лице появляется улыбка от случайных встреч. Эта миссия – шанс на сближение, который Какаши никогда не будет реализовывать. Она влюблена в другого. Своими признаниями серовласый сделает ей лишь больно. Потому он просто продолжит наблюдать за ней. За его Сакурой. За его маленькой, неуравновешенной и влюбленной, увы не в него, девушкой. Как по расписанию, Сакура проходила поперек сада, быстро семеня ногами. Какаши сидел на раскидистой ветке дерева, делая вид, что увлеченно читает книгу, а на деле, украдкой смотрит в окно столовой, откуда видно вазочку с ванильным мороженым и розовые пряди. Когда она рядом, Какаши чувствовал себя спокойнее. Необъяснимое внутреннее чувство, обволакивало тело теплом и трепетом, распространяющихся от груди. И дышать становилось легче. И голова постепенно проходила. Через двадцать минут Сакура поспешила обратно в госпиталь, по пути стягивая розовые волосы в хвост. Как только она скрылась за поворотом, Какаши спустился с дерева. Самочувствие вернулось в норму. Сакура действовала на него как лекарство. Психосоматическое лекарство. Но ему этого было достаточно. К резиденции он подошел в предзакатном часу. В это время солнце приятно ложилось на крыши домов и кроны деревьев. У Какаши определенно было хорошее, даже окрыленное, предчувствие. Теперь все зависело от него. И он был в силах разрешить проблемы деревни, проблемы друга, будто бы даже свои собственные. Его голову полностью поглотила уверенность. Возможно, так на него влияло предвкушение совместной миссии с Сакурой. Или представления того, что Генма встретит его в здравом уме. Или то, что Коноха, благодаря его успешной миссии, снова придет в движение. А, может, все вместе. В кабинете хокаге его решимость заметно отличалась от настроя Цунаде. Та сидела спиной к двери, смотрела на постепенно снижающееся солнце. Его оранжевые лучи проникали через незашторенное окно. Какаши заметил на столе Пятой неполную бутылку спиртного. Молчание затягивалось. Сенджу не спешила оборачиваться, даже когда Хатаке уже начал излагать детали плана. В середине речи она повернулась, все еще держа опущенной голову, но жестом руки приказала ему остановиться. Цунаде посмотрела опухшими пустыми глазами на Какаши. Последний понял, что это не из-за алкоголя. Пятая долго плакала. – Мне пришло письмо из… – безжизненным, немного надтреснутым голосом начала она. – Из… – Цунаде с трудом выдавливала из себя слова. Ей пришлось опустить голову и глубоко вобрать кислород. – Миссия отменяется. – Последняя фраза прозвучала твердо. – Моя ставка выиграла. – со злостью и некоторой обидой констатировала Пятая. Какаши равнодушно посмотрел на Цунаде, немного приподняв бровь. – С каких пор вы верите в приметы? В секунду он увидел в режущих болью и страхом глазах хокаге причину ее суеверности. Какаши успел почувствовать вину за свой неуместный вопрос с очевидным и горьким ответом. – Но мы должны найти генинов, – без особых колебаний настаивал он. – Возможно, ставка сыграла на их безопасность. И если мы не выдвинемся завтра, с ними, действительно, что-то может произойти. Дети не должны погибать в одиночестве. Особенно не должны быть покинуты единственными, кто может им помочь. Особенно, когда решение об этом зависит только от удачного расклада. Это будет бесчеловечно. Цунаде слушала его, не решаясь взглянуть в глаза. Хатаке откровенно ее унижает, осуждает. Но вместе с этим она понимала, что мужчина прав. Борясь с самой собой, она с силой сжимала кулаки. Перед тем, как произнести последние слова, она прикрыла глаза. Брови исказились в гримасе боли и полном ощущении, что снова делает неправильный шаг: – Только попробуй вернуться без детей и двух наиполезнейших шиноби Конохи. Какаши лишь кивнул, а потом покинул кабинет хокаге, оставив обессиленную Пятую продолжать вглядываться в уходящий оранжевый шар.