Убийство на острове

      Мы отправились на причал. Море слегка успокоилось, но все равно выглядело величественным и опасным. Воды казались буро-лиловыми, а пенные гребни волн выносили на берег раковины и водоросли.       К берегу подходила лодка. Я еще издалека узнал двух новых знакомцев: прямодушного лодочника Годфри и садовника-бандита Ли-Саута. Впрочем, сейчас последний выглядел вполне прилично. Наверное, для путешествия в деревню надел все самое лучшее.       Мистер Годфри помахал нам еще с воды, а мистер Ли спрыгнул прямо в воду и помог своему приятелю вытянуть лодку на берег.       Пуаро приподнял шляпу, угостил обоих своими дорогими папиросами и осведомился:       — Есть ли результаты, господа?       Мистер Ли ухмыльнулся, а я отметил, что он даже побрился — и от этого стал выглядеть лет на пять моложе.       — Вы и в самом деле удивительный человек, мосье Пуаро, — проговорил мистер Ли. — Мы с вами всего пару раз поговорили, а стоило вам попросить — и я сам, своими ногами, пришел в участок бобби. Но записку привез. Все вышло, как вы сказали.       Пока Пуаро разворачивал типичный безликий конверт для вещественных доказательств, я, сгорая от любопытства, спросил:       — А что сказал Пуаро?       Мистер Ли вопросительно поглядел на моего друга, но тот только небрежным взмахом руки дал добро, и мистер Ли объяснил:       — Велел мне отправиться в деревню к констеблю. Хоу, так его зовут. Сначала он, как меня увидел, сразу чуть ли не в наручники! И давит: мол, совесть замучила, не с признанием ли пришел? А я ему вежливо, как мосье Пуаро научил, и говорю: «Уважаемый констебль, никаких грехов за плечами не имею, могу и в камере посидеть, мне не жалко». Он сразу скис и нормально спросил, а чего тогда мне надо? И я объяснил, что мосье Пуаро нужна сте-но-гра-фия допроса. Он мне: «А вдруг прочтешь?». А я ему: «Да я и газеты с трудом читаю». В общем, он поразмыслил, бумаги в конверт сложил... А на бумаге — китайская грамота! Я его спрашиваю, это что, и есть китайский? А он только рассмеялся и конверт заклеил.       — Самое главное здесь — не стенография, а это, — Пуаро протянул мне записку, торопливо нацарапанную на обратной стороне старого рапорта.       Я немедленно вгляделся в строки.       «Мистер Пуаро! — гласила записка. — Допрос мистера Стенвилла велся до поздней ночи, а сегодня с раннего утра, несмотря на то, что я набрался смелости и напомнил инспектору о незаконности ночных допросов без веских причин. Однако мистер Джепп уверен, что это лучшая тактика для того, чтобы поймать преступника на лжи.       Если мистер Стенвилл невиновен, я не знаю, как буду потом смотреть ему в глаза, потому что, позволю себе заметить, мистер Джепп был беспощаден. И если это лучшая тактика, чтобы поймать кого-то на лжи, то я все больше склоняюсь к мысли, что показания мистера Стенвилла чистосердечны. Он ни разу не сбился и не путался, однако категорически отказывается объяснить причины, побудившие его к тем или иным поступкам. И чем жарче разгорался охотничий азарт инспектора, тем больше я убеждался в том, что такой продуманный преступник обязательно бы заготовил себе объяснения на все случаи жизни.       Дело передано в Скотланд-Ярд, и я не имею возможности судить и оценивать, однако если вы интересуетесь моим мнением, то мне все больше кажется, что его тайны, в чем бы они ни заключались, не относятся к убийству.       К мистеру Стенвиллу прибыл секретарь семейства, и допрос был временно прекращен. На свидание обвиняемому полагается не более получаса, но в отсутствии мистера Джеппа я решил закрыть глаза на то, что мистер Стенджерсон сидит тут уже почти час. Это будет только справедливо.       P.S. Прислать в качестве курьера уголовного преступника — это бельгийский юмор?»       — А у него острый язык, — одобрительно хмыкнул Пуаро. — Мы нашли союзника в рядах полиции, но было бы неплохо найти еще и настоящего убийцу. А что в гостинице, мистер Ли?       — Все сделал, — садовник обернулся на товарища. — Точнее, это Годфри сделал. У него лучше язык подвешен, и он тут всех знает.       Лодочник вкусно пыхнул папироской и довольно проговорил:       — А чего б не поболтать? Да и портье за шиллинг, что вы дали, сразу сговорчивый сделался. Все без обмана: живет там в седьмом нумере какой-то О’Райан, еще до Дня Всех Святых въехал. В прошлом году, значится. Весной на три недели уезжал, так за нумер заплатил, чтоб никто не увел. Портье говорит, приличный господин — каждую неделю по кроне дает, чтобы только если звонок, так в любое время сразу позвали, хоть бы и ночью. А звонит-то ему по большей части какая-то девица!       Это несколько не вязалось с моим представлением о разбойнике-ирландце, который уже сложился в моей голове. До Дня Всех Святых — это, получается, почти год. Образ гнусного типа, сорвавшего цветок невинности лишь для того, чтобы унизить и растоптать, как-то померк. По крайней мере, этот О’Райан упрямый. Впрочем, чего ждать от ирландца?       — А месье Роузберри? — спросил Пуаро.       — Еще раньше въехал, — довольно сообщил Годфри. — Прошлым летом. Портье сказал, чудак. Сначала, сказал, носу из нумера не совал. На почту только шастал и по телефону звонил. А потом, видно, что-то нашел — и, наоборот, в нумере не застать стало. Я вам все как есть передаю, как вы говорили, мистер Пойро. А от себя добавлю, что ясно, чего он нашел — могилы эти древние у нас на острове.       — А мое письмо?       — Передал в лучшем виде, — лучился самодовольством лодочник. — Велел ему сразу после нашего ухода отдать. За шиллинг-то кто ж откажется?       — Отлично, — Пуаро явно был доволен. — А что в деревне говорят?       Мистер Ли тяжело вздохнул:       — Всякое говорят. Зеленщик, например, уверен, что мистер Ричард и есть убийца. И молочник, и этот Андерсон из нитяной лавки тоже. Но я вам так скажу, это оттого, что они мистера Ричарда совсем не знают. Он не очень общительный, в деревню не любит заглядывать. А вот мясник и даже викарий уверены, что мистер Ричард невиновен, потому что думают, что это я. Мясник мне даже вслед плюнул. И только Джон из табачной лавки сказал, что опять бобби тех винят, кто им не нравится, а настоящего убийцу и искать не будут. Вот там мы подольше поболтали обо всяком...       — Хорошо, что вы нам это задание дали, — добавил Годфри. — А то Джеймс тут сидит, как сыч. А так хоть выбрался, подышал.       — Первый раз за год выбрался, — угрюмо проговорил мистер Ли. — Так вот больше ни за что не поеду. Я и теперь только ради мистера Ричарда. Видеть не хочу эти мерзкие рожи.       Пуаро вежливо поклонился и абсолютно серьезно проговорил:       — Возможно, со временем вы перемените мнение. Однако сейчас я хочу сказать вам большое спасибо за содействие.       — Да что спасибо, — мистер Ли неловко отвернулся. — Главное — дело.       — Дело скоро получит продолжение, благодаря вашим действиям, — кивнул Пуаро. — А пока — позвольте откланяться.       Двое приятелей направились в сторожку, а Пуаро задумчиво поглядел на море. Я думал, он захочет вернуться в особняк, но он стоял и стоял, глядя вдаль... До тех пор, пока на воде не появилась еще одна лодка.       Мне понадобилось не больше минуты, чтобы понять, что произошло. Пуаро зачем-то попросил мистера Роузберри прибыть сюда, на остров — и не сомневался, что тот прибудет. Что он ему такое написал?       И уже через четверть часа я смог с удовольствием убедиться в верности собственного вывода. Мистер Роузберри, собственной персоной, причалил рядом с лодкой Годфри и спрыгнул на берег. Но Боже мой, какой вид он имел! Шляпа сидит криво, пуговицы пальто застегнуты через одну, на шее — ни шарфа, ни галстука... Но больше всего поражало лицо — оно было похоже на гипсовую маску. Жесткое, неподвижное и такое же бледное.       — Месье Роузберри? — вежливо поприветствовал его мой друг. — Или вам больше по душе другое имя?       Какое еще другое имя? Я навострил уши. На этом острове живут меньше двадцати человек, и уже третий из них живет под чужим именем? Неслыханно!       И еще больше поразил меня ответ мистера Роузберри. Он очень сдержанно поклонился, кого-то мне напомнив, и холодно спросил:       — Сколько вы хотите за молчание, мистер Пуаро?       Я не посмел спрашивать, что все это значит, а мой друг только многозначительно склонил голову набок. Казалось, он не услышал угрожающих ноток, только испытывал любопытство — подобно любопытству энтомолога при виде новой бабочки.       — Не молчите, мистер, — выдохнул мистер Роузберри и грозно свел брови. — Вы — частный сыщик, не так ли? Значит, имеете свою цену.       — Моя цена не всем по карману, — с достоинством отозвался мой друг.       — Ничего, это будет моя проблема, — усмехнулся мистер Роузберри. — Так сколько?       — Истина, — спокойно ответил Пуаро. — Если вы думаете, что меня нанял кто-то из семьи Стенвилл, то вы ошибаетесь. Убийца — кем бы он ни был — знал, кто я. Убийца бросил мне вызов. Что ж, несмотря на то, что место и оружие выбирал не я, я этот вызов принял. И потому меня интересует только истина. Если вы поможете мне ее установить, ваша тайна останется тайной для всех, кроме меня и Гастингса.       Мистер Роузберри тяжело вздохнул. Не сказать, что оттаял, но лицо слегка смягчилось, и он кивнул:       — Что ж, наша деятельность чем-то схожа. Я нахожу предметы неясного назначения — изъеденные временем, полуразрушенные — и по ним пытаюсь понять, чем они были ценны? Кто сохранил их? Как жил и как умер их владелец? Разница только в том, что мне никто об этом не расскажет.       — Я не любитель собирать вещи, — парировал Пуаро. — Я как раз собираю то эфемерное, чего вам, как археологу, не добиться — мнения. Однако же, позволю себе заметить, вас трудно назвать археологом. Документы, которые вы показали мадам Стенвилл — подделка?       И тут я увидел, как мистер Роузберри улыбается. Он удивительно сохранял достоинство!       — Вовсе нет, — ответил он. — Все документы, что я показывал миссис Стенвилл — подлинные. Разница только в том, что она, женщина, несомненно, умная и достойная, в свое время получила классическое женское образование: то есть умела петь, музицировать, отличать Микеланджело от да Винчи, вести хозяйство и поддерживать мужа. От мира науки она была далека, и ей вполне хватило нескольких одобрительных писем и удостоверения участника пары семинаров. Известные ученые мужи отзывались обо мне хорошо, а большее ей было неинтересно.       Пуаро явно ждал чего-то еще, и мистер Роузберри снова вздохнул:       — Если вы хотите поговорить, то нам не стоит стоять на ветру. Пойдемте в беседку? Там можно присесть, и все-таки меньше дует.       — Как вам будет угодно, — кивнул Пуаро.       И мы пошли. Я ломал голову, пытаясь понять, что известно моего другу, но головоломка не складывалась. Зачем нужно было выдавать себя за ученого-историка, я не понимал. Ведь мистер Роузберри не получал никакой выгоды от этого, денег от миссис Стенвилл он не получал тоже. И потом, что за загадка с именем? Ведь не мог же этот фальшивый историк предъявить документы на одно имя, а назваться другим? А если имя совпадает, то чего ради он годами нарабатывал репутацию на фальшивое имя?       Мы расположились в беседке. Ярдах в двухсот от нас — за клумбами — возился мистер Бойл. Он увидел нас, помахал рукой, но не приблизился, а отвернулся и продолжил с усилием устанавливать треногу. Кажется, на сей раз его целью была сторожка садовника, потому что никаких других достойных внимания объектов перед фотокамерой я не видел. Но мистер Бойл в любом случае был достаточно далеко, чтобы услышать негромкий разговор, а потому никто из нас не обеспокоился его присутствием.       Мистера Роузберри явно волновало что-то другое. Оказавшись внутри увитой плющом беседки, он не сел, а посмотрел на особняк Стенвиллов долгим тоскливым взглядом. Я тоже не садился, не понимая, чего ожидать. Пуаро тоже стоял, а потом окликнул мистера Роузберри:       — Прошу вас, присаживайтесь, месье Стенвилл.       Стенвилл? Я вздрогнул не меньше, чем сам мистер Роузберри. Стенвилл?!       Однако мистер Роузберри оказался крепче, чем я, потому что почти спокойно возразил:       — Не называйте меня так, мистер Пуаро. Я никогда не носил этого имени, и не имею на него права. Справедливости ради, замечу, что имени матери я тоже не носил. Это же был позор, а потому мне дали имя скромного школьного учителя, который был столь любезен и так нуждался, что согласился признать ребенка своим, хотя вряд ли знал толком, откуда берутся его ученики.       Но он сел и посмотрел снизу вверх выжидательно:       — Что вы хотите от меня услышать, мистер Пуаро, если и сами докопались до этой грязной истории? И как, хотел бы я знать...       — Это было нетрудно, — заметил Пуаро и сел напротив. Я, полностью огорошенный, уселся рядом с ним, но мог пока только слушать. — Вы сами сказали, что были рождены знатной женщиной вне брака. Впрочем, я и раньше предполагал нечто подобное. В вас видна порода, чувство собственного достоинства. Но как вы могли быть связаны? И тут мне на помощь пришел случай. Когда вы, измучившись от неведения, отправились к полицейскому констеблю с просьбой вас допросить, я увидел вас сверху — и был поражен. В гневе вы хмурились — и фамильное сходство проявилось столь ярко, что я мог только удивляться, как не заметил этого раньше, ведь все мужчины рода Стенвилл похожи друг на друга. И месье Ричард, и месье Филипп, и, разумеется, сам месье Реджинальд, фотокарточку которого я имел возможность рассмотреть в кабинете мадам. Позже я узнал, что вам тридцать четыре года. Мне продолжать?       — Пожалуй, — хрипло проговорил мистер Роузберри.       Пуаро кивнул:       — Я телефонировал своей помощнице и попросил выяснить, не было ли чего-то, связанного с месье Реджинальдом Стенвиллом, в светской хронике тридцать пять лет назад.       — Не продолжайте, — мистер Роузберри опустил голову. — Довольно. Я вовсе не осуждаю свою мать. За свою беспечность она была наказана сполна — и даже больше того. Она безумно любила меня. Нашу жизнь нельзя было назвать легкой, мистер Пуаро. Мои бабушка и дедушка, которых я в сознательном возрасте видел всего один раз, содержали и мою мать, и меня. Но они предпочли похоронить семейный позор в небольшом городке Уэльса, где я рос и учился. О маме словно забыли, как будто ее не было. Какое-то время нам с мамой хватало друг друга, но позже... Позже, когда я перешел в тот возраст, что считается трудным, я был несправедлив к ней. Я считал, что она скрывает от меня правду об отце, и кричал на нее. Позже я понял, что это неважно. Кто бы ни был мой отец, он ведь тоже не захотел меня знать... Я заинтересовался историей, стал выбираться в Лондон — в библиотеки, музеи. Это съедало приличную часть содержания, но мама часто повторяла, что самое главное — быть счастливым. Когда умер мой дед, он оставил маме дом, в котором я прожил всю жизнь, и небольшой капитал, который позволял худо-бедно жить на доходы. Моя бабушка, должно быть, до сих пор жива, я не слышал о ее смерти, но когда... Когда мамы не стало, она не приехала даже на похороны.       Он сгорбился. Пуаро довольно долго молчал, а потом спросил — с сочувствием:       — Это случилось давно?       — Давно, недавно... — мистер Роузберри пожал плечами. — Два года назад. Мама была больна, она знала, что ей осталось недолго — и она рассказала мне все. Что я — сын лорда Стенвилла. Она считала, что меня это волнует, ведь я по юношеству изводил ее вопросами. Она не велела винить отца... По ее словам, это была яркая влюбленность — из тех, которые быстро вспыхивают и быстро угасают. Не знаю, сам я, наверное, никогда не был влюблен. Как будто чувствовал все это — и воспитывал в себе то, что никогда бы не заставило меня совершить ту же ошибку. И вот теперь представьте, мистер Пуаро... Не подумайте, что я жалуюсь, но просто представьте, в каком я оказался положении. Я остался один. Совсем один, у меня не было никого. На похоронах был только я, несколько соседей и викарий, который оказался столь добр, что пригласил меня в свой дом: выпить бренди на светлую память и поговорить. И я рассказал ему все, а он в ответ посоветовал мне уехать в Лондон.       — И вы уехали? — спросил я, потому что все молчали.       — Да, я уехал, — он перевел тяжелый взгляд на меня. — Я продал этот проклятый дом, в котором навеки поселилось чувство вины, ее и мое. Купил крошечную квартирку в Лондоне, и мне бы всего хватало, но с тех пор меня изводила мысль увидеть отца. Я хотел посмотреть на него — на человека, который, по словам моей матери, был так же коротко и горячо влюблен. Только цена была разной. Мама прожила всю жизнь изгнанницей, принимая снисходительность за заботу. А мой отец имел семью, уважение, деньги... Он занимался благотворительной деятельностью, и им восхищались... Хорошо, что тогда я не придумал, как можно на него выйти. Не знаю, что бы я ему наговорил. А потом... Потом я прочел о скандале, произошедшем на приеме в доме каких-то Майерсов. Даже фамилию запомнил! Там говорилось, что мисс Вайолет Стенвилл при всех ударила лорда Майерса. И тогда я подумал, что у меня есть не только отец. У меня есть братья и сестры... В газете говорилось что-то об остальных. И у меня появилась цель. Я решил во что бы то ни стало познакомиться со своей семьей. Не тех, кто меня когда-то отверг, а тех, кто, возможно, не стал бы судить.       Мой друг вдруг вмешался — этим своим удивительно успокаивающим тоном, который действовал едва ли не магнетически:       — Не судите и вы, месье Роузберри, — проговорил Пуаро. — Скажите, вы читали светскую хронику тех лет?       — Нет, — мистер Роузберри резко дернул плечом. — Мерзость! Мне хватило слов матери. Она об этом знала больше, чем газетные писаки.       — А зря, — кротко пожурил его мой друг. — Никогда нельзя отказываться от разных мнений, иначе вы рискуете создать себе неверное впечатление. Ваша мать наверняка пронесла сквозь жизнь глубокую обиду, даже если пыталась простить и научить этому вас. Это ранило ее, она не зря, уже готовясь предстать перед Высшим Судом, так просила вас не держать зла. А причина проста: ваш отец не знал о том, что вы существуете.       — Чушь! — резко бросил мистер Роузберри. — Ведь маму сослали именно от позора!       — Именно, — кивнул Пуаро. — Я имел сомнительное удовольствие прослушать все заслуживающие относительного доверия статьи — и ни в одной из них ни слова не было о ребенке. Напротив, там говорилось только о том, что мистер Стенвилл был уличен в любовной связи с некой леди, чье имя в газетах не было освещено. Он проявил себя рыцарем — позволил всей журналистской братии изгаляться над собой в ехидных пасквилях, но не раскрыл имени возлюбленной. А родители леди Парр — ведь именно так звали вашу мать — увезли ее, чтобы избежать скандала. Легко представить, что произошло потом. За несколько месяцев стало очевидно, что скандал неизбежен, если положение леди раскроется — и ей и вам заодно устроили ту жизнь, о которой вы теперь вспоминаете с такой нежностью и ненавистью.       — Эти Парр! — мистер Роузберри поморщился. — Они — лорд и леди — как-то приехали к нам на обед. Мама заранее одела меня в лучший костюм. По десять раз спрашивала, помню ли я, какой вилкой есть и как улыбаться! А они... Лорд Парр, мой дедушка, еще был снисходителен. Он даже спросил у леди, не пора ли перевезти нас с мамой в загородную резиденцию Парр, ведь там много лучше, и у меня есть дядюшки и кузены... Но леди Парр сказала, что этого не будет никогда — по крайней мере, пока жив бастард. То есть я. После этого мама сказала, что ей нездоровится, а мне пора спать.       — Но почему было не поженить их? — спросил я — мне действительно было непонятно. — Я имею в виду, лорда Стенвилла и молодую леди Парр?       Пуаро пожал плечами:       — Тут мы вступаем в область догадок, мой друг. Я полагаю, что родители леди Парр надеялись на удачную партию для нее — вполне определенную партию. И вполне вероятно, она даже не имела ничего против будущего мужа, но без оглядки влюбилась, а когда ее увезли, чтобы переждать скандал, обнаружила, что носит ребенка и не смогла от него отказаться.       — А вы не можете это узнать? — вдруг умоляюще спросил мистер Роузберри.       — Я попробую, — проговорил мой друг. — К такой даме, как леди Парр-самая-старшая, нельзя легко подступиться и по телефону выяснить столь пикантные сведения. Но я помогу вам, если вы поможете мне. Расскажите мне все — даже самое страшное — что вы знаете о своих братьях и сестрах. Вы ведь знаете немало, не так ли? Вы наблюдали за ними...       — Я люблю их, — просто проговорил мистер Роузберри. — Надо же кого-то любить? Я люблю их за то, что они — не такие, как моя родня с другой стороны. Они совсем не идеальные лорды и леди. Но я, наверное, знаю не так уж много. Вы ведь не причините им... беспокойства?       Я улыбнулся. Кажется, в чем-то мистер Роузберри остался столь же наивным, как и был прежде. У него был ум, решительность, смелость и честность, но не было мудрости — той самой, что была у моего друга.       — Разумеется, я не раскрою ни им вашего секрета, ни их секретов — всем остальным, — мягко заверил Пуаро. — Да я и уже знаю не так уж мало. Но, как вы уже могли заметить, чем больше мнений слышишь, тем проще отделить правду от лжи.       — Хорошо, — мистер Роузберри посмотрел на особняк и улыбнулся. — Я... Я не застал лорда Реджинальда Стенвилла в живых. У меня было не так уж много денег, и мне пришлось затянуть пояс, чтобы прибыть сюда и какое-то время не беспокоиться о доходах. Я приехал в деревню в начале прошлого лета. Наводил справки, наблюдал... Я сказал вам, что много времени проводил в исследованиях местности... Это ложь. На самом деле я внимательно изучал существующие исследования в этих местах, чтобы не ударить в грязь лицом, когда мне будут задавать вопросы. Мой отец общался в том числе и с учеными, и мне пришлось приложить усилия, чтобы научиться хотя бы казаться им, ведь я не мог небрежно помахать пачкой публикаций! Кроме того, немало времени у меня ушло на то, чтобы разузнать о жильцах особняка на острове. Вы, наверное, знаете, как это: то слышишь одно, то другое, а ошибиться нельзя. И когда я счел, что готов — даже купил роскошную кожаную папку для документов, которая была мне не слишком по карману... Вдруг в деревню пришла весть о том, что лорд Стенвилл скоропостижно скончался. Не знаю, что я чувствовал в тот момент. Я не мог поверить, что он... И именно тогда, когда я уже запланировал свой визит! Несколько месяцев я не мог избавиться от странного и гнетущего чувства, что его смерть — моя вина. Что он жил ровно до тех пор, пока я не принял решение. Но позже я понял, что это было одно из тех самых чудовищных совпадений, которые иногда попадаются в истории. Знаете, мистер Пуаро, порой мы — сейчас, в двадцатом веке — узнаем о событиях тысячелетней давности только из-за того, что тогда, тысячу лет назад, случилось что-то. Таковой была моя первая находка в Уэльсе. Я нашел разбитый глиняный горшок с каким-то мусором — осколки, черепки, бусины. Но по юношеству мне это казалось сокровищем — и я заинтересовался историей. А позже узнал, что это и было сокровище. Среди бусин был старый янтарь. Школьный учитель — мой якобы отец — сказал, что этим бусинам около трехсот лет. Надо думать, когда пришел Кромвель, какой-то небогатый парень из Уэльса зарыл все, что у него было ценного, под ивой... И не сумел вернуться. А я нашел! Находки были в ужасном состоянии, их подмыло водой, и я на них наступил во время купания. Но это повлияло на мою жизнь. А когда умер лорд Стенвилл, я понял, что мне нельзя отступаться. Тем более нельзя отступаться! Мой отец был мертв, но мои братья и сестры живы. Я выждал приличествующее время — и отправился к леди Стенвилл.       Мне не впервой было слышать исповеди, но мистер Роузберри даже о печальных вещах говорил как-то... светло, и я невольно улыбнулся.       — Миссис Стенвилл приняла меня сердечно... — тут мистер Роузберри запнулся. — Вообще-то я уже видел ее — в церкви, на церемонии прощания. Я не видел своего отца живым, но не смог не прийти, чтобы посмотреть на него — в этом мире. Впрочем, мне ничего это не дало. Он не был похож на ту фотографию, что была у мамы... О чем я? А, миссис Стенвилл. Я не испытывал к ней ничего — ни хорошего, ни дурного. Я полагаю, что она не знала о том, что у моего отца уже был ребенок. Он бы вряд ли ей об этом сказал — настолько честной и правильной она была. А если вы говорите, что он и не знал... В общем, я познакомился с ней и сразу проникся симпатией. Ее дети любили ее — так же, как я любил свою маму. Мы жили бедно, а они были богачами, но они любили ее.       Пуаро вытащил портсигар, и мистер Роузберри сразу потянулся к карману. Он достал оттуда тонкий листок папиросной бумаги, табак — и ловко скрутил трубочку. Я не выдержал:       — Почему самокрутки? — спросил я. — Вы курите, как...       Пуаро возмущенно зацокал, а я только виновато понурился. Ну да, вмешался в поток воспоминаний... Но это было выше моих сил!       Однако мистер Роузберри, который уже, видимо, настроился на откровенность, спокойно ответил:       — В нашем с мамой доме нас жило всего четверо: я; мама; Белла — кухарка и горничная; и Саймон — печник, сторож и... И тот, кто заменил мне отца. Он научил меня ловить рыбу, давать сдачи и курить.       — Почему же тогда вы продали дом? — вдруг спросил Пуаро.       — Потому что Саймон давно умер, — ответил мистер Роузберри и довольно нервно прикурил. — Ему было... Мне тогда казалось, лет сто. На самом деле, думаю, около шестидесяти, но жизнь у нас у всех легкой не была.       Они курили, а я пристыженно молчал. Не знал, как снова вызвать мистера Роузберри на рассказ о прошлом, однако тот справился и сам:       — После знакомства с миссис Стенвилл я познакомился и с ее детьми. Они тоже приняли меня благожелательно и с интересом. Я отмечал, что мы похожи — по-разному, а они вряд ли это замечали. Кажется, они думали, что я начну доставать открытия, как кроликов из шляпы. Этого не произошло — и постепенно они потеряли ко мне интерес. Но мне это и не было нужно. Мне хотелось заинтересовать их собой, по-настоящему, а не какой-то сенсацией. Я немного общался с мистером Ричардом... Он часто с мистером Стенджерсоном проводит время на старом пляже. Хотелось бы мне иметь такого друга — с которым можно просто сидеть и молчать обо всем. И мистер Филипп... Он провел на этом острове все детство и очень любит его. Мисс Мэри... Это был единственный раз, когда я пожалел, что она — моя сестра. Я не умею влюбляться, но влюбился — и до сих пор влюблен — в ее решительность и честность. Наверное, мы еще можем подружиться... Последнее время мне кажется, что ее что-то огорчает. Наверное, это из-за ее дел в Лондоне. Раньше она туда ездила с надеждой, а теперь возвращается каждый раз мрачнее некуда. А мисс Вайолет... Мистер Пуаро, вы точно никому не расскажете?       — Обещаю, — заверил мой друг. — Я не расскажу больше, чем нужно.       — Мисс Вайолет влюблена в одного такого малого из деревни, — ляпнул мистер Роузберри. — Странный малый.       — Чем же странный? — опять не выдержал я. — Рыжий?       — Почему рыжий? — озадачился мистер Роузберри. — Брюнет. Может, не жгучий, как итальянец, но все же брюнет. А странный он уже тем, что такие парни, на мой взгляд, в гостиницах не живут. Он деловой. В гостинице то и дело кому-то звонит. Как-то раз я хотел позвонить миссис Стенвилл, а мне портье отказал. Мол, один господин ждет звонка, незачем занимать телефон.       — Может быть, мадемуазель Вайолет? — спросил Пуаро.       — Ну да, это тоже, — мистер Роузберри слегка покраснел. — Но он не только с ней общается. Ему откуда-то издалека звонят. Иногда он так кричит! Наверное, связь плохая.       — А о чем кричит? — ляпнул я.       — Да знаете... Как-то не прислушивался, — пожал плечами мистер Роузберри. — Это неприлично. Но разговоры именно деловые. С мисс Вайолет он говорит совершенно по-другому — отодвигает телефон на самый край конторки и прикрывает мембрану рукой. Но я хотел сказать о том, что у этого малого тоже есть лодка. Я слышал, говорили, что на остров той ночью прибыл убийца... Но сам я думаю, что это был не убийца, а друг мисс Вайолет.       — А почему вы уверены, что он не убийца? — улыбнулся Пуаро.       — Да... — мистер Роузберри растерялся. — Зачем бы ему? Одет он довольно дорого...       — А если дело в том, что есть некое препятствие для женитьбы на мадемуазель Вайолет? — предположил мой друг.       — Глупости, — отрезал мистер Роузберри. — Мисс Вайолет бы ни за что не захотела выйти замуж за убийцу собственной матери. Вы не смотрите, что она такая... кокетливая. У нее, как и у мисс Мэри, что называется, есть характер.       — Ну что ж, — подвел итог Пуаро. — Пока мы только с упорством доказываем, кто не мог совершить преступление. Гораздо хуже обстоит с теми, кто мог. А что вы думаете, месье Роузберри, о месье Ричарде? Об обвинениях полиции?       — Это нелепо, — нервно откликнулся наш собеседник. — Хотя... Прошу вас, не выдавайте мои слова полиции, потому что они косвенно могут послужить доказательством... Однако я верю, что мистер Ричард ни при чем. Просто однажды я слышал разговор мистера Ричарда и мисс Мэри. Они говорили о завещании миссис Стенвилл. Их обоих волновал этот вопрос.       — Что же именно говорили? — сразу ухватился Пуаро.       — Подробностей не помню, — признался мистер Роузберри. — Они специально отошли подальше от дома, я думаю. И оба беспокоились о том, что их матримониальные планы — точнее, их отсутствие — могут повлиять на решение миссис Стенвилл.       — Они считали, что мадам может лишить их наследства? — спросил мой друг.       — Нет, они беспокоились о том, что в завещании брак может быть прописан в качестве обязательного условия получения наследства, — сообщил нам мистер Роузберри.       — Когда вы слышали этот разговор?       — Давно, — качнул головой наш собеседник. — Весной или даже зимой... Помню, я еще подумал, что кусты совсем голые, и меня могут увидеть, а это будет конфуз.       — Вы очень нам помогли, — мой друг даже протянул ему руку для пожатия. — Я помню о своем обещании, однако буду готов его выполнить только после окончания расследования. И я прошу вас не распространяться о нашем разговоре. Убийца не должен знать, что сам Эркюль Пуаро подозревает фальсификацию, иначе против месье Ричарда могут всплыть новые улики.       — Отправлюсь на раскопки тогда, — подумав, проговорил мистер Роузберри. — Пусть я не имею звания историка, в душе я — именно историк. Вы можете найти меня там.       Мы с Пуаро уже уходили, когда он вдруг позвал нас — вслед:       — Скажите, мистер Пуаро, вы верите в проклятия?       Мой друг обернулся и мягко ответил:       — Смотря что считать проклятием.       — Я не могу... — мистер Роузберри громко сглотнул и через силу произнес: — Мне кажется, что я приношу несчастья каждому, кто дорог мне. Первой поплатилась моя мать. Кто следующий?       — Наше проклятие лишь в том, что мы считаем себя умнее Бога, — ответил ему Пуаро и приподнял шляпу. — Не попадитесь на эту удочку.       Мы шагали по саду в молчании. Я покосился в сторону полей для гольфа и горько вздохнул. Какими приятными и легкими были мои мысли всего лишь три дня назад! А сейчас над этим островом разбушевалась стихия похуже шторма. Пуаро прав: кто-то счел себя умнее Бога, кто-то счел, что вправе решать, кому жить, а кому нет.       — Куда мы идем? — я спохватился только тогда, когда мы уже подходили к дому.       — Задать один вопрос мадемуазель Мэри, — невозмутимо отозвался мой друг.