Лучше звоните Томе

Тома просыпается от мерного шума чайника над головой и терпкого кофейного запаха, и его первой мыслью становится: почему грабитель забрался в его комнату и решил сначала заварить себе чашечку кофе? А потом он вспоминает. И рывком садится на кровати. Аято, который в одних трусах и футболке сидит за его столом и скроллит ленту в телефоне с таким невозмутимым видом, словно, пока Тома спал, он успел оформить себе прописку, косит в его сторону взгляд: — Разбудил? Я не хотел, прости… — Всё нормально, — Тома ерошит волосы, зевает и снова откидывается на подушку. Сон уже не идёт, но поваляться в кровати в его законный выходной, раз уж ему самому никуда не надо… — Уходишь? — Мне нужно морально подготовиться, прежде чем вылить на волосы половину банки с лаком. Там Казуха писал, приглашал собраться вечером, не хочешь? — На репетицию? — Нет, просто собраться, — Аято с хитрецой щурит взгляд. — Шинобу сказала, что разрешит выпить больше одной бутылки пива. Ей ещё даже нельзя пить, а она печётся о чьей-то печени… Тома медлит. Они пили вчера, и каждый раз в доме Казухи он почему-то неизменно натыкается на чью-нибудь трагичную предысторию… звучит не очень надёжно, но у него всё равно не было никаких планов. К тому же — Тома не признается в этом даже самому себе, но внутри него, оказывается, живёт этот маленький тёмный грешок — в голову лезут абсолютно неправильные мысли, когда он представляет, что отпустит Аято не к кому-нибудь, а к Казухе. Он становится ревнивой стервой-женой, какой ужас. — Ладно, поехали. Аято с усмешкой встаёт за своей чашкой кофе, оставляя Тому пялиться на его жилистые бёдра и греться в солнечных лучах под одеялом, насквозь пропитанным его запахом. Тома никогда не думал об этом, но, оказывается, у Аято есть собственный запах — что-то сладко-молочное, очень лёгкое и ненавязчивое. Тома зарывается под одеяло с носом, чтобы втянуть побольше, и высовывает только руки, чтобы проверить телефон. И тут же подскакивает. Блять! — Ты будешь кофе? — спрашивает Аято с кухни, но Тома, уже несущийся к ноутбуку, с трудом его слышит. В голове стучит самая настоящая паника. Он… совсем забыл про Горо. Аято прекрасно отвлёк его на остаток вечера, полностью затопив в себе и собственных намёках. Они легли спать абсолютно вымотанные, когда у Томы от малейшего движения дрожали бёдра, а на груди Аято не осталось ни одного участка кожи естественного цвета, неудивительно, что Тома вырубился почти моментально и без единой мысли в голове. Пока ноутбук подгружает текстовый редактор, Тома смотрит на время — восемь утра, господи, он должен успеть. И в бешеном темпе отписывает Горо свои извинения и что он «вот прямо сейчас, совсем замотался». Тома знает, что это просто дружеская помощь, он имеет право так не трястись… но он пообещал — а потом выбросил это из головы. — Так ты будешь кофе? — Аято суётся ему под нос. Тома боковым зрением замечает на его бедре дорожку к паху из его собственных засосов, но удовлетворения не чувствует, только какой-то детский стыд. — Что такое? — Горо, — односложно отвечает Тома. Давай, быстрее, грузись… — Я же обещал ему помочь, нужно на сегодня… Я совсем забыл, господи. Он не хочет звучать и вполовину так обвинительно и с намёком, как выходит на самом деле, но паника как-то отрезает чувство вины. Тома ведь живой чек-лист, если у него есть задача и дедлайн — он в лепёшку расшибётся, но сделает, а что с ним творит присутствие Аято под боком? Отвлекает и полностью заставляет терять голову. Но Аято не предъявляет и не тянет одеяло на себя. Просто вздыхает, как-то совсем целомудренно чмокает его в макушку и отходит с коротким: — Не буду мешать. Тома торопливо кивает, занятый только сканированием открытого текста. Лексика знакомая, проблем быть не должно. Он справится до одиннадцати. Потому что если нет — он выбросится из окна раньше, чем увидит укоризненный взгляд Горо, который из-за него вылетел из универа. Телефон коротко вибрирует. Тома косит взгляд, не зная, к чему готовиться — к завуалированному осуждению или открытым угрозам убийства. Горо: Вот это да, я уже и не надеялся А, всё-таки первый вариант. Тома с трудом перебарывает желание закрыть лицо руками и застонать в голос — какой же он придурок, его стыдом сейчас можно пользоваться вместо пресс-машины на заводе средних объёмов производства. Горо: Не накручивай себя, я ещё не вылетел Я начал сам, но можешь приехать — вдвоём пойдёт быстрее Горо не приказывает, а просит, и всё равно Тома лихорадочно стучит по клавиатуре. Тома: Дай мне полчаса И адрес И моментально подскакивает с места. Проносится мимо слегка озадаченного Аято в ванную, в рекордный срок смывает с себя все последствия наполовину бессонной ночи, а по дороге обратно выхватывает у Аято чашку кофе, чтобы сделать глоток. Кажется, это будет весь его завтрак. — Ты… — нерешительно тянет Аято, наблюдая за тем, как Тома прыгает по комнате в одной штанине. В другой ситуации он бы уже фыркал от смеха, но здесь продолжает сохранять какой-то виноватый вид. — Я к Горо, — сообщает Тома отрывисто. — Оставь ключи от комнаты внизу, я заберу, как приеду… — врезается мизинцем в угол кровати и стонет от боли. И это не беря в расчёт до сих пор ноющие бёдра. Он-то малодушно надеялся, что у него будет время полюбоваться на Аято, который запаковывает себя в свой официально-деловой костюм, заботливым парнем завязать ему галстук и всё-таки выведать, куда он вообще собрался… Но в итоге Тома сплошным комком нервов хватает с собой ноутбук и вылетает из комнаты раньше, чем Аято успевает хотя бы сказать ему растерянное: «До вечера?» Конференция у Горо, оказывается, проходит в родном корпусе Аято — там огромный зал, кафедра, оборудование и проектор. Тома бывал там всего раз, на какой-то выездной лекции профессора из ООН, и он даже предположить не может, как Горо, который лишний раз без поддержки Кокоми старается не открывать рот, собрался там выступать. Впрочем, вид Горо на газоне — трясущиеся конечности, зелёное лицо и две пустые бутылки воды — говорит сам за себя. Тома аккуратно присаживается рядом, треплет его за плечо, потому что на его появление Горо никак не реагирует, и максимально виновато тянет: — Я в метро успел перевести страницу… Ты как? — Готов спрятаться в отсеке для перевозки животных на ближайшем самолёте до Сингапура, — нервно смеётся Горо. Тома впервые в жизни видит его таким напуганным — это Мико-сенсей так на него действует или необходимость публично выступать? — Только ты ещё не нервируй, как собачка на меня смотришь. Я в принципе не рассчитывал на помощь. Тома промаргивается. Пора заводить список неприятных ассоциаций с собаками от рандомных людей и заставлять каждого платить по фунту за штуку. — Я всё равно… — пытается сказать он, но Горо только отфыркивается: — Святая простота, Тома, я же знаю про твой загруз. Просто… теперь ты имеешь право попросить у меня что-нибудь объёмом поменьше, чем спасение твоей жизни или что-то вроде того. Идёт? Тома сконфуженно кивает, решая не уточнять, что случилось с его «загрузом» конкретно этой ночью. И открывает ноутбук. Вдвоём у них и правда получается быстрее — Тома только спешно вычитывает переведённое Горо начало, и Горо убегает в автомат с печатью аккурат к тому моменту, когда в корпус начинают стекаться первые студенты. Тома ждёт его на газоне, бездумно разглядывая светлые пятна рубашек и тёмные — брюк, а потом в голову закрадывается мысль, что он и Горо ни разу не видел таким прилизанным. Ему не идёт, кстати. Тома решает проводить его хотя бы до зала, потому что возвращается Горо с бумажками в дрожащих руках и лицом человека, съевшего на завтрак несвежий творог. Он знает Горо недостаточно, не так хорошо, как Ёимию — той, чтобы справиться со стрессом, надо просто на кого-то выорать все лёгкие, — поэтому только интересуется в дверях: — И как выглядит твой самый страшный ночной кошмар? Горо начинает трястись ещё сильнее. Кажется, Тома что-то делает неправильно. — Дамочка на каблуках высотой с её самооценку и с голосом, которым можно убивать, — бормочет Горо неоднозначно. — Ты её сразу узнаешь, если она на тебя посмотрит — она на всех смотрит как на мусор. Они втекают в общий поток. Тома среди официозно одетых выступающих чувствует себя так, будто своими кроссовками попирает священную землю. Для себя он оправдывается тем, что его здесь вообще быть не должно, но это не мешает ему ловить на себе странные взгляды — из разряда тех, когда ты приходишь на похороны в костюме клоуна и все слишком вежливые, чтобы тебе об этом сказать. — Кстати, я только сейчас сообразил… — вдруг зовёт Горо. — Тебе не сложно было делать два доклада сразу? Тома непонимающе хмурится: — Почему два? — Ну как же, — Горо хитро щурится, и такой вид у него бывает, только когда речь заходит о… о нет, — хочешь сказать, господин Камисато справлялся своими силами? Тома тормозит пятками прямо посреди холла, вынуждая стайку девчонок обойти его с культурным шиканьем. Горо смотрит на него вполоборота, сам, очевидно, не понимая, что такого сказал, а для Томы вдруг всё становится на места. Пиджак, лак для волос, уйти куда-то с утра пораньше, «поиграть в паиньку», «не дебаты»… — Он тебе не сказал? — озадаченно интересуется Горо. — Я думал, на конференции по английскому он первый к тебе побежит. И Мико-сенсей… И Мико-сенсей. Тома долго не мог понять, почему это имя кажется таким знакомым — чёрт возьми, это преподавательница Аято, он же говорил об этом с самого начала… И действительно, Горо. Почему на конференции по английскому Аято не просто не попросил помощи — а вообще не сказал, что на ней объявится? — Я… — тянет Тома не менее озадаченно. — Хороший вопрос. Сам бы хотел знать. Горо оттягивает его за руку к дверям зала, потому что они стоят в самом проходе, а Тома слишком занят другими мыслями. Что это за внезапные приливы непоколебимой гордости? Зная Аято, он бы не сказал прямо, и то не факт, но поныть и выпросить помощь через собственное бессилие — да он бы… — Вот, — Горо протягивает ему листок, обрывая поток никуда не ведущего мыслительного процесса. — Он третий в секции международного сотрудничества и дипломатии… Боже, вот это тема, я бы на месте умер. Ты точно впервые про это слышишь? Он даже не просил вычитать доклад? Тома тупо пялится на список участников, надеясь, что «Камисато Аято» — это просто кто-то написал имя Аяки с вопиющей ошибкой. Но Аяка учится на юридическом, ей абсолютно нечего делать в секции международников, и Тома… просто не может понять, какого чёрта. — Вы что, поссо… — Горо осекается. Сглатывает. Пихает ему в руки листок и разворачивается с коротким: — Я в туалет. — Стой, что… Но Горо ретируется так быстро, что Тома не успевает даже глазом моргнуть, не то что ответить. А поднимая голову, обнаруживает причину: между студентами, возвышаясь на целую голову, лавирует та самая Мико-сенсей. Тома действительно легко её узнаёт — просто потому что у неё слишком сильный контраст между светской улыбкой и холодком во взгляде. По лицу ей можно дать от двадцати до сорока, у неё светлые волосы с каким-то непонятным перламутровым отливом, уложенные в аккуратный пучок, силуэт обтянут в строгое платье — и, да, её каблуки по высоте, наверное, переплюнут даже самооценку Аято. Мико-сенсей, словно Томе на сегодня недостаточно потрясений, выделяет в толпе именно его лицо. Задерживается в двух шагах, окидывает взглядом и… Тома может понять желание Горо от неё сбежать. Он впервые встречает человека, который одним выражением лица может омолодить его до возраста нашкодившего пятилетнего ребёнка. — Выступают в деловом стиле, молодой человек, — ласково говорит Мико-сенсей. Голос у неё вкрадчивый, как будто тебя одновременно хвалят и отчитывают. — Это, — она указывает пальцем на его безразмерную футболку с затёртым принтом «Реборна», — не деловой стиль. Под этим взглядом Тома чувствует себя максимально неловко. Хочется немедленно оправдаться, хотя — было бы за что. — Я… — он так и не находится с ответом. Господи. — Я просто послушать пришёл. Извините. — Тогда идите в зал, — Мико чуть морщит нос, но с её лица парадоксально не сходит дружелюбная улыбка. — И просто на будущее — на мероприятиях вроде этого лучше появляться… не в кроссовках. Тут же теряя к Томе всякий интерес, она направляется куда-то — Тома не знает, куда, скорее всего, к следующей жертве своего вежливого осуждения. Он просто рад возможности уйти от её внимания, с каждым шагом чувствуя, как проклятые кроссовки начинают давить в носках. Хотя это его любимые кроссовки, вообще-то. Он всё-таки заворачивает в зал, потому что любопытство сильнее чувства стыда и потому что теперь начинает казаться, что если Мико не увидит его среди зрителей — она запомнит его лицо и будет являться в ночных кошмарах. Что ж. Зато он получит уникальную возможность посмотреть, чему он смог научить Аято за несчастных полтора месяца. Тома честно не питает особых надежд — да, его английский немного продвинулся вперёд, но у Томы в последнее время стойкое ощущение, что они начинают топтаться на месте. Аято тормозит на элементарных вещах, которые Тома объяснял на прошлых занятиях, ему никак не даётся отточенное произношение, и с его темой… в общем, Тома морально готовится к худшему. Если бы Мико знала, что только что отчитала его репетитора, — Тома сам предпочёл бы сесть на самолёт до Сингапура. Студентов в зале мало, так что никого из знакомых здесь нет — только в толпе мелькает макушка Горо, который всё ещё трясётся с амплитудой, грозящей спровоцировать землетрясение, и где-то вдалеке на местах для биологов Тома, кажется, видит Кокоми. Поток понемногу рассасывается, и когда на сцену на своих огромных каблуках выплывает Мико — стоящих вообще не остаётся. Тома бывал всего на одной конференции, ему нужна была галочка в подаче на повышенную стипендию, и с того собрания официоза у него остались крайне смутные воспоминания. Здесь масштаб оказывается побольше: секции разводят по разным аудиториям, в каждой не меньше дюжины прибитых жизнью студентов, и Томе приходится приложить все усилия, почерпанные из «Assassin’s creed», чтобы проскользнуть среди общего потока незамеченным. Аято он не видит до последнего. Просто как-то отказывается верить, что он может быть здесь. Аято едва не единственный, у кого в руках вообще нет никаких распечаток — только собственное довольство и абсолютная беспечность. Тома приходит в ужас от мысли, что он будет декламировать что-то по памяти, и готовится завершать свою карьеру репетитора прямо здесь, в потоковой аудитории на задних рядах. Первых двоих Тома практически не слушает — просто гипнотизирует макушку Аято, щедро политую лаком, сверху вниз и бормочет про себя какие-то молитвы. Может, Аято ничего не говорил, чтобы Тома не увидел, как он позорится?.. Он-то думал, что на этой стадии отношений стыдиться уже нечего, но… Аято занимает место за кафедрой, и Тома вжимается в сиденье, чтобы его не заметили. Аято выглядит абсолютно расслабленным и спокойным — точно так же он стоял на собрании с Ёимией, и Тома вообще не удивится, если он параллельно с докладом начнёт набирать ему что-то вроде: «Просто хотел сказать, галстук на твоих руках вчера смотрелся просто великолепно». Тома чувствует, как начинает краснеть. Ну, вот, зачем он вспомнил. Аято стучит по микрофону, и его вежливый, бархатный голос растекается по аудитории: — Здравствуйте. Мы немного ограничены во времени, так что можно я перейду сразу к сути, да? Спасибо, — по залу проходят неуверенные смешки — хорошо изученная реакция, Аято действует так на всех. Он беззаботно улыбается и внезапно переходит на английский: — Я бы хотел поговорить о перспективах развития дипломатических отношений в контексте экономического сотрудничества между Японией и рядом стран Европейского Союза. На мой взгляд, выбранный вектор развития внешней политики нашего государства может не соответствовать… …самый идеальный английский, который Томе доводилось слышать от японца. Он открывает рот, как громом сражённый тем, как Аято разговаривает. Когда проходит первое оцепенение, Тома бешено трёт глаза, потом хватается за уши, потом щиплет себя за руку, чтобы убедиться, что за кафедрой действительно стоит именно Аято, а не его брат-близнец, который втайне от Томы практиковал языки. Стоит — и разговаривает так легко и свободно, будто всю жизнь прожил в англоговорящей стране. Нет, Тома отказывается в это верить. Уровень Аято ни разу не соответствует… вот этому. Буквально на той неделе Аято путал артикли, как первоклассник, и расставлял времена в тексте откровенно наугад. Буквально на той неделе Аято говорил с паузами, ломано и деревянно, провоцируя у Томы лёгкую головную боль. У него просто не было времени научиться разговаривать вот так. Хуже Аято в костюме, разговаривающего на ломаном английском, может быть только Аято в костюме, разговаривающий на идеальном английском. Тома дослушивает доклад, с трудом улавливая суть, и даже не хлопает вместе со всеми — слишком поражён. В голове он пытается сгенерировать хоть какое-то объяснение: у Аято есть второй репетитор? Он просто очень хорошо выучился на огромном докладе со сложнейшей лексикой? Это вообще не Аято? Тома всё это время жил в матрице, в которой сегодня что-то накрылось? Нет, Тома не выдерживает. Он должен знать. Тома: Какого хрена? Он буравит макушку Аято, который спокойно возвращается на своё место, таким пристальным взглядом, что тот должен почувствовать жжение в затылке. Томе хорошо видно, как он тянется к телефону, подвисает на пару секунд и отправляет в ответ: Аято: Я что-то успел натворить? Тома долго выбирает между доходчивым «Оскорбить меня как репетитора» и немного криповым «А ты обернись». Но вместо этого молча отправляет Аято фотку его собственного затылка через ряды. Аято вздрагивает так, что Томе отсюда видно. А потом медленно косится себе за спину. О нет, Тома никуда не собирается отсюда деваться. Их взгляды сталкиваются: в глазах Аято полнейшее смятение, в глазах Томы — он очень надеется, что ядовитое спокойствие. Когда-нибудь он наберётся смелости спросить у Мико-сенсей, как она это делает, не походя при этом на маньяка-убийцу. Аято поджимает губы — выглядит так, будто он очень не рад Тому видеть. Но Тома уже говорил, что не собирается отсюда никуда деваться? Он не из тех, кто меняет решение на ходу. Тома: Хренов Гудини У тебя раздвоение личности? Почему ты со мной такой Тома колеблется. «Тупой» будет звучать слишком грубо, но разница между Аято на занятиях и Аято на конференции — как небо и земля. Тома: Не такой? Аято как будто вздыхает — Томе видно, как напрягается его спина на мгновение. Аято: В коридор? Тома поднимает взгляд от экрана, кивая так, чтобы Аято заметил. И первый выскальзывает из аудитории под приветственную речь следующего несчастного. Кого-то ждёт очень серьёзный разговор. За те пару секунд, которые Аято выбирается за ним, Тома успевает прислониться к стене с самым суровым видом, на какой он только способен при виде Аято в пиджаке и галстуке. Который вчера они использовали не по назначению, боже, а сейчас он зачем вспомнил. Из-за этого, когда Аято прикрывает за собой дверь, Тома ему так ничего и не говорит — просто забывает придумать достойную реплику, растворившись в стыдливых воспоминаниях. Но Аято, кажется, воспринимает это как молчаливое «ну и». — Так… и с какого момента мне начинать оправдываться? Он выглядит виноватым… самую капельку, уже прогресс по сравнению с его прошлыми косяками. Но больше всё-таки растерянным. Тома окидывает его с ног до головы придирчивым взглядом — приём, которому он научился у мамы во время мелких ссор из-за невымытой посуды, — фиксируя руки в карманах, высокое горло рубашки, маскирующее его засосы, и наконец — отведённый в сторону взгляд. — Брат-близнец? — нарушает молчание Тома. Аято недоумённо сдвигает брови — видимо, промазал. Что ж. — Практиковался втайне от меня? — Аято отрицательно качает головой, снова мимо. — У тебя есть второй репетитор? — Нет, — фыркает Аято, — и мне почти обидно. — А мне как обидно, ты не представляешь… — Тома досадливо прикусывает кончик языка. — У меня закончились варианты, давай свои оправдания. Почему ты вообще ни слова не сказал? Я бы помог с докладом… — складывает руки на груди, — если бы нужна была помощь. Аято сам боком прислоняется к стене, тяжело вздыхает и продолжает смотреть куда-то мимо Томы. У него такое преувеличенно заинтересованное чем-то за его спиной лицо, что Тома собирается заявить про оскорбление своих самых лучших чувств. — Я… — говорит Аято медленно. — Во-первых, я не рассчитывал, что ты здесь будешь. «Иначе уже набрал бы тебе за кафедрой пару сотен сообщений с порнографическим подтекстом», ага. — Горо, — односложно поясняет Тома, хотя кто тут перед кем должен оправдываться, да, Аято, — в последний момент записался к твоей Мико-сенсей. Мы разминулись, кстати, ужасная женщина. Аято давит улыбку: — А меня она обожает. — О, правда? А то я помню эту долгую историю про то, как кое-кто не закрыл кредит-часы, потом не пришёл на отработку, а потом… — Тома, — Аято снова вздыхает. Да прекрати так делать, ты же не человека убил, чтобы давить признание через силу. Одна из худших черт его характера: драматизировать по поводу и без, когда Томе просто нужно чётко и по полочкам разложить, какого хрена. — Я даже не знаю, как тебе рассказать, потому что это… это должно было стать тайной, которую я унесу с собой в могилу. Его скорбно-смиренное лицо говорит о желании кинуться в эту самую могилу прямо сейчас. И Тома даже готов бросить горсть земли на гроб в числе первых. — Хуже, чем твоя история про то, как ты порывался поехать ко мне в пять утра? — Гораздо хуже, — Аято всё-таки улыбается — скованно, но его это, вы посмотрите, только веселит. — Особенно учитывая, что я даже не пил тогда. — Когда? Аято снова зависает. А потом вдруг — и Тома снова ошалело моргает от сбоящей матрицы — переходит на ровный, чистый английский. — Давай начнём с того, что у меня не было проблем с языком. В принципе. И репетитор… репетитор мне тоже был не нужен. Тома уже слышал его доклад, но в нём до теперешнего момента теплилась крохотная надежда на то, что — можно записать аудирование, натренироваться на одном конкретном тексте и просто монотонно зазубрить… Что ж, теперь эта надежда отправится в одну могилу с Аято. Это всё тот же английский. Без нелепых ошибок, грамматических изъянов и пауз. Живой, идеальный английский. И Аято на нём и с его помощью только что взял — и обесценил полтора месяца стараний Томы как преподавателя. — Позволь я уточню, — ядовито интересуется Тома — тоже на английском, раз уж оказывается, что Аято его прекрасно понимает, — зачем я тогда тебе понадобился? — Это будет сложновато… — Я сидел с тобой! Кучу времени! Два раза в неделю! — Да, и я… — Ты мне платил за то, что тебе не нужно! — Тома гневно взмахивает руками и поворачивается к нему всем корпусом. — Если тебе некуда было деть лишние деньги — не знаю, ты слышал про инвестиции или благотворительность? Хочешь сказать, ты изо всех сил притворялся таким… — Тупым, — любезно вворачивает Аято, спасибо, потому что у Томы как у хорошего педагога просто не поворачивается язык. — …чтобы что? Тома смотрит ему в глаза, надеясь, что хотя бы в них прочитает ответ на свой вопрос, раз уж Аято снова набирает в рот воды. Но в этих глазах нет ничего, кроме лёгкого сожаления и чего-то ещё, не особо понятного. Психологу внутри Томы стоит радоваться хотя бы этому, но он как-то не находит в себе места на лишнюю радость. Слишком часто он дуется на Аято за то, что он когда-то в чём-то ему соврал. Дуется, потом прощает, потому что, ну, «мне нравятся собаки» — это не катастрофа. Но здесь уже другой случай — он осознанно тратил свободное время из плотного графика Томы на абсолютную бессмыслицу, и Тома, прежде чем хорошенько ему врежет, хочет хотя бы знать, нахрена. — Помнишь… — наконец медленно, задумчиво говорит Аято, — когда мы сидели у бассейна и я спросил, в какой момент ты понял, что я тебе нравлюсь? Тома угрюмо кивает. Дурацкий тогда вышел диалог, на самом деле. И сейчас тоже дурацкий выходит. — Ты так и не спросил ничего в ответ. А я уже готовился нагло врать тебе в лицо. Его тон предполагает, что Тома всё-таки должен спросить, но он молчит, потому что… да чёрт его знает, просто кажется, что давящая тишина на Аято работает сильнее любого словесного осуждения. И Аято в этой тишине выдерживает всего пару секунд. Вздыхает так, что пуговица на пиджаке жалобно скрипит, и лезет в карман брюк за телефоном. — Я не знаю, что ты будешь с этим делать, — бормочет он, листая какие-то сообщения, — посмеёшься или врежешь мне — и ты имеешь полное моральное право, кстати, — но… в контексте того, что ты про меня уже знаешь, может, ты даже поймёшь. Он протягивает Томе телефон, на экране которого почему-то крупным планом чьё-то лицо и кнопка запуска видео. И Тома, не зная, что ещё ему с этим делать, запускает. Чьё-то лицо оказывается лицом Аяки — она пару секунд улыбается в камеру, а потом отводит экран чуть дальше, чтобы в кадр попала цветущая сакура посреди парка. Тома не может понять, при чём здесь Аяка и зачем Аято вообще это показывает… а потом вспоминает. И это видео, и этот день. Господи, он же несерьёзно сейчас. — Пока кое-кто тухнет в своём гараже, такую красоту пропускает! — радостно щебечет Аяка. Телефон описывает широкую дугу по панораме парка, в кадр снова возвращается её лицо. — Смотри, как всё цветёт. Скоро начнётся сезон магнолий, я обязательно вытащу тебя прогуляться… — Что ты делаешь? Тома облизывает губы, узнавая голос. И невольно хмыкает, когда камера Аяки поворачивается на его обладателя. — Показываю брату сакуру, — хихикает она за кадром. — Передавай ему привет. Тома даже помнит, как она тогда улыбалась и как он… да — смотрел в объектив, моргая от бликующего солнца, а потом с неловкой улыбкой махнул рукой. — Привет?        Тома — этот Тома, который смотрит на самого себя в чётком фокусе камеры, — чувствует, что начинает краснеть. — Это Тома! — продолжает Аяка, приближая изображение так, чтобы осталось видно только его лицо на весь экран. Ого, какой всё-таки огромный у него нос. — Он из Лондона по обмену, представляешь? Привела его посмотреть, как цветёт сакура, он у себя такого в жизни не увидит. Мне вообще кажется, что он и на солнце впервые посмотрел… — Эй! — …и ты не посмотришь, если будешь сидеть в обнимку со своей гитарой! Когда ты в последний раз дышал чем-то, кроме гаражной пыли? …Тома только приехал в Японию, только выдержал первые собрания актива, знакомство с тьютором (который больше в его жизни не появился), экскурсию по кампусу… и в выходные Аяка вытащила его погулять. Это был апрель, сезон цветения сакуры, она настояла: в тот день и правда была хорошая погода. А ещё, оказывается, в тот день Тома заочно познакомился с Аято. Фокус съезжает с лица Томы, снова теряясь в цветущих деревьях, и Тома — этот Тома, — зная, что больше в видео не появится, блокирует экран. Он молчит. Потому что Аято хотя бы тут не соврал, Томе хочется не то посмеяться, не то побить его этим самым телефоном. И пока Тома не определится, что перевешивает, он будет и дальше тупо пялиться в своё отражение в экране. — Вот тогда, — ласково улыбается Аято. Его рука ложится на руку Томы, держащую телефон, но он не забирает, просто сжимает пальцы поверх. — Ты сказал «Привет» — и я… в смысле, я не скажу, что влюбился, но ты меня, как минимум, зацепил. После того как я посмотрел на тебя пару секунд и не узнал ничего, кроме «это Тома, он из Лондона по обмену, представляешь». Это даже… по-своему мило. Крипово, не без этого, но с большего, наверное, всё-таки мило. Тома так и не знает, что сказать, потому что наружу лезет только: «Ты был прав, звучит как бред похуже истории про пять утра». Понравиться Аято, будучи нечётким изображением с камеры телефона с неловкой улыбкой и одним-единственным сказанным словом — с Аято бы сталось, конечно, но Тома ведь знает, что он не такой. Или хотя бы не был таким. — Помнишь эти истории про бары и как мне было наплевать на всё и всех? — тихо говорит Аято, будто читая мысли. Его пальцы поглаживают тыльную сторону ладони Томы, как превентивная мера против возможного извержения вулкана. — Ну, вот. С тобой случилось что-то странное. В смысле, поначалу я, конечно, думал о тебе в том самом контексте — «интересно, а как будет в постели». Но я постоянно видел тебя с Аякой, она рассказывала про тебя, и чем дальше — тем больше я думал, что… Мне захотелось узнать тебя получше, так, чтобы не на одну ночь. Так, чтобы было… нормально. Игнорируя однобокие намёки, Тома невольно давит смешок — вот как выглядит «нормально» в понимании Камисато Аято, дамы и господа. Притвориться, что не знаешь английского, чтобы зацепить британца ужасным фейковым акцентом, записывайтесь на курсы пикапа. И это один из самых популярных парней во всём хреновом Тодае. Пиздец. — И ты решил, — наконец аккуратно уточняет Тома — без осуждения, он правда очень старается, — выдумать себе проблемы вместо того, чтобы просто подойти и… познакомиться? Как делают все люди, у которых потом получается это самое «нормально»? Аято поднимает на него взгляд, отвлекаясь от рассматривания собственных пальцев. Такая открытость делает его на удивление беззащитным — и разом отбивает желание на него орать. Запрещённый приём. — Тома, — Аято смеётся почти неловко — хорошо, значит, он понимает, какой это уровень абсурда, — мне действительно легче познакомиться с человеком, чтобы затащить его в постель. Если бы мне не вбили в голову, что с тобой не стоит начинать с предложений переспать… Он осекается, кусая губу, а Томе внезапно становится очень интересно. — Ну, давай, — ласково подбадривает он. — Если бы не вбили — то что? — То я бы просто предложил переспать. На губах Аято мелькает хорошо изученная самоуверенная усмешка, Тома на это только закатывает глаза. Спасите его от парня, который не умеет подходить к людям и говорить словами через рот, придумывая вместо этого многоэтажный план по выставлению себя полным идиотом. — Я это к тому, — Аято возвращает себе нормальное выражение лица, — что… Боже, поставь себя на моё место. Тебе понравился парень, который вызывает интерес на уровень выше горизонтального, ты знаешь, что у него бешеный загруз, ему не до новых знакомств, у тебя ноль шансов ему понравиться в такой обстановке. Что ты сделаешь — сразу полезешь подкатывать и получишь под зад или позаботишься о том, чтобы у вас сначала был шанс изучить друг друга получше? Тома против воли поднимает бровь: — Так вот как это для тебя выглядит? Из всех вариантов ты выбрал провернуть аферу с целым репетиторством, полтора месяца играл для меня дурачка и играл бы дальше, если бы я случайно здесь не появился… — Аято открывает рот, чтобы возразить, но Тома шикает: — Я не закончил. У тебя проблемы со здоровой коммуникацией без плоских намёков, окей, допустим. Но — ты мог просто подойти ко мне, привлечь Аяку, раз мы с ней были знакомы, напроситься в какую-нибудь организацию, наконец, я знаю, что технически ты так и сделал, закрой рот. А ты вместо этого терпел очевидные для тебя вещи, платил мне абсолютно ни за что, тратил моё время, и я просто не понимаю… Тома осекается. Перед ним ведь всё ещё стоит Аято — тот самый Аято, который устраивает в кампусе нелегальные бои роботов-пылесосов. Который звонил ему в дикой панике, чтобы Тома снял с потолка одного несчастного паука размером с ноготь. Который сбежал с ним в бар пить самбуку и потом валялся на бордюре, заявляя, что никуда не пойдёт. Который порывался приехать к нему в пять утра с извинениями, потому что сам себе успел что-то придумать. Который соврал, что ему нравятся кошки, чтобы произвести на Тому хорошее впечатление. Который поцеловал его посреди Сибуи, потому что ему это показалось достаточно интересным. Который заключил с ним просто тупейший спор, вряд ли даже на что-то рассчитывая. И после всего этого Тома ещё удивляется, что Аято, чтобы с ним познакомиться, не пришло в голову ничего лучше фейкового репетиторства? Тома опускает голову. Фыркает. А потом начинает полноценно смеяться. Какой абсурд, какая комедия. В эту историю надо было звать не Шекспира, а кого-нибудь вроде Джимми Карра. Аято с тревогой заглядывает ему в лицо, и Тома утомлённо прикрывает рот ладонью. Он смеётся, пока в глазах не начинают скапливаться слёзы, а живот болезненно скручивать от напряжения, и он благодарен Аято за то, что тот больше не пытается оправдываться. Потому что Тома чувствует, что одно его слово — и станет ещё хуже. — Я не могу понять, — говорит он, всхлипывая, — ты поднял мне самооценку таким вниманием или опустил бесполезными попытками научить тебя хоть чему-нибудь толковому. Я уже начинал думать, что это со мной что-то не так, раз мы не двигаемся с места. Губы Аято трогает нерешительная улыбка. Ого, кажется, кто-то только что опять переживал, что Тома его бросит. Поделом ему. — Ты… очень хороший репетитор. Правда. Замечательный. Просто меня не надо было учить, — Тома снова фыркает — такой себе комплимент. А Аято ничего не обязывающим тоном вдруг предлагает: — Я могу снова вернуться к уровню дурачка. Побьёшь меня учебником, я заслужил. Звучит фальшиво, особенно учитывая, что за всё время в этом коридоре они так и не перешли на японский. — Иди ты… Оставь как есть, с тобой теперь хотя бы можно общаться по-человечески. — Ладно. Понял, — Аято снова закусывает губу. И осторожно уточняет: — Так ты… не злишься? В смысле, я тратил твоё время, и мне ужасно жаль, но я хорошо за него платил, это достойная компенсация… Тома качает головой. Наверное, должно случиться что-то, близкое по уровню к планетарной катастрофе, виновником которой станет Аято, чтобы Тома действительно на него разозлился. Возможно, его проблема в том, что он физически не приучен к злости. Вот к этой, когда ты кричишь, дерёшься, бьёшь посуду и выплёвываешь оскорбления. Он может дуться молча, уходя в тотальное игнорирование, пока сам всё для себя не решит и не взвесит, он может разозлиться в ответ, потому что ему просто никогда не хочется первым начинать ссору, но даже так — это всё ещё не та ситуация. Это просто. Ну. Очередная выходка Аято, которую, если честно, после всех предыдущих уже стоило ожидать. — Аято, — наконец вздыхает Тома, — можно я кое-что скажу? Максимально честно. Лицо у Аято складывается в какую-то болезненную гримасу, будто он таки дождался худшего развития событий. Но он всё равно кивает. Что ж, Тома пытался донести это своей тактикой обиды и ничего не значащих угроз, но, кажется, это тоже стоит сказать словами через рот. Тома делает к Аято шаг, вконец сокращая между ними расстояние, но пока они не целуются — никто из случайно завернувших в этот коридор не посмеет сказать, что это выглядит подозрительно. А вместо поцелуя Тома спокойно, проникновенно говорит: — Меня не надо покупать, — Аято смаргивает, и Тома ловит себя на том, что едва улыбается. — Мне не нужны твои деньги. Паранормально звучит для человека, который только так и умеет, я знаю. Но ты понравился мне не за то, что платил за репетиторство по ставке топ-менеджера, и не за то, что дурацкий баблти теперь будет ассоциироваться у меня только с тобой. Ты понравился мне, потому что это ты, — Тома обхватывает его лицо ладонями, но так и не целует, доводя до сведения Аято простые факты, как мать — трёхлетнему ребёнку. — Авантюрный, хитрый, упрямый, талантливый, с ужасным чувством юмора и шилом в заднице. И последнее, что меня во всём этом интересует, — это твой дом по цене почки и толстый кошелёк. Я как-то жил без этого всю жизнь и дальше спокойно проживу, а вот… «А вот без тебя уже не знаю, как смогу жить». Тома осекается. И отступает на шаг. Слишком сильная мысль для его простого и наивного сознания — Тома всерьёз теряется от того, что она вообще проклёвывается в голове. Идя помогать Горо с докладом, он не рассчитывал на очередную порцию откровений за собственным авторством, но Аято даже субботнее утро умудрился ему испортить. И как Тома вообще в него влюбился? Аято, в которого Тома влюбился, вдруг ловит его за руку. — Дай мне немного времени, — просит каким-то низким, грудным голосом. Тома хмурится: это что, умоляющие нотки?.. — Я понял, ещё с той ночи у бассейна понял, что с тобой не надо было начинать… с вранья, когда ты идёшь от доверия и раз за разом выдаёшь мне новые кредиты, но тогда было уже поздновато сознаваться. А сейчас мне… мне просто надо привыкнуть. Ты прав, я не умею по-другому, но. Я хотя бы попытаюсь, чтобы с тобой было лучше. Запястье в чужих руках колет растекающимся под кожей теплом, и Тома совсем не хочет уходить от этого прикосновения. Но. — Всё нормально, — наконец говорит Тома. И кивает на дверь аудитории. — Если ещё захочешь это обсудить — я здесь, но… всё нормально, правда. Иди, тебе ещё надо забрать свой почётный диплом. Или что там тебе дадут за такой английский. Лицо у Аято светлеет, будто одной слабой улыбки от Томы ему хватает, чтобы расставить всё в голове по местам. — Так у меня хороший английский? — И что самое обидное — без моей помощи. Аято с явным сожалением отпускает его, отходит к двери и уже берётся за ручку, но вдруг передумывает. В коридоре кроме них всё ещё нет ни души, поэтому он подлетает к Томе и мажет быстрым поцелуем по его губам. — Иногда я думаю, что не заслужил тебя, — шепчет он, прикасаясь своим лбом к его. — Спасибо. Тома кивает. Он не может с собой ничего поделать — ответная улыбка лезет на губы самостоятельно, наполняя голову каким-то дурашливым теплом. От Аято всегда тепло. Тома даже не хочет злиться по-настоящему. Не получается найти достойную причину. — Аято, — зовёт он, когда тот снова отходит к аудитории. Тот оборачивается, и Тома кивает на его галстук: — В следующий раз ты сам знаешь, где он окажется. Аято — как поразительно быстро у него меняется настрой, когда он знает, что всё самое серьёзное уже позади, — с усмешкой строит ему рожицу: — Хотя бы за дело, а не потому что кто-то плохо играет в «камень-ножницы-бумага». Он скрывается за дверью, и Тома только со свистом выпускает воздух, который намеревался потратить на какое-нибудь оскорбление. Аято даже это выворачивает в свою пользу, каков мудак. Тома вздыхает и уходит к главному выходу, намереваясь сообщить Ёимии последние новости и устроить себе сеанс бесплатной психологической помощи. И почему только Аято из всех парней и девушек кампуса избрал себе в качестве мишени именно его? По одному-единственному видео. По одной-единственной фразе. Выстроил целый план, подпортил оценки — наверняка ведь подпортил! — бросился к Аяке за помощью, прекрасно зная, что она попросит именно Тому… А если бы Тома отказался? А если бы он Аято в итоге не понравился? А если бы Аято не понравился ему? — Придурок, — бубнит себе под нос Тома, шаркая кроссовками по газону. — Ненормальный. Чокнутый. На всю голову. А что во всей ситуации самое обидное — Тома ведь успел хорошо его изучить. И здесь… действительно нечему удивляться. Потому что за это, за все его дурацкие выходки и приятное тепло и лёгкость в груди каждый раз, когда они рядом, он в Аято и влюбился.