Лучше звоните Томе

Дождь на подъезде к аэропорту даже не думает заканчиваться: это Тома обнаруживает, когда Аято толкает его в бок и приходится проснуться. Водитель молча кивает на просьбу подождать в машине — он такой неразговорчивый, Томе нравится. Они вылезают наружу. Под одним зонтом на двоих. Под одним маленьким зонтом на двоих. — Что? — закатывает глаза Аято в ответ на прозаичный взгляд. — Свой я забыл, извини. Меня больше интересовала машина. Тома только хмыкает в ответ — конечно, совсем не выглядит как безвинный повод притереться поближе, раз уж в машине было бы слишком… слишком. То, что Аято тактильный, Тома уяснил уже давно, но у него действительно маленький зонт. Он сжимает этот самый зонт подрагивающими пальцами. Аято, у которого наблюдательность достигает поистине устрашающих высот, когда дело доходит до понимания эмоций Томы, опускает голос до полушёпота: — Нервничаешь? Здание терминала ярко горит под завесой дождя, Аято с естественным видом человека под тесным зонтом перехватывает его ладонь, до прилёта родителей, которые до сих пор не в курсе, кто именно их встречает, всего ничего. С чего бы Томе не нервничать, как будто такие ситуации каждый день бывают. — А ты нет? — Я же говорил, — улыбается Аято, — у меня замедленная реакция. Пойдём. И они идут. Честно идут двадцать метров от парковки до стеклянных дверей в зону прилёта, за которыми Аято всё-таки дорывается и, притягивая Тому за талию вплотную и отфыркиваясь от редких капель дождя на волосах, целует. «В машине не получалось», — так и говорит его наполовину виноватый взгляд. И Тома мысленно продолжает логическую цепочку: «При твоих родителях тоже вряд ли выйдет». Табло с расписанием встречает Тому сплошными огорчениями: рейс задерживается, а это значит, что им совершенно нечего делать. На усмешку Аято и предложение прогуляться по магазинам Тома отвечает таким выразительным зевком, что тот только вздыхает и позволяет устроить голову у себя на плече на ближайшей свободной скамье. Томе, которому два выпитых за ночь энергетика и полчаса обрывочного сна в машине вообще не помогли, в этом состоянии так наплевать, не подумают ли на них лишнего, что он даже не сопротивляется руке Аято у себя в волосах. — Ты какой-то неразговорчивый, — шепчет Аято вот так, делая из его макушки шедевр птичьей архитектуры. — Мне не стоило за тобой заезжать? Тома тихо вздыхает ему в плечо. Даже сейчас Аято продолжает видеть, но делать странные выводы — сомневаться, что всё, что он делает, Тома воспринимает как дар свыше на его бедную, не заслуживающую такого внимания голову. И как ему объяснить, что сам факт нахождения Аято в аэропорту после той их ссоры — это… что-то за гранью понимания реальности? — Я не неразговорчивый, я замотанный и на нервах, — бубнит Тома наконец. — А ты… я просто всё ещё под впечатлением от твоего водителя. — Ну, извини, конкретно у меня нет прав. Я собирался сдавать этим летом, но кое-кто мне всё испортил. — Так я тебе ещё и всё испортил? Как ты со мной вообще общаешься? — Чего не знаю, того не знаю, — Тома чувствует мягкую вибрацию во всём теле: Аято смеётся. — Ты просто симпатичный. Тома хочет сообщить ему, что одного факта симпатичности недостаточно, чтобы Аято ехал с ним в аэропорт в четыре утра… но срывается на зевок. И ограничивается коротким: — Ты ведь тоже мог остаться в машине. Ты мог вообще никуда не ехать. — Не обсуждается, — отрезает Аято неожиданно стальным голосом. — Тома, я… я до сих пор перевариваю, что тогда тебе наговорил, так что считай это одним выстрелом на двух зайцев, ладно? Очки к репутации и ещё один способ извиниться. В конце концов, я познакомился с твоими родителями заочно… — его пальцы мягко ворошат Томе затылок, — и они, кажется, и правда чудесные. Тома не отвечает. Не находится с ответом. Если подсчитать, сколько раз за ту ссору извинился Аято, хотя даже не он сорвался первым, Тома уйдёт в огромный, жирный минус. Хренова песня на стадионе — раз, весь его поток слов в гримёрке — два, аэропорт — три… Сколько раз извинился Тома? Ну. Один. Два, если считать несчастный баблти. Тщательно всё взвешивая, Аято для них обоих старается в разы больше. И Тома… — Давай ты просто попытаешься немного поспать, хорошо? — вдруг говорит Аято тихо. — Я прямо слышу, как ты нервно о чём-то думаешь. — Я… — Тома. И снова этот железный тон, который не то чтобы оставляет право выбора. Тома кусает кончик языка, послушно закрывает глаза и, утыкаясь Аято в плечо, смиряется с участью проигравшего в короткой — и с его стороны не то чтобы активной — схватке. Чужая ладонь приобнимает его за талию, и Тома всё-таки ненадолго теряет связь с реальностью. — Ты ведь тогда кое в чём был прав, — грустно прорывается сквозь ватный туман шёпот Аято, — и мне жаль, что я не могу с этим ничего сделать. Но Тома уже не разбирает, снится ему этот шёпот или всё происходит на самом деле. Сон в аэропорту в сидячем положении наполовину на чужом теле — опыт не из приятных, но Тома, который засыпал лицом в стол и в утренней давке в метро, не жалуется. Он не знает, сколько у него вообще получается продремать, ёрзая от постороннего шума, но моментально поднимает голову, когда Аято ласково тормошит за плечо: — Вставай. Кажется, это к тебе. …честно говоря, ярко-жёлтый родительский чемодан Тома замечает раньше, чем их самих. Даже нагруженный парой тонн вещей, которые им так необходимо было брать с собой, отец бодрым шагом идёт чуть впереди — мама за ним едва переставляет ноги с мужественной улыбкой человека, просидевшего двенадцать часов в эконом-классе с неудобными сиденьями, Томе знакомо это лицо. Он подрывается на ноги моментально, но так и застывает, не слишком уверенный, что уже не спит. А потом летит через весь вестибюль, едва не сбивая с ног парочку туристов, и врезается прямо в мамины объятия. Та прижимает его к себе, коротко, вымученно смеётся смехом человека, просидевшего двенадцать часов… и так далее. Тома выдыхает всё скопившееся в груди волнение, открывает рот, чтобы что-то сказать — но давит только: — Добрались. — Куда бы мы делись, — отсмеивается мама. Подаётся чуть назад, удерживая его за плечи, рассматривает с головы до ног, будто какая-то её часть сомневается, что перед ней стоит не клон, подсунутый японской мафией. Её взгляд так и светится, хотя сам Тома после перелёта мечтал куда-нибудь упасть и чтобы его не трогали в ближайшие пару лет. — Полгода не виделись, а ты, кажется, вырос ещё больше… Будучи совсем откровенным, Тома не разбирает, что она ему говорит — особенно когда подключается отец и они начинают наседать вдвоём. У Томы тут же находят не только пару лишних сантиметров роста, но и помятый вид, и мешки под глазами, и впалые рёбра. А вот его до смерти счастливую улыбку почему-то стойко игнорируют. И улыбается Тома ровно до тех пор, пока отец не говорит: — Ну, а теперь рассказывай, как отсюда уехать, — и Тома поворачивается кругом, натыкаясь взглядом на Аято. Тот стоит чуть в отдалении, наблюдая за ними… Томе, как бы хорошо он ни изучил спектр его эмоций, тяжело даётся идентифицировать этот взгляд. Странная смесь теплоты, огорчения и напряжения — то ли Аято действительно способен на такой коктейль, то ли Тома далеко не великий психолог и надумывает себе лишнего. — Как раз насчёт уехать… — он собирается с силами. Пункт «встретить» он пережил, теперь самая сложная часть. — Мам, пап… это Аято. И закрывает глаза, потому что очень не хочет знать, что будет дальше. Как хорошо, что к террористическому акту в виде небольшого взрыва в здании аэропорта Тома будет непричастен, потому что его вину по камерам видеонаблюдения будет очень сложно… — Здравствуйте. …доказать. Тома открывает глаза. Аято — стоящий уже в двух шагах от него, чёртов ниндзя — вежливо улыбается. Может, улыбка и бледная, но тут вряд ли кто-то проспал дольше пары часов, его нельзя винить. Смотрит он, во всяком случае, миролюбиво — и даже отвешивает поклон прямо перед открывшим рот Томой. — Камисато Аято, — заново представляется он. — Позволите помочь с багажом? До парковки недалеко, но вы летели полдня, наверное, жутко устали… Слышится стук — это челюсть Томы отпадает окончательно, пока в голове зудит отчаянное «Почему с моими родителями он ведёт себя вежливее, чем со мной». Английский Аято не мог стать ещё лучше, но эта короткая фраза бьёт все рекорды. И, кажется, оставляет под впечатлением не только Тому. — Мы… немного, да, — бормочет мама, округлив глаза. — Прости, Тома рассказывал про тебя, но я не думала, что у тебя… — и бросает на Тому быстрый взгляд, — такой замечательный английский. Аято непринуждённо смеётся: — У меня был хороший учитель. Вот он смотрит на Тому с нежностью, а не обвинительно, как некоторые. Даже в летней куртке и джинсах — спасибо, что не рваных, кажется, это соответствует его понятиям о приличии — он умудряется выглядеть как на светском приёме посреди дорогого ресторана — а ещё врёт как дышит, ничему Тома, как оказалось, его не научил. Если бы Тома не знал, какой Аято на самом деле, сам бы с трудом подбирал слова. Но он, поняв, что угроза взрыва миновала, наконец решает вмешаться. — Мам, пап, — он набирает воздуха в грудь, ловит тёплый взгляд Аято и делает к нему маленький, как все его запасы смелости сейчас, шажок, — мы встречаемся. Вот. Знакомьтесь. В смысле, вы уже познакомились, но… Аято вдруг переплетает их пальцы, и Тома, сглатывая, куда-то теряет остаток фразы. Он не знает, чего вообще сейчас так боится — он давно всё рассказал, родители давно в курсе, полная коллекция компрометирующих фоток Аято (исключая самые компрометирующие) давно лежит в их семейной переписке. Но, оказывается, знакомить родителей с кем-то лично, пусть и не в первый раз, ощущается гораздо страшнее, чем признаваться по телефону. Тогда они были на другом конце континента, а сейчас — стоят прямо перед ним. Посреди аэропорта, в котором схватить Тому за шиворот и утащить его на следующий самолёт до Лондона проще, чем в любой другой точке Токио. — Вы чудесно смотритесь вместе, — вдруг улыбается мама. — Милый, у тебя и правда хороший вкус. Аято давится собственным удивлением. Тома снова вынужден беспомощно открыть рот. — Но если вы, молодой человек, — вдруг вворачивает отец, — как-то не так посмотрите на моего сына… — Пап, не нужно меня выгораживать, мне не пятнадцать! — Всё нормально, — усмехается Аято. — Клянусь, я смотрю на него только… так, как надо смотреть. — Но если будет хоть как-то не так… — Пап! — пока это не превратилось в угрозы прямо посреди терминала, Тома принимается действовать. С боем отвоёвывает у отца пару сумок, одну из которых тут же без особого разрешения утаскивает Аято, и сердито выдыхает: — Давайте пойдём. Мы немного мешаем. Тома не сообщил родителям о том, что приедет встречать их не один, — и о том, что далеко не на автобусе, решает тоже не сообщать. С ощущением, что первый этап долгой месячной пытки сильнейшим давлением прошёл довольно… неплохо, Тома уводит их наружу, где по-прежнему льёт как из ведра. А по дороге всё равно получает от мамы обвинительное, шёпотом обронённое: — Ты не говорил, что приедешь с парнем. — Я только час назад сам об этом узнал, — таким же шёпотом признаётся Тома. Мама хмурится, будто собираясь зачитать ему лекцию о том, как это некрасиво — заставлять другого человека в четыре утра ехать на другой конец города, просто чтобы постоять рядом и отконвоировать пару метров один чемодан, но как будто Тома не в курсе. — Мам, Аято… сам так решил. В таких вещах он не особо спрашивает моего мнения. — Что ж, милый, значит, тебе очень повезло. Он хороший. Сейчас, мрачно думает Тома в дверях терминала, станет ещё лучше. Вся сцена дефилирования Аято через парковку к треклятому чёрному мерседесу выглядит как что-то из роял-эстетики — и плевать, что он в обычной джинсовке, а не в царской мантии и при короне. Уже возле машины мама сбивается с шага, открывая рот для чего-то явно осуждающего, но когда с вежливым поклоном чемодан у неё из рук молча забирает водитель Аято… кажется, передумывает. — Залезай, — командует Аято, подталкивая Тому в спину, — я сяду на переднее. Тома, уже даже не ища в себе сил к сопротивлению, кивает. — Ты как? — Ещё жив, как видишь, — Аято усмехается. — И пока обошлись без странных прозвищ. Тома смотрит ему прямо в глаза — только глаза и выдают, как на самом деле напряжено его тело, к которому у Томы пока нет возможности прикоснуться. Из-за занятых рук у него нет ещё и возможности раскрыть зонт, так что с обоих стекает прямо на лица, и он машинально проходится языком по губам, слизывая солёные капли. Целоваться при родителях Тома ещё не готов. Но вот на благодарный взгляд вполне способен. — Спасибо, — шепчет самыми губами, — ты… — Я хороший, слышал. Поехали уже, отец расстроится, если на кожаных сиденьях будет слишком много воды. …вот так Тома оказывается зажат по центру между собственными родителями на заднем сиденье ужасно дорогой, если вы забыли, машины Аято, пока сам Аято вбивает в навигатор адрес квартиры. Никто не говорит ни слова до тех пор, пока они не выезжают с парковки — только тогда мама осторожно, одними губами интересуется: — Милый, ты уверен, что связался не с японской мафией?.. Тома отделывается смешком и подмигиванием Аято с переднего сиденья.

~

Кажется, он начинает ревновать. И на то, чтобы это в себе открыть, у него уходит ровно десять минут в своей новой должности самого социально неловкого — за исключением водителя — человека в этой машине. Потому что родители начинают обсуждать, как изменился город с их последнего приезда, Аято удивляется, что они уже были в Токио, и между ними завязывается такой оживлённый диалог с вкраплениями вырезок из путеводителя, что Тома… даже начинает чувствовать себя немного лишним. Какого чёрта, думает он несчастно, это ведь мои родители, это мой парень, здесь из чужого только этот мерседес, ну так почему- Он приходит к одному-единственному выводу, который оправдывает сразу обе стороны: Аято слишком старается произвести впечатление, а родители слишком легко впечатляются. Но счастливее его этот факт не делает. Интересно, прикидывает Тома, пока они петляют по улицам Токио, сколько времени у них уйдёт, прежде чем начнётся пересказ дурацких историй из его детства или демонстрация фотографий в пелёнках. К счастью, приезжают они («О, вы выбрали чудесный район», — поёт Аято с улыбкой) быстрее, чем разговор успевает хотя бы приблизиться к критической точке невозврата, после которой Тома обязан был бы выпрыгнуть из машины прямо на ходу. — Мне проводить вас? — галантно интересуется Аято вполоборота. Мама только отмахивается: — Пустяки, вещи не тяжёлые. Мы и так не знаем, как благодарить за такой первоклассный сервис. — Не нужно меня благодарить! Тома столько про вас рассказывал, я очень рад познакомиться лично… Томе, который столько про них рассказывал и теперь думает, что зря, сводит зубы. На выбирающихся из машины родителей он смотрит абсолютно обвинительно: вы не забыли, так и кричит, он очень надеется, его взгляд, кто здесь вообще ваш сын? Аято всё-таки помогает выгрузить ворох чемоданов из багажника, мимоходом интересуется, не нужно ли ещё и поработать сверх этого переводчиком, «потому что у нас договоры аренды составляются так, что мы сами с трудом разбираемся»… но он, начинает казаться Томе, теперь просто тянет время. До момента, как Тому придётся отпустить, а самому вернуться в общежитие — грустно смотреть в окно, нюхать подушку и чем-он-там-ещё-занимается-в-одиночестве. Но мама решает проблему Аято за него. — Мы просто на правах семьи украдём его на пару минут, хорошо? — уже с порога кричит она вслед Аято, который так и поднимает брови. — Боюсь, этот перелёт до конца отпуска не поднимет меня с кровати… Пойдём, милый, второй этаж. Тома оборачивается на Аято, который под дождём обретает вид какого-то побитого котёнка. Одними губами, на японском обещает: — Я ненадолго, не переживай, — и влетает в дверь. Что ж, значит, до конца августа его родители будут жить здесь. В апартаментах в типичном двухэтажном домике на западный манер. Со вздохом, полным облегчения, мама отпирает кодовый замок и сгружает сумки прямо на пол. Пока она протаскивает отца по всей квартире, оценивая состояние кроватей, полок и техники, Тома бестолково пялится на жёлтый чемодан, раздумывая, зачем его вообще украли. И только когда мама с заговорщической улыбкой кладёт руки ему на плечи, понимает. Неловкий Разговор О Первом Впечатлении От Его Парня. Третий этап. — Он просто замечательный, — безо всяких предисловий говорит мама. Тома несчастно вздыхает: да, он знает, но ведь чувство стыда никуда не денется, пока всё это не закончится. — Я не имею ни малейшего понятия, как ты его заполучил, но его английский, его манеры — не смотри на меня так грустно, я догадываюсь, что он старался ради нас… Тома всё-таки давит улыбку: — Видимо, у него получилось. Я даже ревновать начал. — Кого к кому? — со смешком поддевает мама. — Милый, каждый раз, когда вы друг на друга смотрите… я от твоего отца всего раз в жизни дождалась такого взгляда, это было, когда он увидел меня в свадебном платье. — Я вас слышу! — кричит отец из ванной. — И это абсолютная неправда! Мама надувает губы и пожимает плечами: ну, и кому из нас ты больше веришь. А потом ласково, так, что Тома почти чувствует, как капли дождя под этим теплом испаряются с кожи, приглаживает его встрёпанные волосы. — И эта машина… Милый, ты точно уверен, что он не… — Мам, — вздыхает Тома, — Аято не из мафии. У него просто… очень богатые родители. — Ты с ними знаком? Тома молча качает головой, надеясь, что дрогнувшей улыбки на лице будет достаточно, чтобы мама поняла и не углублялась в больную тему слишком далеко. Не знаком. И, скорее всего, никогда не познакомится. Не то чтобы этот факт для Томы невероятно важен, особенно сейчас, просто… теперь он вполне может представить, каково Аято сравнивать свою семью с его. Что-что, а эмпатия Тому никогда до добра не доводила. — Что ж, милый, — мама вдруг кусает губу. Тома успел забыть, от кого у него эта привычка. — Я… наверное, я всё-таки должна сказать, хорошо? Предупредить. Я же всё-таки твоя мать. Тома сглатывает. После слов «я же всё-таки твоя мать» обычно начинается что-то, от чего ему потом становится не то чтобы очень хорошо. — Не совсем в деньгах дело, но, я думаю, ты поймёшь. Брать что-то от человека с такой отдачей и ничего не давать взамен… бывает немного опасно. В один момент можно обнаружить, что брать уже нечего, и тогда случается то, что называют, — она смотрит на Тому с жалостью, будто ей самой не хочется говорить, — расставанием. Так что просто… убедись, что тебе тоже есть что отдавать, хорошо? Мама мягко сжимает его плечи, но в чувство Тому это не приводит: он смотрит на неё пустым взглядом, пока в голове так и вертятся и собственные переживания, и теперь ещё это. Каким-то образом, не зная почти ничего об их отношениях — но зато, надо полагать, зная достаточно о самом Томе, — мама попадает в одну из самых болезненных точек. В то, что в его голове всё так или иначе упирается в «я его не заслуживаю». Кажется, мама сама понимает, что к такому серьёзному разговору слёту Тома был не готов. Потому что едва улыбается: — Ты ведь ещё помнишь рецепт бананового пирога, который мы готовим по праздникам? — Тома медленно кивает, силясь проложить логическую цепочку от пирога к… тому, что было буквально минуту назад. — Начни, например, с этого. И обязательно пригласи Аято на ужин, думаю, к среде мы вполне оправимся… — Хорошо, мам. Потому что — что ещё он может ответить, когда в голове так возмутительно пусто. И когда эту пустоту не забивает даже перспектива вместе ужинать. — Тогда беги. Вам обоим тоже не мешало бы отоспаться, на тебе совсем лица нет, а тут я со своими серьёзными разговорами… Выходя из квартиры с целым ворохом благодарностей за встречу, которые нужно передать Аято вместе с приглашением на ужин — вот он обрадуется, — Тома испытывает горячее желание вынуть из себя мозг и внимательно, по кусочкам изучить под микроскопом. Он ожидал от встречи с родителями чего угодно, но… точно не этого. «Убедись, что тебе тоже есть что отдавать». Что ему отдавать, кроме самого себя? Аято, так и стоящий на улице с его, Томы, зонтом, выглядит как курильщик в завязке, которому сейчас очень хочется достать сигарету. Тома невесело усмехается: ну, вот, теперь у них одно прибитое чувство на двоих, а с прилёта родителей не прошло и часа. Аято улыбается, но как-то через силу. Вот теперь, понимает Тома, ныряя к нему под зонт, теперь он действительно нервничает. «Замедленная реакция» во всей своей красе. — Ну? — тоном человека, который ждёт своей очереди на экзамен, спрашивает Аято. — Что сказали? — Что ты замечательный, — Тома отзеркаливает улыбку. О том, почему у него такое лицо, говорить не будем. — Пригласили на ужин. Пару дней они отсыпаются, а вот на среду ничего не планируй. На губах Аято — моментально скисшая улыбка. В глазах — абсолютное недоверие. — На ужин?.. — На ужин. В среду. — О боже, — он убито вздыхает, накрывая лицо ладонью, — как-то слишком быстро, я от сегодняшнего буду ещё неделю отходить… — Эй, — Тома порывается взять его лицо в ладони, но быстро вспоминает, что в машине ещё остался кое-кто, кому не следовало бы про них знать. Ограничивается тем, что под предлогом отобрать зонт на мгновение сжимает его пальцы. — Ты хотел им понравиться — и понравился. Делай с этим фактом что хочешь, но… — Для тебя это важно. Так и не найдясь с ответом, Тома кивает. И Аято — в который уже раз, шепчет въедливый кусок мозга, тот самый, который Томе нужно рассмотреть под микроскопом особенно тщательно — просто… принимает это как аксиому. — Ладно, — соглашается Аято со вздохом, — ужин так ужин. А теперь домой, я собираюсь проспать ближайшие часов пятнадцать… Уже в машине, когда Тома разглядывает мокрый зонт в ногах и пытается обдумать всю входящую информацию, он всё-таки вспоминает хоть что-то дельное. И, тыча Аято в колено, чтобы привлечь внимание, с улыбкой спрашивает: — Магазины уже открыты? Мне нужны бананы.

~

Тома уверен, что проведёт весь август именно так: со сбитым напрочь режимом, просыпаясь с закатом и идя с самим собой на шантаж, чтобы хотя бы встать. Больше о родителях они не разговаривают, но вряд ли потому что тема откровенно странная — скорее после бессонной ночи не остаётся сил. Аято даже не интересуется, зачем Томе чёртовы бананы. Его поднимает только запах — в шесть часов вечера, когда сам Тома принимается копошиться на кухне. О том, что Аято проснулся, сигнализируют его горячие ладони, которыми он обнимает Тому со спины, и сонный поцелуй в шею. — Ты ещё здесь, — бормочет Аято, прерываясь на зевок, — а я уже боялся… Тома, который за последнее время неплохо осваивает навык готовки с вечно любопытным прицепом у себя за спиной, оборачивается с улыбкой: — Чего боялся? — Не знаю. Мне снилось, что твои родители врываются в комнату и забирают тебя с кровати домой в одних трусах, — Тома прямо кожей чувствует, как по телу Аято проходит дрожь — не то от натурального смеха, не то от убедительного страха. — И после этого они думают, что в мафии на самом деле состою я… Тома тихо фыркает в миску с творогом. — Твой водитель носит пиджак с галстуком, а в мерседесе тонированные стёкла, что им ещё думать? — Что я просто очень симпатичный и очень богатый парень, который отхватил себе самую лучшую часть от всей Великобритании? — Аято суёт нос Томе за плечо и раньше, чем он хотя бы откроет рот, без предупреждения макает палец в творог. — Что готовишь? Глядя на то, как Аято отправляет палец в рот, Тома немного забывает, что он вообще что-то готовит. — Сюрприз, — отделывается он хитрой улыбкой. — Небольшая благодарность за аэропорт. — И ты туда же? Я уже сказал, что меня не надо… Тома разворачивается к Аято лицом. И перехватывает руку, которая снова тянется к творогу. По всей видимости, время для ещё одного серьёзного разговора. — Слушайте внимательно, господин Камисато, я не буду повторять, — у Аято дёргаются брови, на лицо наползает маска безграничного удивления. Довольный уже этим, Тома смело, как ему хочется надеяться, продолжает: — Да, возможно, я не настолько богатый, чтобы ездить по Токио с личным водителем. Да, возможно, я не настолько талантливый, чтобы сочинять песни своему парню, а потом исполнять их на гигантском стадионе. Да, возможно, я… не Камисато Аято, ладно? Я просто Тома, человек, у которого из всех достоинств только редкий цвет глаз, британский акцент и умение готовить, но я тоже хочу… делать что-то, за что ты будешь меня любить, — брови Аято поднимаются ещё выше, Тома тычет пальцем ему в грудь. — И если я хочу сказать тебе спасибо за то, что ты поехал со мной в аэропорт, я это сделаю, как умею, ясно тебе? Тома переводит дух. Аято медленно моргает. — Я просто спросил, что ты готовишь, а нарвался на целую лекцию… — Банановый пирог. Я готовлю банановый пирог. Штука в том, что какая-то часть мозга Томы, может, и отторгает Аято своим мешающим жить «ты не представляешь из себя ничего особенного, ты его не заслужил» — но у него есть и другие извилины в голове. Извилины, которые подарила ему Ёимия за всё время переваривания их с Аято отношений. (и о которых ещё раз напомнила голосовыми на полчаса, когда Тома только встал с кровати и вспомнил об обещании рассказать, как прошло с родителями) И эти самые извилины готовы цепляться за Аято, как колючки, у которых тоже есть гордость. Вот когда они перехватывают контроль над мозгом — тогда Тома готов хоть прыгать с крыши, но заставить Аято поверить, что тот провернул всю свою аферу с репетиторством не зазря. Фраза Казухи про «любишь — докажи, что тебя тоже можно любить» пусть и появляется в мозгу Томы скорее как кошмарное напоминание о том дне, когда он буквально наорал на самого пугающего человека в своей жизни… но всё-таки тоже ставит кое-что на места. Тома докажет. Даже если доказательством будет обычный банановый пирог. Правда, его смелость испаряется так же быстро, как и появляется — стоило ожидать, она обычно не задерживается надолго. Он уже отворачивается назад к миске с пока ещё достаточным запасом творога… но Аято мягко удерживает его за плечо. — Эй, — и улыбается, — не знаю, что это за всплески тревожности с утра пораньше… — Сейчас шесть вечера? — Абсолютно неважно. Но раз уж так… — Аято медлит. И начинает откуда-то слишком издалека: — Ты же помнишь конференцию? Как я просто отвратительно попался на своём английском и ты, злой, как Гордон Рамзи в расцвете карьеры, на меня наорал? Кажется, у Томы сегодня неважно с логическими цепочками. Сначала пирог, теперь Гордон Рамзи. Он скептически щурится: — Я на тебя не орал. — Конечно, — Аято ласково усмехается тоном «верь в это, если хочешь». Солнечные блики так красиво играют на его макушке, Тома будет смотреть на них, а не на эту улыбку, которая заставляет живот сводиться от непонятного… чего-то. — Но я это к чему: помнишь, как ты сказал мне, что тебя не надо покупать? Что ты со мной не из-за денег, вот это вот всё? Вопрос явно не риторический. Аято за руку подтягивает его ещё ближе, так, чтобы Тома упирался своей грудью в его. Блики, смотри на блики. — Допустим, помню. — «Допустим», — передразнивает Аято. — Ладно, давай тогда я слово в слово повторю тебе всё остальное, потому что применить это по отношению к себе ты явно не можешь… — Тома открывает было рот для чего-то обиженного, но Аято затыкает его коротким поцелуем. И вдруг переходит на английский, чтобы воспроизвести цитату в оригинале: — «Ты понравился мне, потому что это ты». Тогда это немного поставило мне мозги на место, но… оно и в обратную сторону работает. Понимаешь, что я пытаюсь сказать? «…не за то, что платил за репетиторство по ставке топ-менеджера, и не за то, что дурацкий баблти теперь будет ассоциироваться у меня только с тобой. Ты понравился мне, потому что это ты. Авантюрный, хитрый, упрямый, талантливый, с ужасным чувством юмора и шилом в заднице». Да, кажется, Тома понимает. Аято ловит этот проблеск сознания на его растерянном лице — улыбается так, будто сам сейчас начнёт объяснять ему разницу между артиклями и как на слух отличить корень от маршрута. — Вот так просто, да. Тебе не надо ничего делать, потому что я уже тебя люблю. И за цвет глаз, и за британский акцент, и за умение готовить, и за те вещи, которых ты не видишь, зато вижу я. Расширенную версию списка, — Аято очаровательно морщит лоб, — я тебе уже, кажется, зачитывал, но проблемы с самооценкой по щелчку не решаются. Поработаем над этим. Он вдруг поднимает руку, и в тот момент, когда Тома думает, что она сейчас окажется где-нибудь на его лице или в волосах… Аято перегибается через него и цепляет на палец творог из миски. — Хотя банановый пирог как ещё одна положительная черта твоего характера звучит очень соблазни… — Так, стоять! Тома не успевает задуматься — Аято в очередной раз лишает его способности думать в принципе. Поэтому он действует на чистых инстинктах. Просто перехватывает Аято за запястье. И просто отправляет его палец себе в рот. Округлённые глаза и полнейший шок на лице становятся для Томы достаточной наградой после такой откровенно бессмысленной жертвы. Он слизывает остатки творога так старательно, словно не за его спиной стоит полная миска, а когда наконец разжимает хватку, рука Аято просто повисает в воздухе. А сам он неловко прочищает горло: — Я… немного не по теме фуд-фетишей, но если тебя это заводит… — Ты получишь этот пирог только в готовом виде. Никакого творога. Никакого теста. Никакой кремовой начинки. И никаких, — игнорируя слово «заводит», Тома задвигает собой разделочную доску с упорством героя, бросающегося под пулю, — бананов. Лицо у Аято моментально становится несчастным. — О нет, только не бананы. — Именно они. — Ну, пожалуйста… — Нет. — Я передумал. Не так уж сильно я тебя люблю. — Скажешь это через час, когда он начнёт пахнуть на всю комнату и я съем его в одиночку, — Тома горделиво выпрямляется, ничуть не уязвлённый тем, что Аято просто по-мальчишески показывает ему язык. — Будешь на коленях умолять, чтобы я поделился. А вот теперь лицо у Аято явно сомневающееся. Что-то не так с фразой «на коленях» или… — Я не думал, что до этого дойдёт, но я скажу, ладно? — Тома вопросительно кивает, и Аято возвращается к японскому. Его глаза выражают чуть ли не вселенское страдание. — Пожалуйста… никакого приказного тона на английском. Иначе свой пирог ты сегодня вообще не приготовишь. С исчезающими за чёлкой бровями Тома выдавливает какой-то звук, который сам не может идентифицировать. А Аято просто… разворачивается. Подхватывает со стула футболку. И уходит. Оставляя Тому посреди комнаты с этой не совсем помогающей жить информацией. — Так, стой! Куда ты пошёл? Что ты собрался делать в душе? Аято! Никто ему так и не отвечает. Скрежеща зубами и бубня себе под нос ругательства, Тома отворачивается к тому, что ему оставили, — доске с бананами, миске творога, утыканной следами от пальцев, и хотя бы попытке что-то приготовить.